Неистовство влюбленных

Кто первым начертал, кто первым вылепил Эрота с распростершимися крыльями? Умел, быть может, рисовать он ласточек, Но знать не знал, каков Эрот характером. Не легковесен он, и пораженному Не скинуть бремя бога — тяжесть страшная. Могла б летать подобная громадина? Так утверждавший бредил, разумеется. Эвбул. Комедия «Горбун», IV до н.э.       В начале осени город заполонили чужеземцы. Одни хотели принять участие в праздничном Элевсинском шествии, другие — приобщиться к тайнам богини Деметры. До праздника гости из Милета, Самоса, Абдер, Византии, далеких Сиракуз и Фурии засыпали алтари богов подношениями. Просили отвернуть от них несчастья и посодействовать в новых начинаниях. Обходили старые и новые храмы, рассказывали о заморской жизни в кабаках и около прилавков с овощами. Самые ловкие и смекалистые совместили паломничество с торговой миссией: развернули на агоре шатры с фруктами, пушниной и тканями, в Пирее продавали бревна для весел и храмов, черных и белых длинноногих жеребцов. Мест в гостиницах и наемных жилищ не хватало. Каждый третий житель Керамика сдавал второй этаж своего дома иноземцам. Приносились клятвы дружбы, заключались сделки. Зачастую гуляниям становилось тесно в домах, и они катились хороводами по улицам. В ночь перед праздником невозможно было заснуть от пения, бренчания кифар и воя флейт.       В последний раз Аристофан участвовал в Элевсинском шествии вместе с отцом. К отцу приехали его ксены с Родоса и брат с Эвбеи. Тогда весь город до рассвета собрался у двойных Фриасийских ворот.       Теперь путешествовать по священной Элевсинской дороге было небезопасно. Вот уже пