Неистовство влюбленных

Люблю и словно не люблю, И без ума, и в разуме. Анакреонт Теосский, VI–V вв. до н.э.       В дом Демократа залетела стая воробьев. Юркие мелкие пташки бились о стены, пищали и врезались в людей. Аристократы с Хиоса ловили птиц раскрытыми ладонями, наступали друг другу на ноги и толкались, как овцы в загоне.       Каллистрат наблюдал за ними, приоткрыв рот, то ли хотел дать совет, то ли посмеяться. Руки его от плеч до кистей были увешаны венками из лент для следующей сцены. Ленты спадали на пол и колыхались от переполоха. Испуганные воробьи запутались в этих лентах. Каллистрат закрутился на месте. Алкивиад и Аристофан одновременно оказались рядом и бросились перетряхивать венки. В суматохе Аристофан не понял, кто наступил ему на ногу и заехал локтем под ребра.       Наконец птиц прогнали, и Каллистрат смог надеть венки на актеров.       Во второй половине комедии Аристофана его герой Дикеополь пожинал плоды мира — пировал, тискал девок и торговал на рынке с кем хотел. В сцене первого из пиров десяток рабов изображали семью и слуг Дикеополя, с которыми он отправлялся праздновать Дионисии. После струнного проигрыша Эвполид затараторил песню, задорно прыгая по залу. Перечислил все колбаски, пирожки и копчености в праздничных корзинах, повеселил пошлыми шутками:              — Неси корзину, дочь, гляди красавицей.       Держись смелей. Как счастлив тот, которому       Женой ты будешь и щенят наделаешь,       Чтобы, как ты, под утро воздух портили.       Иди вперед. Смотри, не будь разинею:       В толпе стянуть недолго драгоценности.              Конн откупорил мех с вином, глотнул и передал Алкивиаду, а сам принялся, улыбаясь, отбивать ритм ногой. Музыку для этой песни Конн написал за две ночи. Было в ней что-то от боевых гимнов и шутливых деревенских напевов, которыми развлекали заводилы праздничное шествие от Афин до Элевсина.       — Эй, люди, фалл повыше поднимите вы! Идите позади, корзиноносцы, — Эвполид маршировал на месте, высоко поднимая колени. — А я — за вами, с песнею фаллической. А ты, жена, ты с крыши на меня гляди!       Мех с вином попал в руки Аригнота. Его брат Арифрад шепнул ему что-то, когда он делал глоток, и Аригнот прыснул, залив свой плащ и хитон. Конн и Алкивиад переглянулись. Каллистрат захлопал в ладоши.       — Фалес, приятель Вакха ты! Любитель кутежей ночных. И мальчиков, и женщин! — Эвполид закрутился волчком. — Шесть лет прошло. И вот опять тебе молюсь, вернувшись в дом. Мир заключил я для себя. Довольно горя, хватит битв! Ламахи надоели! Во много раз приятней Фалес, Фалес…       — Фалес, Фалес, — Конн поднял мех с вином, как чашу.       — Фалес, Фалес, — поддакнули Аригнот и Арифрад.       — Во много раз приятнее, о Фалес, Фалес, — пел Эвполид, а рабы носились вокруг него, прыгая и махая руками, — застать в лесу за кражею валежника рабыню молодую, фракиянку. Схватить ее, поднять ее и повалить на землю… О Фалес, Фалес.       — О Фалес, Фалес! — пробасил Конн, по бороде его текло вино. Каллистрат раскачивался из стороны в сторону. День был длинным, и музыканты, и рабы выложились на репетиции по полной и превзошли сами себя.       — О Фалес, Фалес, — подключился Алкивиад и, перехватив руку раба, повел его по кругу.       Хиосцы быстро вспомнили привычные праздничные хороводы — переплели пальцы, образовали цепь и понеслись вокруг воображаемого, несуществующего алтаря. Алкивиад поднимал колени не хуже Эвполида. При этом не забывал задавать ритм танца, то нырял вперед и ускорялся, то замедлялся, чтобы потянуться к потолку и попрыгать. Какой актер пропадает, Аристофан засмеялся.       — Пируй же, друг! — Эвполид вцепился в плечи Алкивиада, стараясь удержать его на месте. — Опохмелишься утром ты, хлебнув из чаши мира многолетнего! А щит в дыму над очагом висит пускай.       Алкивиад выкрутился и поднырнул под правую руку Эвполида.       — О Фалес! Фалес! — Конн приобнял Каллистрата, и дальше они затянули вместе: — Приятель Вакха. Любителей кутежей ночных!       — И мальчиков! И женщин! — Алкивиад, Эвполид и хиосцы орали во всю глотку.       На шум примчались рабы, отдыхавшие во дворе. Двое влетели в зал и замерли, широко улыбаясь, но не отваживаясь присоединиться к веселью. Остальные шептались и обнимались в дверях. Кифаристы, братья Аригнот и Арифрад, захмелели и поддержали пение тонкими, как у женщин, голосами. Конн подмигнул Аристофану. В очередном прыжке Алкивиад поднял руки, плащ сбился на спину. Аристофан увидел золотой пушок у него под мышками.       — Рабыню молодую, фракиянку, схватить ее!       — Поднять ее!       — И повалить на землю… — Эвполид в прыжке достал до потолка.       Обдав Аристофана запахом имбиря, Алкивиад пронесся мимо, схватил за руки маявшихся в дверях рабов и увлек их во двор. В коридоре громыхнуло, словно кто-то упал, следом за шумом раздался смех. Каллистрат взял за руку Аристофана, а сам прицепился к плащу Эвполида. За их спинами басил Конн и плакали кифары, когда они вышли во двор.       Рабы Алкивиада, скифы, ворочали на огромной жаровне лепешки, овощи, ломтики мяса и сосиски. Запах еды опьянил голодного Аристофана. Отплясав три круга вокруг жаровни, он забрал у Конна мех с вином. Зажмурился, выпил, посмотрел на звездное небо. Через забор заглянул сосед, удивляясь пирушке в пустующем доме. Ему тоже налили вина. Амфору вытащили из погреба за домом. Когда рабы Алкивиада успели ее принести? Или она осталась здесь от хозяина? Ждала, когда он вернется?       — Попробуй колбаски, — Каллистрат протянул Аристофану маленький вертел.       — Полей их медом! — Алкивиад оказался рядом, облизнулся, блеснул глазами. Ветер откинул назад его волосы.       — У тебя проколото ухо? — Аристофан снова вдыхал исходящий от него запах имбиря.       Алкивиад кивнул, хотел что-то сказать, ответить, но Эвполид ворвался между ними. Схватил Алкивиада за плечи.       — У меня идея! Я знаю, о чем будет моя следующая пьеса! Я напишу об осаде Потидеи! О Формионе! Войне! И Дионисе! — Аристофану показалось или Эвполид понизил голос? — О прекрасном юном боге удовольствий, которого Формион обучает военной жизни. Ты же поможешь мне, Алкивиад? Расскажешь, как было там, под стенами Потидеи? Что вы ели, что пили. Как спасались от холода. Где добывали еду…       — Ох, Эвполид, от твоих слов моя сосиска с медом запахла тухлой солониной из солдатского пайка, — Аристофан толкнул друга плечом. — О солдатской жизни ты можешь расспросить любого, незачем портить сегодняшний вечер.       Но Эвполид не желал его слушать.       — Ты и правда служил гоплитом? Доспехи натирали плечи? Кто столовался с тобой? С кем ты спал в палатке? Ты строил укрепления? Осадные стены? Тараны? Чем работал? Лопатой? Пилой или молотком?       Он придвинулся к Алкивиаду ближе. То задавал вопросы, то шутил. Аристофану захотелось его ударить, толкнуть на жаровню. Ответные улыбки Алкивиада и шутки и вовсе казались отвратительно грязными. С той же показной сияющей искренностью он улыбался недавно в Керамике Аристофану.       И только когда Аристофан выпил третью чашу неразбавленного вина, он понял, что ревнует. Он хотел бы посмеяться над собой. Но, прислушиваясь к воркованию Эвполида и Алкивиада, не нашел в себе сил для веселья.       Как он угодил в эту ловушку? Как позволил себе настолько распуститься, стать глупым, беспечным и зависимым от улыбок Алкивиада?       А еще Аристофана ранило, обижало и злило, как легко Эвполид отодвинул его в сторону и перестал замечать. А ведь они были как братья, понимали друг друга с полуслова, смеялись над одними и теми же шутками, высказывали одновременно одни и те же мысли и показывали друг другу свои незаконченные тексты. И что в Алкивиаде такого особенного, что все к нему тянутся? Он красив, знатен и богат. Будь проклято преклонение эллинов перед красотой. Что ни бог, то красавец, что ни красавец, то богоподобный.

***

      Когда на платанах появились первые желтые листья, когда кончики трав на холме Мунихии засохли, а торговки на агоре стали продавать прозрачный мед, в дом Демократа во время репетиций заглянули трое приятелей Алкивиада. По плащам и пуговицам — аристократы и богачи. Красивые, ухоженные, лоснящиеся от масла. Алкивиад и Конн приветствовали их объятиями. От Конна Аристофан узнал имена гостей. Мальчишку со вздернутым носом и огромными глазами звали Хармид. Мужа с седыми прядями в черных кудрях — Андонкид. Критий, причесанный и выбритый по последней моде в подражание мидийским царям — гладкие щеки до уголков губ, тонко общипанная борода и усы, — был ровесником Алкивиада. Судя по затянувшимся объятиям — и другом. Старым другом. Когда ему представили авторов комедии, актеров и хоревтов, Критий смерил их беглым взглядом и быстро отвернулся. Аристофан и сам не понял, что раздражает его больше: невнимательность Крития к авторам и актерам или его близость к Алкивиаду. Мальчишка Хармид, наоборот, заинтересовался постановкой, пристал с вопросами к Эвполиду и Аристофану. Сияющие глаза, ломкий, меняющийся голос. Хармид хотел узнать всё: кто главный герой, чем занят, будут ли драка и гетеры, пирующие и стратеги. Мальчишка выглядел смышленым и забавно морщил нос, когда смеялся. Андонкид же привалился к стене около Конна и погрузился в воспоминания. Аристофан привык воспринимать Конна как вечно пьяного тучного кифадера. А Андонкид помнил его воином. Вместе они ходили в Беотию. Конн был не просто флейтистом, трубившим атаку, а таксиархом, командовавшим гоплитами своей филы. После битвы Конн получил за смелость венок из мирта и доспехи врага.       Пока Аристофан с приоткрытым ртом представлял себе Конна выстраивающим гоплитов в фалангу на поле боя, Критий и Алкивиад вышли из дома в сад. Каллистрат возобновил репетицию, разбил хор на две группы, поставил друг против друга. Когда Каллистрат дирижировал, он вставал на носки. Вряд ли он сам это замечал, настолько был сосредоточен на том, чтобы вовремя раскрыть ладони, повелевая петь, и к месту сжать кулаки, приказывая замолчать. Хиосцы следили за его руками, как за падающей звездой. В эти мгновения скрюченные артритом Каллистрата пальцы превращались в стрелы муз.       Аристофан выскользнул на улицу. Рабы Алкивиада жарили голубей, поливая их то медом, то вином. День выдался безветренным, и запах мяса с медом и ягодами загустел, после первого вдоха поселился в горле. Алкивиад и Критий стояли под яблоней. Старой и мертвой, такие увидишь только в заброшенных садах.       Аристофан наклонился над колодцем. Сколько раз в жизни он подслушивал чужие разговоры, но никогда у него так не горели щеки. Вода в колодце пахла плесенью, но источала прохладу. Каменный зев усилил эхо голосов.       — Эвфилет вчера зажарил фазанов, пригласил танцовщиц и музыкантов. Он очень расстроился, что ты не пришел.       — Я подалю ему щенка от моего Тесея! — голос Алкивиада звучал мягко и усыпляюще. — Помнишь, весной я свел Тесея с лучшей охотницей Пилиламппа? Она клупная и бесстлашная. Месяц назад появились щенки.       Никогда прежде Аристофан не слышал, чтобы Алкивиад так часто картавил. Да и речь его была сейчас намного быстрей, чем обычно. Должно быть, они были с Критием близкими друзьями, раз он позволил себе так расслабиться.       — Андонкид говорит, что видел тебя в Пирее вчера.       — У Саламбкхо был день лождения, — за словами угадывалась улыбка. Сладкая и довольная. — Ты же помнишь, как она танцует? Когда она ходит по твоей спине ногами, ты стонешь, как флейта. Я не мог не пойти на ее плаздник.       — И что, она довела тебя до стонов? — хохотнул Критий.       — Она меня, и я ее, — шепот Алкивиада звучал настолько искушающе, что у Аристофана волосы на затылке встали дыбом.       Аристофан снова омыл лицо холодной водой. На поверхности ее покачивалось небо, по-осеннему бесцветное.       — Мы решили проголосовать за предложение Никия завтра на собрании.       — Он хочет взять Миной? — В голосе Алкивиада Аристофану почудились беспечность и веселье.       — Да, этот остров важен со стратегической точки зрения. Он близко к Мегарам и к Пелопоннесу. С него хорошо просматривается море. Если поставим башни на Миное, сможем видеть, как коринфцы перетаскивают свои корабли через Истмийский перешеек.       — А еще на Миное залежи соли.       — Ты поддержишь нас?       Вздох. Треск сломанной ветки. Смешок? Аристофан не услышал, что Алкивиад ответил.       Перед лицом Аристофана по каменной стене ползали мокрицы. Перебирали лапками. Протискивались в щели. Судя по тому, что Аристофан сейчас услышал, в доме Эвилета собиралась гетерия, а Критий был одним из ее членов. Алкивиад тоже принадлежал к этой гетерии? Иначе зачем его пригласили на пир-попойку? Таких обществ развелось в Афинах множество. Даже Каллистрат ходил на собрание гетерии вместе с Кратином и десятком старых, выживших из ума поэтов и актеров. По большей части они пили и жаловались на жизнь и редко договаривались о голосовании. Интересы их не простирались дальше докимасий, народных собраний, где проверяли, достоин ли избранный жребием кандидат занять ту или иную должность. Каллистрат и его друзья по гетерии обычно сговаривались голосовать против своих недругов, тех, кто им однажды насолил так или иначе. Критий и его гетерия собирали сторонников, чтобы голосовать за новый военный поход.       Аристофан сплюнул горькую слюну. Когда он поднял голову, солнце его почти ослепило.       — Зачем тебе это? — Критий говорил с Алкивиадом, но пялился на Аристофана. — Вся эта возня и траты на театр? Ты так сильно хочешь выиграть треножник на Ленеях и поставить его со своим именем у всех на виду на улице Треножников?       Алкивиад улыбнулся Аристофану. Едва заметно, уголком губ, будто думал в этот момент о чем угодно, только не о треножниках.       Скифы топтались около жаровни, раздували угли, отбрасывая тени под ноги Аристофану. В доме голоса состязались с бренчанием кифар.       — Что толку в одном треножнике, когда у Никия их уже одиннадцать? Каждый раз, когда он исполняет хорегию, судьи признают купленные им декорации и костюмы самыми роскошными. Иначе и быть не может, ведь он получает деньги с Лаврентийских рудников, а еще сдает рабов в аренду. В состязании хорегов тебе никогда не превзойти его и не добиться его славы.       — Мне незачем пускать пыль в глаза афинянам золотыми мостами и венками, у меня есть гений.       — Гений? — Критий усмехнулся небу и отмахнулся от пчел, слетевшихся на его намасленные благовониями волосы и бороду. — Я вижу всего лишь мальчишку с гусиной кожей.       Аристофан не слышал этой насмешки с тех пор, как покинул Родос. Его кожа и правда покрывалась пупырышками от малейшего дуновения ветра и зимой, и летом.       — Когда услышишь его стихи, ты и сам покроешься гусиной кожей.       — Он действительно так хорош? — Критий повернул лицо к Алкивиаду. Всего лишь поворот головы, и гармония разрушилась. Критий принадлежал к той породе двуликих людей, что в фас выглядели красавцами, а в профиль — уродцами. Скошенный мягкий подбородок Крития в сочетании с вытянутой, будто ее искусала собака, нижней губой смотрелся до смешного отвратительно.       — О, да. После Леней его песни будут петь на попойках, в походах и во время элевсинских шествий.       Аристофан сглотнул. Критий повернулся и снова превратился в красавца. Ухоженного блестящего аристократа.       — Тогда я безумно рад, что тебе удалось найти своего поэта. Надеюсь, он будет для тебя, как Фриних для Фемистокла, Эсхил для Перикла. Софокл для Кимона. Пиндар для Гиерона.       Аристофан мотнул головой. Фриних написал «Фракиянок», чтобы напомнить народу о победе Фемистокла на Саламине. Юный Перикл из хорега Эсхила стал его другом; поддерживая воинственные планы Перикла и амбиции Афин, Эсхил написал «Орестею» и «Просительниц». Софокл воспевал Кимона, уподобляя его Тесею. Пиндар восхищался богатством тирана Сиракуз. Аналогия Крития была слишком явной. Он представил Алкивиада тираном, великим стратегом и первым гражданином. А Аристофана записал в его придворные поэты. Но Аристофан ненавидит войну и никогда не станет складывать песни воинственным петухам — афинским стратегам. Скорее, он хотел, как Софокл в своем «Царе Эдипе», изобличать ошибки власти. Чума разверзлась, Софокл обвинил в несчастье Афин Перикла. Осознав свое проклятие и вину во всенародном бедствии, Эдип ослепил себя, внимавший Софоклу в театре Диониса народ разжаловал и оштрафовал Перикла.       — Нет, — Алкивиад предвосхитил возражения Аристофана, — он не похож ни на Фриниха, ни на Пиндара. Он неподкупен.       — Тогда надеюсь, у него медовые уста.       — Медовых голосов было много, у моего поэта — жало.       — За это нужно выпить неразбавленного вина в честь Диониса.       Во дворе появился Каллистрат с мальчишкой Хармидом. Каллистрат полез к жаровне, хватал голубиные тушки за лапки, перебрасывал с ладони на ладонь, обжигая пальцы, дул и поплевывал на них. Хармид смотрел на мир вокруг сияющим восторженным взглядом ребенка, ожидающего чуда. Андонкид с Конном в шутку перетягивали мех с вином, будто хотели разломить лепешку.       — Ты только посмотри на это угощение. И мед. И ягоды. И голуби. Нет! Голубки! Крупные, мясистые, самцам и нам на радость. Возьму вот эту, — Конн пританцовывал вокруг жаровни. — А лучше эту. Только не надо медом поливать. Сегодня я желаю соли. И побольше. Натрите тушку солью так, чтобы хрустела на зубах.       Андонкид рассказал ему о Миное, Аристофан опустил голову. Уговорил проголосовать на народном собрании за план Никия? Лицо Конна круглое и улыбчивое. Глаза раскосые, насмешливые и хмельные. Щеки краснее яблок, которые нанизывали скифы на палочки и раздавали рабам из хора вместе с мясом.       Гости едва понадкусывали голубиные ножки и заторопились по делам на агору. У Пританея и у храма Зевса у них были назначены встречи. Рассчитывали до темноты завоевать как можно больше голосов для своего заговора? Аристофан с презрением посмотрел на закрывающиеся за ними ворота. Встретился взглядом с широко распахнутыми глазами Хармида и обернулся к оставшимся. Аристократы с Хиоса расселись у деревьев и вытянули бритые ноги с идеальным загаром. Обнимая кифару, Конн говорил комплименты одному юноше и разглядывал другого. Голос старика набрал силу и превратился в песню. В ней сопляк из знатной хиосской семьи сравнялся с Аполлоном.       Лето закончилось. Медные волосы Алкивиада выгорели до цвета белого песка. Аристофану показалось, что в светлых прядях Алкивиада застрял осенний красный лист. Откуда ему взяться в заброшенном саду с мертвыми деревьями? Словно пытаясь разгадать эту загадку, он подошел к Алкивиаду ближе.       — Зачем ты льстишь мне? — вырвалось само собой.       — Это не лесть, а целебное зелье. — Алкивиад всё еще стоял под яблоней. В тени его глаза и трехдневная медная щетина казались черными.       — По-твоему, я болен? — у Аристофана быстрее забилось сердце.       — Пока нет. Но я хочу подготовить тебя к успеху. После победы на Ленеях тебя ждут похвалы, внимание и зависть. Как только на тебя наденут венок победителя, куда бы ты ни пошел, повсюду за тобой будут виться поклонники. Шептать твое имя. Искать твоего совета и благосклонности. Нести подношения и умолять об услугах. Сочинить песню. Посетить их попойку, свадьбу, поминки.       — Или проголосовать в собрании за их военный поход?       — Или высмеять их недоброжелателя. Или отказавшего им любовника.       — Твои любовники тоже?       — Особенно мои любовники.       — Не ты ли сказал, что я неподкупен?       — Я хотел бы, чтобы ты таким был.       — На Ленеях я могу и проиграть.       — Не можешь, — качнул головой Алкивиад.       Он так уверен? В ком? В Аристофане? Его таланте? В себе? В судьях? Аристофан вспомнил мужчину, которого они встретили в Керамике. Он нахваливал своего сына-борца и просил Алкивиада похлопотать, чтобы мальчишку взяли в священное посольство на Немейские игры. В свете заговора, о котором Аристофан услышал сегодня, эта просьба не казалась такой уж странной. Возможно, Алкивиад мог повлиять на жрецов, отбирающих спортсменов для всеэллинских праздников, возможно, мог повлиять на судей от десяти фил на Ленеях.       Аристофан понимал: нельзя верить ни одному слову Алкивиада. Особенно его похвалам. Но они стояли так близко, и запах имбиря, исходивший от Алкивиада, чувствовался так отчетливо, что Аристофан разучился думать и потерял голову.

***

      Новости о расправе спартанцев над платейцами принесли моряки. Как эпидемию. Так же быстро, как болезнь, новость перекинулась из Пирея в верхний город. Агору охватила горячка гнева.       — Платейцы сдались! Спартанцы обещали им суд! — торговцы забыли о товаре, махали руками и плевались. — Устроили не суд, а издевательство. Они задавали единственный вопрос: какую услугу ты оказал в этой войне Спарте и ее союзникам? Казнили всех, кто не находил ответа.       — В Платеях были афинские граждане! Их казнили первыми. — В руках цирюльника опасно блестела бритва.       Торговец сладостями рассыпал засахаренные орехи. Сапожник сжимал молоток, будто вот-вот ринется в бой.       — Вместе с платейцами были казнены восемьдесят афинских граждан! На суд прибыли пять эфоров из Спарты! Платейцы умоляли спартанцев о помиловании во имя богов и общих могил отцов, погибших во время персидских войн! Но спартанцы убили всех платейских мужчин, а женщин и детей продали в рабство.       — Спартанцы разрушали Платею, чтобы на ее месте построить святилище Гере!       Трое крепышей перевернули прилавок торговца мехом. Втаптывая в грязь заячьи и лисьи шкуры, они обвиняли торговца в том, что он покупал пушнину у фиванцев. Фиванцы напали на Платею три года назад. Проникли в город во время праздника, пытались захватить, а когда их выгнали с позором, позвали спартанцев. Три года осады закончились уничтожением Платеи, единственного союзника Афин в Беотии. Мелькнули кулаки. Трое граждан в хитонах из грубой шерсти бросились разнимать дерущихся. Следившие за порядком скифы и эфебы стояли на ступенях храмов и Пританея, не решаясь вмешиваться без прямого приказа. Мальчишка с подбитым глазом, воспользовавшись беспорядком, украл лисью шкуру и пустился наутек.       — Держите вора! — закричали старики. Молодые засвистели. Те, кто не успел ввязаться в свару, бросились в погоню.       Аристофан стоял шагах в двадцати от прилавка с мехом. Но и его толкнула людская волна.       — Фиванец! — закричали у него за спиной. — Ты родился в Фивах.       Аристофан резко обернулся. Толстяк в желтом платке на кудрявых волосах выставил перед собой руки.       — Свидетель Зевс! Я живу в Афинах двадцать лет.       — А твоя семья осталась в Фивах! Твои родственники, небось, владеют там землей. Принадлежат к гоплитам. И наверняка сидели под стенами Платеи!       — Вся моя семья здесь, в Афинах. Я плачу деньги в афинскую казну, как и вы!       — Твой племянник был под Платеей!       Получив локтем в солнечное сплетение, Аристофан вынужден был отступить. Трое молодых, но уже покрытых шрамами афинян тянули руки к Желтому Платку. Ему на защиту выросла стена из таких же кудрявых, как он, юношей.       — Вот мои сыновья и племянники! — орал он, пока родня отвешивала оплеухи и подзатыльники неудавшимся мстителям.       Свист оглушил Аристофана. Он увидел, как скифы врезаются в толпу и поднимают над головой свои красные бечевки. Люди перед ними расступились.       — Я сражался в Беотии!       — Мой брат погиб в битве при Коронее! Нет подлее народа, чем фиванцы и коринфяне. Из-за них погибла Платея. Из-за жадности фиванцев погибла Платея! — раздавалось то с одной стороны площади, то с другой. — Коринф ненавидит нас. Коринф восстанавливает против нас Спарту! Коринф и Фивы завидуют Афинам. Но Афины им не по зубам, потому они мстят нашим союзникам. Бедная Платея.       — В Платее спартанцы казнили восемьдесят афинских граждан.       — Фиванцы предатели и трусы! Когда афиняне освобождали Элладу от персов, Фивы открыли им ворота!       Прижавшись к стене, Аристофан долго не мог успокоить дыхания.       Как только получилось вздохнуть полной грудью, Аристофан побежал к дому Демократа. Ничего не мог с собой поделать, бежал, словно за ним гналась Ламия. Он и раньше видел, как быстро толпа вспыхивает, видел, как люди заражают друг друга гневом. И каждый раз пугался. К такому нельзя привыкнуть. Люди сливаются, сплавляются в одно и превращаются в огромного голодного зверя.       Огибая телеги, Аристофан пронесся мимо дома лекаря. Над перевернутыми скамейками старики кричали о фиванцах и платейцах, замахиваясь друг на друга посохами.       У ворот дома Демократа Аристофан остановился и усомнился в том, что сегодня состоится репетиция. В городе беспокойно. Хиосцы побоятся ходить среди разгневанной черни. Кифаристы и Конн пойдут обсуждать события в Платее с друзьями: на агору, в портики, в палестры, кабаки.       Что будет с комедией Аристофана? Что, если Конн, Арифронд и Антигон откажутся участвовать в постановке? Испугаются народного гнева. Сочтут, что выступать с такой пьесой слишком опасно. Ненависть к спартанцам сейчас в Афинах сильна, как никогда. Вот уже семь лет, с начала войны, она то вспыхивает, то тлеет, после уничтожения Платеи пламя разгорелось до небес, поджигает пятки Зевсу и легко сожрет каких-то жалких комедиографов.       Аристофан ожидал найти во дворе только Каллистрата, но за воротами его встретил Алкивиад.       — Ну наконец-то. Все тебя заждались. Мы уже подумали, что ты испугался и отплыл на Лодос.       Аристофан ничего не рассказывал ему про Родос. Наверное, Каллистрат. Или Конн. Как же быстро расползаются проклятые слухи.       Алкивиад наклонил голову, вглядываясь в его лицо. Рабы его как ни в чем не бывало месили тесто. Мука налипла на воинские татуировки скифов, застряла в заплетенных в косы волосах. Аристофан рассмеялся.       — Поделишься шуткой? — спросил Алкивиад.       — Нас могут побить за мою комедию.       У колодца двое хиосцев брызгались водой. Под яблоней Каллистрат и Конн растирали больные колени. Тесей, уткнувшись носом в землю, нервно ходил под стенами, будто выслеживал дичь.       — А ты не догадывался об этом, когда писал? — Алкивиад улыбнулся.       — Догадывался, — Аристофан вздернул подбородок. — У меня есть сцена, где моего Дикеополя хотят побить арахняне.       — А, как же, помню. И каково это? Ощущать себя гелоем своей пьесы?       — Лучше, чем быть героем пьесы Эврипида. Если ты понимаешь, о чем я.       — Лучше быть сильным и богатым, чем бедным и больным? — прищурился Алкивиад.       Эвполид вышел из дома и кивнул Аристофану.       Ветер приятно холодил разгоряченную после бега голову. Аристофан решил изменить план репетиции, не советуясь с Каллистратом. Вера в себя пришла неожиданно, как счастье или вдохновение. Если хиосцы, Эвполид, Конн и Алкивиад не покинули его сейчас, они справятся с любой сценой. Аристофану захотелось прогнать финал и триумф Дикеополя. Забавный и простой по смыслу, но сложный технически: актерам предстоит произносить короткие и резкие реплики, быстро, одна за другой и без пауз. Никаких напевов. Только речитатив. Только эмоции. Но не те эмоции, которыми сейчас кипит агора. В агоне Аристофана побеждал мир, а всё воинственное, яростное и героическое осмеивалось и унижалось.       — Филимон, — Аристофан закинул руку на плечи хиосского мальчишки-аристократа. Торчащие уши, воловьи глаза. Дней десять назад Аристофан вместе с Каллистратом проверили, кто из хиосцев умеет говорить быстрее и четче других. Филимон идеально справился.       — Каллистрат, дай мне папирус!       Аристофан впервые в жизни раздавал указания. В своей бездонной щедрости Каллистрат уступил ему. А может, старик всегда ощущал себя ведомым? С его огромным жизненным и театральным опытом Каллистрат позволял Аристофану манипулировать собой и использовать себя, потому что всегда нуждался в друге, который скажет ему, что делать? Аристофан погладил Каллистрата по руке и уединился с Филимоном. Объясняя сцену, помогал себе жестами и забыл обо всем. Подошел Эвполид, включился в обсуждение, поддержал Филимона репликой. Разве прекрасная память Эвполида не дар богов? Разве дружба и понимание Эвполида не самый большой подарок богов, который когда-либо получал Аристофан?       — В доме воняет, — Каллистрат коснулся плеча Аристофана. — Не успел тебе сказать. Похоже, между стен пробралась куница или ласка, хорек или мышь, и сдохли там. Хиосцы ищут труп.       — Тогда будем репетировать на улице, — Аристофан оглядел хор, музыкантов и хорега.       На улице их песни могут услышать прохожие. Расстроенные падением Платеи и разозленные вероломством спартанцев, они могут постучать в ворота. Бросить камень. Даже подать жалобу в суд.       По знаку Аристофана хиосец с огромными зубами отыграл вестника:       — Эй, домочадцы, эй, рабы Ламаховы, воды согрейте быстро в тазике, жгуты готовьте, щиплите корпию — перевязать лодыжку надобно. Герой наш прыгал через ров и ранен был: о кол споткнувшись, он лодыжку вывихнул, упав, об камень головою стукнулся и даже из щита Горгону вытряхнул. Когда же славное перо индюшечье на камень пало, речь он молвил страшную: «О славный мир! В последний раз сияние твое мне видно! Исчезаю. Нет меня». Сказав, герой упал в канаву сточную.       Филимон, изображающий Ламаха, сжал кулаки и широко расставил ноги:       — Ай-ай-ай! О, горе мне! Ужасные страдания! Погибну я, копьем сраженный вражеским. Но есть другая боль невыносимая. Меня увидит Дикеополь раненым и над судьбой моею посмеется.       Эвполид закинул руки на шеи двум юным хиосцам и притянул их к себе. Они — девицы, он — герой-гуляка.       — Ай-ай-ай! Какие груди — славные, упругие! Целуй, целуй меня нежнее, золотце! Взасос целуй, прижмись покрепче губками. Ведь это я первый кружку выпил.       — О, жалкая судьба, о, беды горькие! — заголосил Филимон-Ламах. — Увы, увы! Как болят раны!       — Эге, эге! Здорово, друг Ламашечка! — Эвполид улыбнулся и качнулся, как пьяный.       — Как я несчастен!       — Поцелуй меня! — шепнул Эвполид хиосскому аристократу.       — Как ужасно мне!       — Укуси меня! — прорычал Эвполид-Дикеополь.       — Мы проиграли свалку рукопашную!       — Напившись, учинили свалку страшную? — передразнил Эвполид-Дикеополь.       — Увы, целитель Аполлон!       — Да нет, не Аполлона праздник празднуем!       — Скорей, скорей меня схватите за ногу и держите, прошу!       — Меня вдвоем за эти принадлежности подержите, прошу! — Эвполид-Дикеополь притянул к себе воображаемых девиц, едва не столкнув лбами хиосских юнцов.       — Кружится голова от сотрясения. Я словно в бреду, — схватился за голову Филимон-Ламах.       — С девицей лечь хочу. От возбуждения с ума я сойду.       — Меня к врачу вы отнесите. Несите осторожно.       — Меня несите к заправилам пиршества и мех мне передайте!       — Ужасно! Острие копья мои пронзило кости.       — Смотрите! Выпил я до дна. Так славьте же победу! — Эвполид-Дикеополь закашлялся.       — Ну что ж, согласны мы, старик, твою победу славим! — пропел Аристофан и кифадеры вместе с хором.       — Я не мешал вина с водой, к тому же выпил залпом! — похвастался Эвполид- Дикеополь.       — Хвала тебе, достойный муж! Возьми же мех в награду! — завизжали Аригнот и Арифрад.       — Слава! Слава!       Получилось лучше, чем Аристофан ожидал. Филимон начал неуверенно, потом добавил жалобные нотки в голос. Аристофан гордился собой. Ему удалось написать такую продолжительную перепалку, что оба актера к концу сцены покраснели и тяжело дышали. Подлинный агон. С вызовом и напряжением всех сил.       Даже скифы отвлеклись от жаровни и теста, открыли рты и переводили взгляд с Эвполида на Филимона. Вряд ли варвары понимали быструю аттическую речь, но явно были очарованы темпом и спором.       Алкивиад первым захлопал в ладоши. Хиосцы и музыканты присоединились к рукоплесканию. Конн радостно вскочил с земли и обнял Аристофана и Каллистрата. Вдыхая исходивший от Конна запах вина, Аристофан увидел, как Алкивиад потрепал по шее Эвполида. Потом Алкивиад перешел к Аристофану, хлопнул по плечам, сжал предплечья. Это было похоже на хоровод, возбужденные и воодушевленные хорошим представлением люди во дворе поздравляли, хвалили и обнимали друг друга.       — Ты был прекрасен как никогда. Твой голос еще никогда не звучал так победно, расслабленно и с вызовом, — Аристофан прижал к себе Эвполида.       — Ты превзошел сам себя. Твои слова звучат иначе в диалоге, чем когда я читал реплики один. Я буквально чувствовал, как внутри меня всё бурлит!       — Это твой талант.       — Нет. Твои слова.       Они коснулись лбами, восхищенные друг другом.       — Выпей молока с медом, — Каллистрат протянул Эвполиду чащу.       — Лучше вина.       — Молоко полезнее для голоса.       Лепешки передавали из рук в руки. В воздушное тесто скифы подмешали тмин и перец. Дым от жаровни облаком навис над мертвым садом. Аристофану не сиделось на месте. Оттолкнув скифов, он сам смешал в кратере вино и совершил возлияние, любуясь впитывающейся в землю влагой. Когда люди молчали, кусали и глотали, можно было расслышать пение хора насекомых. Город рокотал и грохотал как прежде. Но теперь его шум казался далеким и неважным. Многое меняется для человека, пережившего радость.       Аристофан полил лепешку Конна оливковым маслом и добавил тертого сыра, когда в ворота постучали. Не чувствуя больше страха перед гневом афинян, Аристофан впустил гостей. Трое низкорослых, босых и молодых батраков.       — Кто вы такие? Что вам нужно?       — Мы ищем кифадера Конна. — Низкий лоб говорившего был не шире двух пальцев.       — Вот он! Это Конн, — его товарищ с похожей на жука родинкой на щеке вытянул руку и запрыгал на месте, как козел на привязи.       Привычный к случайным и неожиданным встречам с поклонниками, друзьями друзей, родней друзей и друзьями родни, Конн выпятил живот и, улыбаясь, пошел гостям навстречу.       — Я Каркин, сын Аминия из дема Холарг, — начал Лоб Шириной В Два Пальца.       — В деме Холарг живет мой хороший друг. Знаешь ли ты Кробила? На его земле растет священная малина. В несчастливые дни каждого месяца он приносит жертвы богам и угощает всех прохожих мясом жертвенных животных, — пропел Конн, интонациями и голосом подстраиваясь под говорившего.       Каркин, Лоб Шириной В Два Пальца, нахмурился.       — Мое имя Каркин, сын Аминия, — заладил он снова. — Я принес тебе вызов в суд.       — Вызов в суд? Кто и в чем обвиняет Конна? — одновременно спросили Алкивиад и Аристофан.       Каллистрат и Эвполид подошли ближе.       — Я, Каркин, сын Аминия из дема Холарг, обвиняю Конна в убийстве моего отца!       Каллистрат обхватил плечи, будто замерз. Хиосцы — аристократы-заложники отвернулись: смотрели на небо и деревья, лишь бы не видеть гонцов, принесших дурные вести.       — Десять лет назад вы вместе служили Беотии. В бою ты принял моего отца за врага, ударил мечом по голове и нанес ему смертельную рану.       — Убийство? Десять лет назад? — Алкивиад сделал шаг к Каркину. Тот попятился. — Почему же иск в суд подали только сейчас?       — Всё по закону! — взвизгнул Каркин. — Жалобу об убийстве может подать только родственник убитого. Мои старшие братья погибли в сражении, в котором был ранен отец. Тогда я был ребенком. Лишь теперь достиг совершеннолетия и могу подать жалобу в суд. После ранения мой отец вернулся в Афины. Дома он не смог оправиться от раны. Перед смертью он назвал мне, своему сыну, имя убийцы и взял с меня клятву, что я отомщу!       Приятели Каркина встали за его спиной, кивали в такт словам и таращились на Алкивиада.       Наверняка они видели его на праздниках, на состязаниях колесниц, прогуливающимся с приятелями по агоре, покупающим в Пирее лошадей. Сейчас, впервые получив возможность рассмотреть его вблизи, шарили взглядами по его лицу и фигуре.       Алкивиад миг назад возмущался и требовал ответа, теперь смягчился. Расслабил плечи, дернул уголком губ.       — Когда суд? — спросил он, будто речь шла о цене на коня.       — Через семь дней.       — И кто тебя послал? Кто надоумил? Кто платит? Ты ведь знаешь меня? Знаешь, что я могу заплатить больше?       Конн отрицательно замотал головой. Эвполид кивнул, будто соглашался с Алкивиадом. Впервые при Аристофане кто-то так открыто предлагал взятку. Нелепая затея предлагать взятку при таком количестве свидетелей. Не верилось, что Алкивиад настолько глуп.       — Могу заплатить. Взять на священные состязания в Немее. Если знаешь лошадей, получишь еду и циновку в моих конюшнях и мину оплаты.       — Я хочу справедливости! — заверещал Каркин и сжал кулаки. — Зевс свидетель, я хочу отомстить за убийство отца. И мне ничего не нужно от предателя!       — Развратника и друга спартанцев! — затявкали из-за его спины друзья. — Алкивиад — это ведь спартанское имя? Алкмеониды называют своих детей Алкивиадами в честь своих спартанских ксенов — побратимов и друзей!       — Увидимся в суде, Конн, — метнулся к воротам, одному сопровождающему наступил на ногу, другого толкнул плечом.       Протискиваясь между створками, все трое обернулись. Красные лица, вспотевшие лбы и грязные шеи. Царапины и укусы комаров на плечах.       — Всё чаще в этом городе низкие, порочные и нечестные люди клевещут на достойных граждан, — Каллистрат заломил руки.       — Думаю, мне лучше уйти, — Конн опустил голову и стиснул кифару. — Теперь я преступник, мое присутствие оскверняет это место и принесет вам неудачу.       — Глупости, — воскликнул Алкивиад. — Если ты нечестивец, то я тем более. Плоклят еще до появления на свет за то, что Алкмеонид.       Аристофан слышал эту байку. Сто лет назад Алкмеониды убили у алтарей бунтаря Килона. Нарушили законы богов и людей и были прокляты навеки. Накануне войны Дельфийский оракул предсказал поражение Афинам, потому что ими правил оскверненный Перикл. Потомок убийц людей, просивших защиты у богов.       Конн огляделся по сторонам и сжал локоть Алкивиада.       — Замолчи. В последний год жизни Периклу выпало столько страданий и потерь, что он искупил грехи вашего рода.       — Они упомянули лакедемонян, — Алкивиад склонился к Конну. — Кто бы их ни подослал, они обвиняют тебя сейчас за то, что ты ездил со мной в Олимпию.       Он вовсе не глуп: он не надеялся уладить дело нелепой попыткой подкупа, он хотел разозлить гостей и заставить их сказать больше, чем они собирались.       — Мне лучше уйти. Не хочу навлечь беду на хор, авторов и пьесу, — Конн повернулся к Каллистрату и Аристофану: — Я счастлив был работать с вами. Но теперь вам следует подыскать мне замену.       — Тебя невозможно заменить! — запричитал Каллистрат.       — Я прошу тебя остаться, — взмолился Аристофан.       — Сегодня ты поёшь на симпозиуме у Антифонта? — не слушая их, Алкивиад смотрел на Конна. — Я дам тебе моего скифа. Увидимся позднее у Антифонта.       Скиф с косой до середины спины двигался, как зверь на охоте, — полусогнутые колени, напряженные плечи. Он выглянул за ворота. Аристофан успел разглядеть за широкими плечами горшечника с ослом. Скиф встал рядом с Конном, почти закрыл толстяка своим телом и двинулся вдоль стены. Так, чтобы с одной стороны Конна прикрывала стена, с другой — его тело. Алкивиад закрыл ворота.       — Алигнот, Алифланд, пожалуйста, сыглайте ту песню… веселую…       — Фаллическую? — у Аригнота отвисла челюсть.       — Да, ее.       — Я просто не могу поверить, — Каллистрат подошел к Алкивиаду. — Конн — один из лучших жителей нашего города. Сколько славы он принес Афинам на Олимпийских, Пифийских и Немейских играх. Сколько раз завоевывал венки на Великих Дионисиях, Панафинеях и других праздниках.       Плеклы тронули струны кифар. Развязно, распущенно и ласково. Музыка получилась сладострастной и зовущей, но никто не подпевал и не танцевал.       — Я должен извиниться, — Алкивиад склонился перед Каллистратом. — За себя. За Конна. За глупых незнакомцев. Мне жаль, что мы отвлекли вас, побеспокоили и втянули в постыдную, низкую сцену. Я сожалею, что Конн вынужден был покинуть постановку. В доказательство уважения к авторам и чтобы загладить свою невольную вину, клянусь, для этой пьесы я куплю самые роскошные декорации и костюмы. Ваше выступление запомнят надолго.       — Ты не должен извиняться за подлость других людей, — сокрушенно покачал головой Каллистрат.       — Я пойду с тобой к Антифонту, — Аристофан встал напротив Алкивиада. — Даже если меня никто не приглашал. Я ведь шут. Шуту не нужно приглашения. Ты сказал, Антифонт устраивает пир и пригласил Конна петь? Я постучу в двери, напрошусь веселить гостей за еду. Сегодня Конн не отвернулся от меня, хотя знал, что за содержание моей пьесы нас могут побить камнями на Ленеях. Так и я не отвернусь от него.       — А если у Антифонта уже есть шут?       — Что?       — Что ты будешь делать, если у Антифонта уже есть шут? — Алкивиад улыбнулся.       — Не беда. Я могу танцевать…       — Я видел. У тебя неплохо получалось, — Алкивиад склонил голову к плечу.       — И петь…       — О петухах и Фемистокле? — Алкивиад подошел вплотную.       Откуда он мог узнать? Неужели он видел выступление Аристофана у Морихей?       — Ты был на петушиных боях?       — Я много где бываю.       — Я тоже, — Аристофана бросило в пот, он вспомнил, как подсматривал за Алкивиадом у Саламбкхо.       — Боюсь, гости Антифонта не любят петушиных боев. — Алкивиад стоял так близко, что Аристофан мог видеть трещину на его нижней губе.       — Тогда я сыграю им на кифаре или флейте.       — Не надо флейты.       — Могу через горячий обруч прыгнуть.       — Обнаженным?       Аристофан растерялся лишь на миг. Начавшийся серьезно разговор превратился в абсурд. Но куда бы это ни вело, Аристофану нравилось. Под знаменами этой странной логики он готов был идти на край света.       — Обнажусь и маслом смажусь. Если потребуется, волосы на теле свечкой выжгу.       И за ямочками на щеках Алкивиада он тоже был готов идти на край света.       — Конн будет счастлив. Больше всего на свете он любит веселиться.       — Как герои моих пьес… — внезапно Аристофана осенило: похоже, не только его Дикеополь заключил персональный мирный договор со Спартой. — Они не зря назвали тебя другом спартанцев? У твоей семьи есть ксены-побратимы в Спарте?       — Это все знают. Лакедемоняне помогли Алкмеонидам изгнать из Афин тиланов. Позднее мой дед отказался от ксении с лакедемонянами.       — И ты восстановил ксению? Ты сам сказал, Конна зовут в суд из-за того, что он был с тобой в Олимпии. Ты восстановил ксению со спартанцами на прошлогодней Олимпиаде!       — Эти слухи будут распускать мои враги.       — А это неправда?       Алкивиад долго смотрел на него и не отвечал.       — Я тоже волнуюсь за Конна. Не смогу есть и спать от потрясения, — Каллистрат опустил плечи и шмыгнул носом. — Если бы я мог чем-то помочь… Единственное, что остается, — идти к Антифонту и сидеть всю ночь под его домом в надежде услышать хорошие новости.       — Думаю, я найду способ ввести вас в дом к Антифонту, — сказал Алкивиад.       — Я тоже хочу пойти, — подпрыгнул Эвполид.       — И я, и я, — подхватили кифаристы. — Конн — наш учитель. Он нам как отец.       — А хиосцы пусть возвращаются к Пириламппу. Всё равно я не в состоянии сейчас сосредоточиться на хоре, — решил Каллистрат. — Пока не стемнело, они легко найдут дорогу.       Алкивиад кивнул.       — Жду вас у Антифонта.       — Мы поспешим.       Аристофан бы многое отдал, чтобы немедленно отправиться к Антифонту. Но этикет требовал совершить омовение, умаститься благовониями, переодеться и прикупить венок. Всю дорогу до дома Каллистрата Аристофан то забегал вперед, то возвращался, словно не в меру ретивая собака по свистку хозяина. Только Каллистрат не свистел, он хромал и вздыхал. В купальне выглядел таким бледным, что Аристофан испугался, что ему понадобится кровопускание. Тогда визит к Антифонту придется отложить. Как бы Аристофан ни волновался за Конна, он не оставит Каллистрата страдать в одиночестве. Вслушиваясь в тяжелые вздохи, Аристофан намылил щелочью худую морщинистую спину старика и позволил омыть себя. В летней купальне Каллистрата бассейн был неглубоким, вода едва доставала до колен и выплескивалась за край. Косоглазый раб из покоренной Афинами и разрушенной Эвбеи стоял на сухой земле с одеялами. Закутавшись, Каллистрат выпил перченного вина, и щеки его порозовели. По желанию Каллистрата Аристофан согласился умаститься любимыми душистыми хвойными благовониями Каллистрата. Теперь его плечи и руки пахли сосновой смолой, как у старика.       — Примерь этот плащ, — Каллистрат накинул Аристофану на плечи синюю легкую ткань с золотой каймой. — Я купил его в прошлом году. Говорят, Антифонту принадлежат в Афинах два дома, за городскими стенами у него большой виноградник. Был, до нападения спартанцев. Гости Антифонта придут в милетских сапожках и плащах, раскрашенных в Сардах. Повернись, — он сжал запястья Аристофана. — Тебе идет синий. Но, по-моему, плащ длинноват.       Аристофан закатил глаза. Снова ему напомнили о его росте. На конкурсе красоты ему никогда не выиграть венка. Да он к этому и не стремится.       — Длинноват, снимай. Попробуй этот.       Новый плащ в руках Каллистрата был ярко, кричаще оранжевым, будто художник хотел покрасить ткань в красный, но неправильно смешал краску.       — Нет. Мне нравится синий, — Аристофан решительно вынул из рук Каллистрата плащ, впихнул рабу. Хотел увести Каллистрата к дверям, но тот нахмурился и одеревенел. — Длинные плащи сейчас в моде, ты разве не заметил?       Только после этих успокаивающих слов Каллистрат позволил вывести себя из дома.       Небо пожирали сумерки. Молодой раб Каллистрата зажег факел и побежал впереди. Ниже по улице мужчины ругались около перевернутой телеги. Мулы выли и терлись боками о стену дома. На его крыше хозяин пил вино и смеялся над развернувшейся под его ногами ссорой. В переулке шумели, смеялись, шутили и громко болтали трое людей. Впереди и позади них мальчишки-рабы покачивали факелами.       Дом Антифонта стоял у северного склона Акрополя. Забор обвит виноградными лозами, двор украшен фонтаном и двумя дымящимися от недавно принесенных жертв алтарями. Рабы-привратники были все как один молодыми, высокими и сильными. И говорили на мессенском диалекте. С начала войны афиняне много раз подбивали на восстание спартанских илотов, покоренных мессенцев. Слуги Антифонта, похоже, принадлежали к спартанским рабам-перебежчикам.       Аристофана и Каллистрата ждали. Рабы усадили их на скамейки перед тазиками с водой, неподалеку от журчащего фонтана, за которым раскинулся бесконечный сад с разбегающимися в разные стороны аллеями обвитых виноградными лозами деревянных подпорок. Днем листва укрывала переходы от солнца, в сумерках создавала глубокие тени. В одной из таких теней Аристофан заметил сидевшую неподвижно на корточках девочку. Подойдя, Аристофан рассмотрел в руках у девочки мертвого кузнечика.       Босая и лохматая, похожая на маленькую обезьянку девочка подняла взгляд.       — Я держала его под чашкой… он выполз… кто-то наступил на него.       И правда: лапки вывернуты, а усики и вовсе ободраны.       — Он жил у меня всё лето… — подвывала девочка.       Аристофан и сам однажды в детстве завел кузнечика. Посадил под чашку, кормил травой и листьями. Лето его домашний любимец не протянул, но терять его всё равно было больно. Аристофан отломил веточку от розового куста. Копнул раз-другой и приготовил для кузнечика могилу.       — Клади его сюда, насыпь курган, а я напишу эпитафию.       Всхлипнув, девчонка стряхнула с руки насекомое. Две ножки прилипли к влажной от пота ладошке. Аристофан разровнял землю на импровизированном кургане и использовал палочку как стилет. На ум пришел строгий пафос Эсхила: Путник, остановись, здесь лежат триста мужей лакедемонских, сражались они с десятью тысячами.       — Ты дала кузнечику имя?       — Иос.       Аристофан быстро начертал на земле эпитафию. Девчонка растерянно моргнула. В ее возрасте он умел читать, но она была девочкой — может не научиться и за всю жизнь.       — Здесь лежит Иос, он был хорошим другом. Забавным и добрым, пока его не забрал Аид, — пропел Аристофан.       Девочка сглотнула, шмыгнула носом и погладила землю вокруг букв.       Как и обещал, Алкивиад встретил Аристофана и Каллистрата. На голове его был пышный венок, многочисленные ленты покрывали плечи как разноцветный плащ. Пока Аристофан и Каллистрат омывали ноги, Алкивиад раздобыл венки для них. Аристофану достался венок из белых роз. Каллистрату — из душистого майорана.       — Белые розы идут к твоим черным волосам, — почему-то Каллистрат был сегодня больше, чем обычно, озабочен внешним видом Аристофана.       Аристофану показалось или Алкивиад тоже рассматривал его пристальней, чем обычно?       Антифонт угощал и развлекал гостей в портике. Путь к нему лежал через крытую галерею. Через каждые пять шагов здесь стояли на подставках лампы. Подрагивающее в чашах пламя запустило танец изображений на стенах: девушки несли на головах корзины в храм Афины, праздничный корабль-телега вез богине шафрановый пеплос.       За последней росписью, изображавшей пир после жертвоприношений быков Зевсу Олимпийскому, начинался портик. Большой, квадратный, усаженный розовыми кустами по углам. Уставленный ложами для беседы и столами для угощений. У стен разбросаны циновки, подушки и одеяла. Земля под ногами была мягкой от возлияний. Над столами и головами гостей витали запахи благовоний, вина и оливкового масла. Девочка-флейтистка с раскосыми глазами и тонким станом плакала флейтой. В переменчивом свете ламп гости блестели зубами, браслетами, серьгами, белыми хитонами, белыми розами в венках. Медь кубков и кратеров потемнела, как кровь. Рабы меняли низкие столики и убирали с пола брошенные гостями кости.       Появляясь на агоре, Антифонт выглядел строгим, высокомерным и малоподвижным, будто высечен из скалы или дерева. Вблизи — оказался мягким располневшим мужчиной за шестьдесят с вкрадчивым голосом. Широкие плечи и высокий рост напоминали о его былой красоте. Длинные волосы и борода — густо-черные, будто Антифонт закрашивал седину, как перс, — были уложены волнами. С гостями, даже незваными, Антифонт был обходителен и добродушен. Каллистрату и Аристофану рассказал о своей любви к театру, похвастался самой большой в Афинах театральной библиотекой. После Дионисий и Леней любители театра или писцы на заказ записывали пьесы по памяти, потом продавали в книжных лавках. Антифонт скупил почти все пьесы, поставленные за последние двадцать лет.       — У тебя есть пьесы Магнета? — одновременно спросили Алкивиад и Аристофан.       — Да. Я с удовольствием дам вам их почитать. Или еще лучше — приходите ко мне в библиотеку, чувствуйте себя как дома. В моей библиотеке вы найдете много интересного. Она так огромна, что заняла целый мой дом в двух кварталах отсюда. Приходите в любое время, вам никто не помешает. Мои рабы исполнят любое ваше желание.       Алкивиад повернул и склонил голову. Резко, по-птичьи. Аристофан рассмеялся понятной только им двоим шутке.       Антифонт тем временем рассказал забавную историю о том, как в его дом книг залезли грабители. Украли только пьесы Эслиха, остальное оставили.       Каллистрат возмущался и хохотал. Явно довольный вниманием хозяина дома.       — Конн сказал, что пьеса, которую вы ставите, лучшая пьеса из тех, что представляли на Ленеи за последние десять лет. С музыкой Конна и щедростью Алкивиада вы добьетесь победы. Пусть Алкивиад еще молод, его ждет великое будущее.       Того, кого ждало великое будущее, обнял за плечи Критий, увлек за собой, шепча что-то на ухо.       Аристофану и Каллистрату достался столик с края. Вдали от Антифонта, Конна, Крития и Алкивиада, рядом с трясущим головой стариком. Он недавно стриг волосы в знак траура, они едва касались плеч, под подбородком торчала узкая, как нож, борода. Эвполид сидел в десяти шагах от Аристофана, тоже на задворках и тоже в обществе стариков.       Девочка-флейтистка убежала, ее заменил кифадер Меланфий. Аристофан видел его невыразительные выступления весной во время праздничных процессий. Сегодня музы были к Меланфию особо равнодушны, однако из его неуклюжих строк можно было многое узнать об Антифонте. Оказывается, в молодости он трижды выигрывал для своей филы соревнования в беге с факелами, пять раз приносил венок за красоту, мужем сражался с персами, семь раз исполнял триерархию, снаряжал боевой корабль и правил им, оплатил и подготовил бессчетное число хоров.       — Из вороны, летающей над площадью, получился бы лучший поэт, чем из этого юнца, — у старика рядом с Аристофаном оказался звучный и четкий голос рапсода.       — Думаю, даже в писке мыши больше ритма, — согласился Аристофан.       Рабы принесли маринованную в вишнях выдру. Антифонт сплюнул вишневую косточку на пол. Критий и Алкивиад были настолько увлечены разговором, что не заметили нового блюда.       — Я слышал, ты недавно в Афинах, — старик качнул головой, будто возражал сам себе. — До этого ты жил на Родосе?       Откуда он знает? Кто ему рассказал? Конн? Алкивиад? Слухи в Афинах разрастаются, как пшеница в Сицилии.       — И как? Нравятся тебе Афины?       — Много болтают.       — Мой дорогой Дамон, вижу, ты нашел себе достойного и прекрасного собеседника, — на край ложа трясущего головой старика присел Сократ.       — Дорогой Сократ, последнее время мы редко видимся. Готов поспорить, и сегодня ты пришел в дом Антифонта только потому, что узнал, что здесь будет Алкивиад. Ведь ты до сих пор гоняешься за его красотой. Хотя он уже не мальчик и на щеках у него появилась щетина.       — Разве не этот возраст Гомер называл самым прекрасным? Ведь только с появлением щетины у мальчика появляется разум. А ты как думаешь, Аристофан? Находишь ли, как и я, Алкивиада прекрасным? Как исполняет он свои обязанности хорега? Хорошо ли кормит актеров? Обеспечил их помещением для репетиций? Следит, чтобы они ни в чем не нуждались? А если кто заболеет из хора, готов потратиться на его лечение?       — Да, — сказал Аристофан, глядя, как Алкивиад и Критий отходят от общего стола и устраиваются в углу на подушках. Алкивиад вытянул длинные ноги, а Критий сжал его колено, как раз над шрамом, который Алкивиад обычно прикрывал длинным плащом. — Да, Алкивиад прекрасный хорег.       — Афинский народ отлично устроился. Лучшие люди служат ему как рабы. И театральные праздники оплачивают, и войском в битвах командуют. А если что-то пойдет не так, если битва проиграна и народ огорчен или разочарован, он всегда может наказать аристократа, которого поставил над собой командовать.       — Ты сам, Дамон, помог открыть этот ларец Пандоры, — Сократ почесал бок и потянулся к вишням.       — И что я получил в благодарность от народа? Изгнание, остракизм! — сплюнул старик.       — Тебя изгнали остракизмом? — удивился Аристофан.       Отец рассказывал ему, как ходил в Афины голосовать черепками за изгнание Кимона Филаида, сына Мальтиада, и Фукидида Фидаила, сына Мелоса. Все знали: остракизмом изгоняют только лучших.       — Дамон! Как я мог тебя не узнать! — захмелевший Каллистрат коснулся бороды старика. — Ты был другом Перикла. Играл на кифаре на церемонии открытия памятника тираноубийцам Гармодию и Аристогонту!       — И много раз на праздниках в доме Перикла, — Дамон подмигнул Аристофану. Голова старика дернулась в сторону так резко, что, казалось, слетит с плеч. — Потому я могу точно сказать, что поэт, выступивший сегодня, полное дерьмо.       Сократ наклонился к Каллистрату, увлекая его в разговор. Аристофан не стал прислушиваться, захваченный новостью. Остракизмом изгнали музыканта!       — Отец говорил мне, — Аристофан ближе придвинулся к Дамону. В зале как раз разыгрались флейты и кифары, — остракизм придумали древние, чтобы утихомирить враждующих аристократов. Когда аристократы начинали грызться за власть и баламутить народ, собрание всех граждан на агоре голосованием черепков изгоняло из города лидера одной из враждующих группировок, чтобы избежать гражданской смуты.       — Твой отец всё правильно сказал. — Глаза у Дамона были бесцветные, с маленькими голубиными зрачками. — Остракизм — это одновременно большая честь и наказание. Если гражданин сильно возвышается над другими своим богатством, щедростью, благородством, успехами, победами и славой, народ, боясь, что он приобретет слишком много влияния и власти, подрезает ему крылья и отправляет его в изгнание на десять лет. Демократические законы требуют, чтобы все люди были равны, лучших среди них быть не должно. Народ охотно ставит аристократа над собой, в случае войны доверяет ему командование войском, охотно использует его таланты, знания и умения, а как только аристократ становится бесполезен или неудобен, легко его осуждает, изгоняет или казнит.       — Народ, — Аристофан вспомнил крестьян из родной деревни. — Народ афинский добродушный и веселый, он никогда ничего не требовал, лишь хотел спокойно сеять, собирать урожай, танцевать у алтарей и пировать. Все эти изгнания, суды, наказания и остракизмы придумали аристократы. Из зависти друг к другу, из жадности и мстительности, ради борьбы за власть! Фемистокл первый стал активно пользоваться остракизмом. С помощью всеобщего народного голосования он избавился от всех своих политических противников. Перикл тоже умел направить народное осуждение на своих врагов: сначала объединился с Филаидами и народом против Фемистокла, потом восстановил народ против Филаидов, Кимона и Фукидида. И если тебя изгнали остракизмом, виноват в этом не народ, а борьба за власть аристократов. Ты говоришь, ты был другом Перикла? Как и против кого он тебя использовал? Ты выступал в суде против его врагов? Затевал политические процессы? Как это бывает обычно? Ты обвинял соперников Перикла в растрате денег из казны? Военных промахах? Уличил их в неафинском происхождении? В дружбе со Спартой? Или персами? — Аристофан чувствовал себя одержимым музами.       — Складно у тебя получается. Ты мог бы писать трагедии, — усмехнулся Дамон.       — Не прикидывайся. Ты знаешь, что я пишу комедии. Как знал, что я приехал с Родоса.       — Надеюсь, в твоих стихах столько же страсти, как в твоих речах.       — За что тебя изгнали? Что имел в виду Сократ, когда сказал, что ты приоткрыл ящик Пандоры?       — Я предложил народному собранию псефизму о мистафориях — оплате государственных должностей.       — Я думал, это сделал Перикл, — начал Аристофан и осекся. Всё было яснее ясного. Продвигая псефизму о мистафориях, Перикл еще не был первым гражданином, а лишь набирающим популярность молодым политиком. — Перикл подставил тебя. Ему нужно было, чтобы батраки занимали государственные должности и составили конкуренцию аристократам. Но он боялся гнева Филаидов и других аристократов, потому внес предложение в народное собрание через тебя. И ты расплатился за это сполна, верно? Отправился в изгнание, так и не увидев, как твой друг возвысился благодаря твоей жертве.       От вина у Аристофана разгулялся аппетит, и он отщипнул мясо от тушки выдры, которую Дамон держал в руке. Артисты сменили друг друга, музыка ненадолго смолкла, Аристофан услышал отрывки чужих разговоров:       — Я готовлю мальчиков для состязаний в беге в Элевсине…       — Помню, я тоже состязался на второй день Элевсинского праздника… — вздохнул толстяк с пунцовым от жары и выпивки лицом.       — Один мальчик из моей филы особенно прекрасен…       — Чей же он сын?       — Впервые я увидел обнаженного Алкивиада на Панафинейских играх…       — Ты нахваливаешь своих бегунов, чтобы привлечь к ним внимание и выиграть венок!       — И что? Ты начал за своим красивым мальчиком ухаживать?       Среди привычных застольных разговоров Аристофан различил голос Конна:       — Я не хочу идти на суд. Лучше я уеду из Афин и избавлю друзей от лишних волнений и хлопот. Я прожил долгую и приятную жизнь, полную наслаждений и славных побед. Я не пропаду. Мне будут рады в Коринфе, Ионии и на Сицилии.       Аристофану захотелось пойти к старику, спорить и уговаривать. Сказать, что он нужен. Сказать, что без его музыки Ленеи будут не Ленеи. Но стоило Аристофану подняться, его руку сжал Дамон. Старик хотел размять ноги, но не мог сам на них встать. Двигался с трудом, нуждался в помощи.       Проводив Дамона во внутренний двор, пристроив в гамаке и поручив рабам за ним приглядывать, Аристофан вернулся в портик. Между выступлениями артистов наступила пауза. Компания из седовласых мужей громко смеялась. В углу под лампой двое раскрасневшихся и разгоряченных вином стариков выясняли отношения, обменивались подзатыльниками и плевками.       Сократ вытянулся на ложе Дамона рядом с Каллистратом, соприкасался с ним плечом и головой.       — Знаешь, Сократ, — улыбнулся Каллистрат, — когда мы собираемся вместе с моими стариками-друзьями, многие только и сожалеют о том, что у них больше не хватает сил гулять всю ночь напролет, развлекаться с любовниками и наложницами. В молодости мне всегда нравилась легкость, с какой Анакреонт встретил свою старость: поредели, побелели кудри — честь главы моей, зубы в деснах ослабели, и потух огонь очей. Сладкой жизни мне немного провожать осталось дней. Мальчик красивый слушает мои песни, а взгляды ласковые дарит другому. — Каллистрат посмотрел на Аристофана. — Однако с возрастом мне кажется, что ближе к истине слова Софокла. Помнишь, что он сказал?       — А как же, — кивнул Сократ. — Он сказал, что в молодости он много страдал из-за страстей и часто совершал глупости из-за неугомонных желаний. В старости же наконец смог свои страсти подчинить себе и этим счастлив.       — Да, с возрастом страстей и желаний становится меньше, — Каллистрат снова взглянул на Аристофана и моргнул.       — Знаешь ли ты, Каллистрат, что многие в нашем городе сказали бы, что ты легче переносишь старость из-за своего богатства?       — Как не знать. Мне говорили это в лицо.       — А как ты думаешь, Каллистрат? Деньги действительно облегчают старость? Или всё зависит от человека? От его отношения к старости и к деньгам. Не кажется ли тебе, что тот, кто в молодости и зрелости вел умеренную жизнь, тот и в старости не будет сожалеть о гулянках-попойках, любовниках и наложницах?       — Наверное.       — А скажи мне, Каллистрат, свое состояние ты получил в наследство или заработал сам?       — Получил в наследство.       — Значит, тебе не пришлось всю жизнь неустанно и каждый день думать о деньгах?       — Не пришлось. Я не думал о деньгах чаще, чем это было необходимо.       — А раз ты не думал постоянно о том, как приумножить деньги и разбогатеть, значит, у тебя оставалось достаточно времени на размышления.       — Да. Я с детства был склонен к размышлениям.       — Не думаешь ли ты, что люди, которые сами зарабатывают деньги и потому постоянно думают о том, как приумножить и не потерять их, в конце концов начинают ценить и уважать только деньги?       От этого разговора и вина у Аристофана начали слипаться глаза. Он опустил голову на подушку. Усталость причудливым образом смешала переживания прошедшего дня. Под веками понеслись картинки. Агора, визжащая, бурлящая, злая и тянущая к нему руки. Алкивиад, улыбающийся и хлопающий в ладони после удачного прогона сцены. Конн, добродушный толстяк, открывающий объятия трем хорькам-доносчикам, вызывающим его в суд. И снова Алкивиад. На этот раз надевающий Аристофану на голову венок из белых роз. Заиграла арфа, и Аристофан заснул.

***

      Открыв глаза, он увидел полоску светлого неба. На крыше портика чистила крылья крупная птица, не меньше орла. Рассмотреть ее мешало зависшее над ней солнце. Ложе Дамона пустовало. Каллистрат похрапывал, обняв подушку. Сократ исчез. Как и многие другие гости. Те, кто остался в портике, храпели, почесывались и чмокали губами во сне. Тут же на подушках в углах спали рабы, раскинув руки-ноги в стороны, открыв рты и пуская слюни.       Продвигаясь к ведущей во двор галерее, Аристофан наступал на косточки от фруктов и мяса. Постепенно он начал различать за сонным бормотанием дома Антифонта привычный шум города: свист кнутов, вой мулов, быструю речь, крики и скрип телег.       Виноградные аллеи сияли гроздьями ягод, как драгоценными камнями. Две перепачканные в муке рабыни крутились около пекарни и колодца. От печи поднимался дымок и аромат свежих булочек. Аристофан вошел в тень винограда и услышал голоса.       — Для того, кто называет себя человеком, плиятнее и полезнее всего, глаждане судьи, чтобы его жизни не угложала никакая опасность. И в молитве, пожалуй, можно поплосить именно об этом.       По деревянным опорам бегали муравьи, в лозе прыгали мелкие птицы — безголосые пищалки. Аристофан улыбнулся мягкому детскому «р», искажающему уверенную речь сильного голоса. Он уже и сам не знал, уродует оно или украшает речь Алкивиада. Раньше он без сомнений и раздумий отнес бы дефект речи к уродству. Но общение с Алкивиадом научило его… Чему? Ждать и предвкушать, надеяться и мечтать о его ошибке. А разве то, чего ты ждешь и на что надеешься, может быть отвратительным?       — Если уж несчастье случится со мной, пусть случится оно без полока и позола. По вине случая, а не плеступления. Ибо у людей большая часть жизни заключается в надежде. А человек, поступающий нечестиво и налушающий божественные установления, тем самым может лишить себя и самой надежды, котолая для людей является высшим благом.       Алкивиад составлял защитную речь.       — Если обо мне будете судить на основании того, что раньше мною сделано, вы увидите, что я всегда вел жизнь, подобающую гражданину. Никогда не увиливал от военной обязанности. Исполнял хорегии: не жалел денег на хоры, праздники и жертвоприношения. С уважением относился к законам и богам. Никогда не стремился занять должность смотрителя рынка или казначея. Никогда не брал взяток. Никогда ни с кем не враждовал. Никогда ни на кого не подавал в суд. Я всегда помогал друзьям и стремился к увеличению славы Афин.       Аллея вывела Аристофана к купальням. Каменные ступени поднимались к большому бассейну. Обнаженный Алкивиад сидел на краю и смотрел в воду. Антифонт с повязкой на тучных бедрах расположился на ступенях, подставив грудь и закинутое лицо солнцу. Критий наполнил вином кубок. Он недавно искупался, по спине и ягодицам бежала вода. Когда он был раздет, в глаза бросались некрасивые короткие ноги. Критий поставил кубок с вином около Алкивиада.       В бассейне раздался всплеск. Конн ухватился за край, но не смог подтянуться и погрузился в воду, подняв фонтан брызг. Капли упали Аристофану на руки, он опустил взгляд и увидел жирные пятна на своем хитоне. Вчера за столом на попойке он был неаккуратен. Теперь настало время устыдиться этого.       Конн выбрался на камни как огромный тюлень, катаясь с бока на бок. Заметив Аристофана, помахал ему рукой. Алкивиад обернулся и улыбнулся. Аристофан отметил, что волосы у него в паху такие же темные, как щетина на щеках.       — Конн сказал, что обвинители назвали тебя другом спартиатов, — Антифонт говорил с Алкивиадом, а рассматривал Аристофана. — Возможно, для блага Конна было бы лучше, если бы ты никак не показывал ему свою поддержку.       — Это невозможно. — Алкивиад глотнул вина. — Все знают, сейчас мы с Конном заняты одним делом: я ставлю пьесу, он пишет музыку. Отказавшись от Конна, когда он попал в беду, я поступлю бесчестно. Все знают, я могу быть вспыльчивым, глупым, изнеженным и развратным, но я всегда помогаю своим близким.       — Возможно, защищая Конна в суде, ты позволишь твоим недоброжелателям обвинить тебя.       — Для этого у них пока не хватает смелости…       — Или они ждут подходящего момента.       — А по-моему, — вмешался Критий, — присутствие Алкивиада в суде — это хороший ход. Я не сомневаюсь, что за обвинениями Конна стоит Фессал Филаид. Он ненавидит Алкивиада и мстит ему за то, что Перикл погубил его брата Лакедемона.       А как же, Аристофан сорвал и закусил травинку, чем были бы Афины без вечной вражды Филаидов и Алкмеонидов. Ради того, чтобы растоптать Филаидов, Перикл даже рискнул успехом военной операции на Керкире. Вместо того чтобы сразу послать в поддержку Керкире против Коринфа сильный флот, он сначала отправил десять кораблей под командованием Лакедемона Филаида. Неэффективный ход с точки зрения военной стратегии, но отличный способ унизить поражением новоиспеченного стратега из ненавистного и опасного рода Филаидов и этим вызвать к нему неприязнь народа.       — Выступление Алкивиада в суде не только пойдет на пользу Конну, но и докажет, насколько он популярнее Фессала Филаида. Народ любит Алкивиада. Если он идет в храм, люди тянутся за ним, потому что он всегда угощает их мясом после жертвоприношения. В Пирее он никогда не отказывается выпить с гребцами. Выпить, помериться силами, — Критий переглянулся с Алкивиадом, и оба усмехнулись. Аристофан скривился: точно так же вчера он смеялся вместе с Алкивиадом над только им двоим понятной птичьей шуткой. — Около его дома в Скаманиде, его конюшен в Алопеке и Агриле всегда толпятся батраки, ищущие работу. Все они знают, что если у Алкивиада для них не найдется работы, то в его доме их всегда накормят обедом и напоят вином. Многие на агоре сейчас обсуждают речь, которую Алкивиад произнес посреди Керамика, когда отправился закупать театральные декорации. Он предложил обложить пошлиной корабли, проплывающие через Геллеспонт, и освободить союзников от фороса. Люди ему верят, а его гулянки для многих служат подтверждением его искренности.       Муха села Алкивиаду на колено, Критий смахнул ее.       — Может, ты и прав, нам следует многое обдумать, — Антифонт пригладил черные, как у крашенного перса, волосы. — Нет сомнений, что обвинители хорошо подготовятся. Ты говоришь, ты никогда не слышал имени убитого, Конн?       — Нет, — Конн поморщился.       — Они обвинили тебя в непредумышленном убийстве, значит, будут требовать изгнания. Скорей всего, с конфискацией имущества в пользу государства и сына пострадавшего. Не исключено, что попытаются во время суда перевести обвинение из категории неумышленного убийства в умышленное.       Антифонт хотел знать всё. Попросил Конна рассказать о военной компании. С кем столовался, с кем дружил, с кем ходил на рынки. Это хорошо, что ты был таксиархом, командиром гоплитов своей филы. Нужно найти лахегов, командиров отрядов от твоей филы, наверняка они смогут рассказать много хорошего о твоей службе.       — Мой дядя Андонкид был в той компании стратегом. — Критий растер между пальцами муравья. — Он отзовется хорошо о службе Конна. А еще можно найти людей, которые обвинят отца убитого в том, что он бросил щит и пытался сбежать с поля боя. Можно представить дело так, словно Конн казнил предателя и труса.       Антифонт расспросил о мирной жизни Конна. О друзьях, праздниках, обязанностях, соседях и возможных врагах. Даже поинтересовался, у кого Конн покупает мясо и зелень на базаре.       — Иди ты к воронам, — время от времени отмахивался от него Конн. Толстяк плохо переносил жару: спрятался в тени и всё равно покрылся красными пятнами и потом. То и дело хлопал себя по голым ляжкам, животу и плечам, убивая надоедливую мошкару, липнущую к мокрому телу.       — Мы можем потребовать допросить под пыткой рабов обвинителя, — предложил Критий. — Каркин сказал, что его отец вернулся после ранения домой и прожил еще некоторое время. Можно под пыткой выведать у рабов, слышали ли они о том, как он просил сына о мести. Слышали ли, как он называл имя Конна.       — Это было десять лет назад. Рабы в доме могли уже смениться, — Антифонт поправил повязку на бедрах, подставляя солнцу плотные ляжки.       — Это тоже сыграет в нашу пользу. Если обвинитель откажется отдать своих рабов под пытку, неважно, по какой причине… — Критий икнул и почесал ухо, — …судьи воспримут это так, словно он препятствует выяснению истины. В глазах судей такой отказ будет работать против обвинителя.       Антифонт спросил Конна о его учениках. Об отношениях с родителями и детьми. Сумел ли он воспитать из своих сыновей достойных граждан? Чего они добились? Какую жизнь они ведут? Где сражались? Можно ли их достижения использовать для создания образа идеального отца? Можно ли учеников Конна использовать для создание образа идеального наставника? Конн должен завоевать сердца судей. Идеальным поведением, уважением к традициям, родителям и богам, служением городу и воспитанием юношей. Ведь граждане судьи узнают о сути дела, которое им предстоит судить, в день процесса, перед канатами суда. У них не будет времени подготовиться, навести справки, составить свое мнение. Им придется узнавать всё о деле, обвинении, обвиняемом и обвинителе из их речей. Потому важней всего внушить судьям, что Конн благородный человек, который за свою долгую праведную жизнь приобрел много друзей и почитателей. Антифонт собирался взывать к природным склонностям судей. Афиняне впечатлительны, влюбчивы и сентиментальны. Конн должен предстать перед ними победителем и благодетелем, человеком, которым многие из граждан хотели бы быть и которого хотели бы иметь в друзьях.       Вряд ли обвинитель сможет так же ярко рассказать о своей жизни.       Гелиос выгнал свою колесницу в центр небосвода. По светлому небу пронесся клин уток, напоминая о приближении холодов и необходимости наслаждаться последними жаркими днями. Не зная усталости, Антифонт продолжал разбирать детали. Аристофан подумал, что в этом он похож на Нестора, болтливого и дотошного старца из гомеровской Илиады. Он заговаривал собеседников до тех пор, пока не убеждал в своей правоте.       Присутствовавшие вчера на пиру гости проснулись. Аристофан слышал их голоса и видел тени на виноградных аллеях. Каллистрат спорил о чем-то с Дамоном. Эвполид соблазнял рабыню шутками о ее заднице и дынях-грудях. Судя по тому, что вскоре он появился у купальни, скинул хитон и сиганул в воду, рабыня ему отказала. Эвполид долго пролежал на дне. Выбравшись на траву, подставил длинное тело и впалый живот солнцу. Еще несколько мужчин окунулись в воду, намазались маслом и улеглись в тени. Слуги принесли воду и вино, смоквы и булочки. От жаровен около дома потянуло запахом жареного мяса.       Аристофан не заметил, как к нему подкрался Алкивиад. Коснулся спины, столкнул в бассейн. Холод окутал нагретое солнцем тело. Вода залила нос, рот и уши. Мир потерял четкость и превратился в мутное покачивающееся пятно. Посреди этой размытой вселенной, поглотившей Аристофана, выделялась человеческая фигура на фоне солнца. Обнаженный и блестящий от пота Алкивиад стоял на краю бассейна и счастливо, заливисто смеялся, наблюдая, как Аристофан выныривает, барахтается, отфыркивается и пытается убрать с лица волосы.       — Ты так долго сидел неподвижно и молчал, что я подумал, уж не спеклись ли твои мозги на солнце.       Аристофан успел порадоваться, что вода скрыла пятна на хитоне и огорчиться тому, что его кожа снова покрылась некрасивыми пупырышками, а потом потянулся к Алкивиаду. Схватил за щиколотку — гладкую, безволосую, скользкую от пота и идеально узкую, словно созданную для того, чтобы обнять ее пальцами, — и дернул на себя. Падая, Алкивиад развернулся. Показал розовые пятки, идеальную задницу, на которой еще виднелись красные пятна от долгого сидения. Стягивая его с бортика, Аристофан погрузился под воду с головой и ударился спиной о дно. Вокруг взметнулись пузыри. Они превратились в водовороты, когда Алкивиад упал в воду. Аристофан не мог его видеть. Только чувствовать — руки скользнули по коленям, коснулись волос в паху, обхватили бока так крепко, что нащупали ребра под кожей. Аристофан хотел толкнуть его вниз, вскочить ему на спину, как в борьбе. Но в воде он оказался так же слаб, как в палестре. Алкивиад пихнул его локтем под дых, развернулся и отобрал преимущество. Они оба одновременно встали ногами на дно, вцепились в плечи друг друга и втянули в себя воздух. Рванулись раз, другой, силясь потопить друг друга, и рассмеялись. Вода капала с волос, ресниц и носа Алкивиада. Стоило Аристофану засмотреться, и он оказался под водой. Алкивиад вжал ладонь в его макушку. Лицо Аристофана оказалось на уровне живота Алкивиада. Алкивиад был возбужден. Аристофан и сам возбудился. Так часто случалось, когда он боролся в палестре. И хоть в таком возбуждении не было ничего особенного или странного, в этот раз оно показалось Аристофану чем-то большим, чем бездумной реакцией тела. Он не помнил, как выкрутился. Анализируя свои реакции, отплыл к бортику и спрятал лицо в сгибе локтя. Вода пошла волнами, Алкивиад пристроился рядом, шею Аристофана обдало брызгами, и он снова покрылся мерзкой гусиной кожей.       Когда Аристофан наконец перестал прятать лицо и повернул голову, Алкивиад рядом покачивался на воде, уложив затылок на бортик и закрыв глаза.

***

      Вечером в портике Антифонта снова накрыли столы. Гостей угощали фазанами, ягодами, сырными лепешками, замаринованной в тмине и перце рыбой на серебряных блюдах. Не иначе как Антифонт в храме посуду одолжил для своей гулянки. Или перекупил у морских пиратов, которые грабят коринфские и италийские корабли и продают награбленное в Афинах.       На этот раз Аристофан и Эвполид получили венки из плюща и оказались в компании молодежи. По правую руку от Алкивиада с венком из кроваво-темных роз на золотых, еще влажных кудрях.       Как всегда бывает на больших пирах, гости наелись, напились и разбились на группы по интересам. Одни обсуждали прелести недавно плясавшей танцовщицы и мальчишки-акробата, другие вспоминали прошлое. Секретничали, толкались лбами и облизывали жирные пальцы.       Когда Каллистрат заговорил о великом поэте-морализаторе Гесиоде, в зал вошел молодой человек с серьезным лицом. Он пожелал благополучия хозяину и гостям. Рабы поставили для него новое ложе рядом с Антифонтом.       — Мой дорогой Фукидид, — Антифонт повернулся к молодому человеку, — я рад познакомить тебя с Каллистратом, Эвполидом и Аристофаном. Они друзья Конна и Алкивиада. Эвполид написал комедию, которая выиграла на прошлых Ленеях. Алкивиад оплачивает репетиции и хор для комедии, которую представят на эти Ленеи Каллистрат и Аристофан.       — Надеюсь, вам будет сопутствовать удача и с помощью богов вы выиграете венок и амфору с маслом для поэтов, — Фукидид кивнул Каллистрату и посмотрел на Алкивиада. — И треножник для хорега.       — Фукидид, сын Олора, и сам большой любитель театра. Пел в хоре от своей филы и был увенчан венком на прошлых Панафинеях с хором мужчин.       Аристофан переглянулся с Эвполидом и прочитал в его глазах отражение собственных мыслей. Фукидид — популярное имя в роду Филаидов. Олор — среди фракийцев, с которыми Филаиды дружны и чьих дочерей часто берут в жены. Этот молодой и серьезный Фукидид не так знаменит, как Фессал, сын Кимона Филаида, и скорей всего принадлежит к боковой ветви рода Филаидов. В свете того, что в организации судебной тяжбы против Конна подозревают Филаидов, сегодняшнюю встречу Фукидида и Алкивиада легко принять за попытку Алкмеонидов заключить союз с Филаидами.       — А еще Фукидид любит лошадей, — Критий отсалютовал Фукидиду кубком вина. — Но плохо правит колесницей. На прошлых Панафинеях он перевернулся у поворотного столба.       — Кто-то подпилил ось моей колесницы.       — Наверное, у тебя много завистников и врагов. Как такой молодой человек мог нажить такое множество врагов? — посмеялся Критий. Видимо, он был невысокого мнения о затее договориться с Филаидами.       — Несколько лет назад Фукидид был хорегом Софокла, — припомнил Антифонт. — С тех пор они много времени проводят вместе. Увы, Софокл не смог сегодня почтить нас своим присутствием. Вот уже много лет народ избирает его на должность стратега. Поэтому он чаще ходит в Стратегий, чем к друзьям на пиры.       — Лучше бы Софокл писал пьесы, — подал голос Аристофан. — Поэт из него намного лучше, чем стратег. Его стихи радуют, а военные неудачи вызывают недоумение. А то, что народ снова и снова выбирает Софокла полководцем, отличное доказательство того, как легко народ поддается эмоциям и как часто путается в мыслях.       Алкивиад улыбнулся. Критий сухо хмыкнул. Каллистрат уставился на Аристофана, будто он проклял богов. Фукидид долго рассматривал Аристофана. Глаза у него были удивительно красивые: блестящие бело-синие белки, пышные ресницы.       — Может, Софокл и не блещет военными талантами, но он благородный человек, — медленно и вдумчиво произнес Антифонт. — Каждый год он представляет народному собранию отчет об израсходованных во время кампании деньгах, и ни разу никто не уличил его в нечестности или расточительстве. Хотя все знают, насколько непредсказуемы могут быть военные расходы. Даже великий Перикл в конце своей карьеры стратегом ввел графу в своих отчетах: непредвиденные расходы.       — Пусть Софокл бережен с деньгами, но где его победы? — не сдавался Аристофан.       — Ты еще молод, и тебе не понять. Война — это не только трофеи, венки и триумфы. Стратегу приходится заботиться о пропитании и сохранности своих солдат. Учитывать бури, поломки и ремонт кораблей. Руководить постройкой осадных стен.       — Звучит так, будто речь идет о постановке пьесы. А то, что люди гибнут на войне, так и на празднике телега с дарами может кого-то переехать, — зло оскалился Аристофан.       — У Аристофана отец погиб во время первого вторжения пелопоннесцев в Аттику, — Каллистрат попытался оправдать его грубость.       Антифонт опустил голову, выражая сочувствие:       — Последние три года выдались для Афин трудными. Мы все потеряли дорогих и близких людей.       А виноваты в этом непомерные амбиции и жадность афинян, хотел сказать Аристофан и прикусил себе язык. Лучше он объявит это на Ленеях, перед всем городом, а не кучкой самовлюбленных аристократов.       Рабы долили вина в кратер. Мальчишка-виночерпий обошел гостей и наполнил кубки. Тоненький, лет двенадцати, с длинными руками, ногами и шеей. Каллистрат проводил красивого мальчика грустным взглядом. Хорег, хваставший накануне красотой мальчика из своего хора, ущипнул виночерпия за ляжку.       — Мы никогда не были с тобой друзьями, — Фукидид повернулся к Алкивиаду. — Наши семьи, Филаиды и Алкмеониды, всегда состязались за власть в Афинах. Однако не только вражда связывает наши семьи, но и родство. Много раз в тяжелые времена Филаиды и Алкмеониды объединялись для блага Афин и скрепляли свои союзы браками. Я понимаю, что, не являясь твоим другом, поступлю несправедливо, обращаясь к тебе за помощью, не убедив тебя в том, что тебе выгодно ее оказать.       — Зимой тебе исполнится тридцать. Летом, в начале года, ты собираешься выдвинуть свою кандидатуру на должность стратега? — прямо спросил Критий.       — С помощью богов и вашей, — Фукидид гордо вздернул подбородок.       — Десять дней назад я говорил о будущем Фукидида с Софоклом на агоре, — Антифонт прокатил по широкой ладони виноградину. — Софокл считает, что из Фукидида получится прекрасный стратег. Он рассудителен, хорошо разбирается в людях, умеет трезво оценить ситуацию, использовать человеческие слабости и силу. Фукидид одинаково ловко действует словом на переговорах и копьем, когда переговоры бесполезны.       — У тебя уже есть поддержка Софокла и его друзей. И, полагаю, поддержка Антифонта и его друзей? — Критий переглянулся с Антифонтом и Алкивиадом. Тот предпочел улыбнуться, будто они говорили о подготовке к празднику.       — Я познакомился с Фукидидом, когда он был мальчиком. Уже тогда он отличался умом, спокойствием и способностью к разумным рассуждениям. Из разумного мальчика он превратился в разумного мужчину. Сильного, справедливого и достойного, — подтвердил свое участие в судьбе Фукидида Антифонт.       Фукидид опустил взгляд. Неужели существует еще кто-то в Афинах, кто стесняется подобного елея, Аристофан поднял взгляд к потолку. В пятне копоти паучок быстро перебирал лапками, сплетая замысловатую паутину.       — После изгнания твоего деда твой отец удалился на Фасос? — Алкивиад взял сливу, разломил ее и протянул половину Фукидиду.       — Моему отцу принадлежит земля в Амфиполе и золотые прииски на Фасосе. Именно об этом я пришел говорить с тобой. Я планирую летом выдвигаться на должность стратега, потому что считаю, что лучше других способен защитить интересы Афин во Фракии, — рассмотрев лежащую на ладони сливу, Фукидид впился взглядом в Алкивиада. — Македонский царь Пердикка уже пытался вместе с коринфянами выгнать афинян из Фракии. Они проиграли битву за Амфиполь под стенами Потидеи. Но тогда коринфяне и Пердикка действовали без поддержки лакедемонян. Однако с начала войны многое изменилось, спартиаты стали сражаться активнее. Они практически беспомощны на море, потому этой зимой не смогли оказать поддержку Митилене. Но на суше спартанская фаланга по-прежнему бьется яростнее всех эллинов. Особенно опасны они стали после того, как у них появился полководец Брасид.       Никто не называл Брасида иначе, как выскочкой. Ни афиняне, ни спартанцы. Он вырос в маленькой деревне в подчиненной спартанцам Месении, показал смелость и изобретательность в первые годы войны во время морских грабительских нашествий афинского флота на Пелопоннес. По своему происхождению он не принадлежал к спартиатам, потомкам Геракла. Спартанские эфоры и два царя неохотно доверяли Брасиду командование и, скорее, терпели его за его военные таланты, чем уважали.       — Мои шпионы в Лакедемоне, — продолжал Фукидид, — сообщили, что Брасид уговаривает герусию — собрание старейшин — и эфоров отправить войско во Фракию. Угрозами и обещаниями он планирует заключить союз с фракийскими городами и отобрать у Афин Амфиполь и Фасос, лишив нас доходов с золотых приисков.       — На его месте я бы так и сделал, — кивнул Алкивиад.       — Потому я хочу увеличить в Амфиполе и на Фасосе афинский гарнизон. Для этого мне нужна твоя поддержка. Если твои друзья по гетерии поддержат меня, я не останусь в долгу. Сейчас у меня на приисках работает тысяча рабов. Если вы мне поможете, я готов взять внаем ваших рабов и платить за каждого.       Аристофан присвистнул: должно быть, прииски приносили немалые деньги. Хотя чему удивляться? Больше всего на свете эллины любили золото. На ум пришла сказка о легендарном основателе рода Алкмеонидов. Давным-давно, когда персы еще не нападали на эллинов, а вполне мирно с ними сосуществовали, Алкмеон, от которого пошел род Алкивиада, оказал персам услугу. Одни говорят, он помог персидскому царевичу найти дорогу в горах, другие — переправиться через реку. За это благодеяние персидский царь решил Алкмеона наградить. Нужно сказать, в те времена Алкмеон был смекалист, но беден, как пирейский гребец. Персидский царь пригласил хитреца Алкмеона в свою сокровищницу и обещал ему подарить столько золота и драгоценных камней, сколько он сможет унести. Алкмеон надел большие, не по размеру, сапоги и пришил к гиматию огромные карманы-сумки. Словом, золота он нагрузил на себя так много, что едва мог ходить. Даже из бороды, говорят, у него сыпались драгоценные камни и золотой песок. Персидский царь посмеялся над его жадностью, но слово свое сдержал. Вернувшись домой в Элладу, Алкмеон купил коней и колесницу и победил в Олимпии и на Немейских играх. Вот так, с достойной комедии истории, и началась легенда знаменитого аристократического рода Алкмеонидов. А теперь их потомок Алкивиад выступал истинным наследником своего предка и, поблескивая золотыми серьгами персидской работы, просчитывал выгоду от сдачи внаем рабов на фракийские золотые прииски.       Разговоры о войне разозлили Аристофана и напомнили ему о дне, когда в Пирей привезли тела афинян, погибших под Митиленой и в Карии. Обнаженные, отмытые от крови посиневшие туши мало походили на человеческие. Кожа как папирус, торчащие сквозь нее желтые кости, животы без внутренностей, выпотрошенные мечом, вычищенные морской водой.       Аристофан поднял оброненную музыкантом кифару и коснулся струн. Кажется, нижняя — провисала. Но ему всего лишь нужно извлечь пару грубых звуков. В голове уже крутились слова.       — Наслушавшись Гомера, о ратных подвигах мечтают юнцы-аристократы. На зависть приятелям заказывают панцири с чеканкой, медные. До визга спорят, у кого в султане больше перьев. Скупают на агоре яркие сардские плащи. Но когда придется драться в этой пурпурной красе, тут окрасится накидка в самый подлый рыжий цвет. Первым франт несется с поля, словно рыжий конь-петух. Все три гребня враз дрожат.       Эвполид и Алкивиад рассмеялись. Критий скривился. Желая его позлить, Эвполид вольно процитировал Архилока:       — Я бросил свой щит под кустом! Теперь он висит на стене, в доме мидийца. А мне плевать, я щит потерял, но спас дыханье!       Эвполид показал язык. Аристофан скосил глаза на переносицу, изображая пьяницу. Голова, и правда, закружилась от вина.       — Но если все бросят щиты, кто защитит город, друзей, дом и имущество? — покачал головой Критий. — Что скажут родители о сыне, который бросил щит? Разве будут дети уважать отца-труса?       — Если я буду мертв, мне будет всё равно, что и кто скажет. Мне не нужна слава, мне нужна жизнь! Жизнь, в которой единственной моей заботой будет: придет ли милый друг завтра в гости, чем я буду его угощать и какие песни ему спою, — невольно Аристофан глянул на Алкивиада.       — Устами юного поэта говорит сама человеческая природа, — посмеялся Антифонт. — Каждый человек стремится быть здоровым, богатым и счастливым. Рядом с этой истиной любые разговоры о справедливости покажутся лицемерием. Потому на людях мы соблюдаем законы, а когда никто не видит — нарушаем их.       — Но, если бы не было законов, в мире не было бы порядка, — забубнил зануда Критий. — Без законов ни один человек не чувствовал бы себя в безопасности. Каждый опасался бы нападения, подлости и предательства. Некий муж разумный, мудрый, думаю, для обуздания смертных изобрел богов. Чтобы злые, их страшась, тайком не смели бы зло ни творить, ни молвить, ни помыслить.       За соседним столиком двое мужей перевернули кратер. Прибежала собака Антифонта и слизала вино. Молодой раб подлил масла в светильники. В центр зала вышли акробаты. Судя по разнице в возрасте и сходству черт лица — отец и сын. Обнаженный мальчишка, блестящий от масла и гибкий, сделал стойку на плечах у отца, согнулся кольцом, развел ноги в стороны. Двигался завораживающе медленно под аккомпанемент арфы, вызвал у гостей восторженные вздохи, слюноотделение и сладострастные причмокивания.       Пламя в лампах у входа в расписную галерею затрепетало, оповещая о приходе нового гостя.       Аристофан готов был поклясться, что Сократ явился сегодня в том же несвежем гиматии, что вчера. Борода его торчала во все стороны. Лицо выглядело обветренным даже при скудном освещении.       Алкивиад поднялся Сократу навстречу и надел ему венок на голову.       — Мой Соклат! Вчела ты исчез, даже не поговолив со мной, — Алкивиад расчесал пальцами бороду Сократа. Сократ перехватил и поцеловал его запястье. Казалось, они отыгрывали это представление десятки раз.       — Милый Алкивиад, если бы я знал, что ты желаешь со мной говорить, я бы остался. В последнее время мне кажется, что ты и сам избегаешь меня.       — Я избегаю тебя? Как же тебе такое могло показаться? Напротив, где бы я ни появился в последние дни, я вижу твою спину. А ведь раньше ты клялся, что никогда ко мне не охладеешь.       — Будь моя воля, — Сократ поправил его локоны, коснулся серьги в его ухе, — я не отходил бы от тебя ни на миг. Сделался бы твоей тенью и только и думал о том, как доставить тебе удовольствие. Но боюсь, это не пошло бы на пользу ни тебе, ни мне.       — Не вижу никакой пользы в том, что ты обижаешь меня невниманием, — Алкивиад отступил, пропуская Сократа к столу и ложам.       — Клянусь собакой, с тех пор как я влюбился в тебя, мне слишком часто приходится оправдываться, — громко, как актер, сокрушался Сократ. — Ты слишком ревнив, Алкивиад, если не замечаешь очевидной пользы. Если бы я не ушел вчера, сегодня ты бы не заметил моего присутствия. Если бы я всё время сидел рядом и любовался тобой, ты и дальше бы любезничал со своими новыми друзьями.       — И ты уплекаешь меня в ревности? Не ты ли на Великие Дионисии накинулся на меня с кулаками, когда тебе показалось, что я увлекся объездчиком моих коней? — Алкивиад прилег на свое ложе, подцепил с блюда вишню, закинул ее в рот и несколько раз перекатил ягоду за щекой. — Думаю, что ты лукавишь, как обычно, и пришёл ты сюда вовсе не для того, чтобы повидать меня.       — Ты слишком строг ко мне, любовь моя. Но сегодня я, и правда, пришел не только ради тебя, но и принес друзьям хорошую новость.       — И что же это за новость? — Алкивиад проглотил ягоду вместе с косточкой. Аристофан мог поклясться, что он напрягся.       — Каркин забрал свою жалобу. Конну больше нет нужды идти в суд.       — Новость действительно отличная. Но даже из-за нее я не прощу твоего невнимания и обязательно тебе отомщу за него, — Алкивиад улыбнулся и протянул Сократу свой кубок.       — Ты отправил Архедама, Херефонта или кого-то еще из Пирея, кто шпионит для тебя, вызнать про прошлое Каркина? Они раскопали грязь и заставили его забрать жалобу? — Антифонт поморщился.       — Любой способ годится, чтобы избавить друзей от волнений и опасности.       — Ты шантажировал его. Ты действовал так же, как те, кто его нанял.       — Дорогой Антифонт, что ты будешь делать, если на твое стадо нападут волки? Купишь собаку, чтобы она отгонял волков от твоих овец и твоего имущества, не так ли? Верную собаку, которая будет помогать тебе, а ты будешь делиться с ней мясом после жертвоприношений. Таким образом, все будут счастливы и на своем месте.       — Нет, думаю, я выберу другой вариант: я постараюсь изгнать волков, чтобы они не вредили не только мне, но и никому другому. Преданная собака, может, и защитит мое стадо, но волки могут навредить многим.       — Милый Антифонт, я не знаю человека, который лучше тебя разбирался бы в людях, — сказал Сократ. — Ты не можешь не согласиться с нашим великим другом Протагором. Каждую вещь и событие можно описать двумя противоположными друг другу способами. Представь себе людей, собравшихся на площади или в суде. Чего они хотят? Какие желания их объединяют? В первую очередь, они ищут выгоды и удовольствия. Кого скорее послушаются эти люди: повара, который предлагает им сладкие булочки и истекающее жиром мясо или врача, который советует воздерживаться от сладкого и жирного? Обвинители легко убедят таких людей в том, что признать Конна виновным, конфисковать его дом и имущество пойдет на пользу городу, казне и судьям.       Акробаты закончили выступление и подсели за столик к восхищающимся их искусством старикам.

***

      Через два дня на рассвете в ворота Каллистрата постучал раб Алкивиада. Не плечистый высокий скиф, а мальчишка с тонкими руками. Он принес папирус и несколько раз назвал имя Аристофана, на иностранный манер переставляя ударение.       В саду Каллистрата рабы сбивали палкой яблоки с деревьев и собирали их в корзины. На жертвенниках дымились еловые благовония. За воротами соседи ругались о наследстве. Не обращая внимания на шум и ничего не замечая вокруг, Аристофан развернул папирус. Он просидел под грушей, пока не прочитал пьесу Магнета целиком.       — Видно, пьеса очень хорошая, раз ты всё утро улыбаешься, — заметил Каллистрат за обедом.       — Необыкновенная, — соврал Аристофан и протянул папирус Каллистрату.       За исключением нескольких моментов, в сочинении Магнета он не нашел ничего остроумного. Радость, воодушевление и волнение в душе Аристофана вызвала не пьеса, а человек, ее подаривший.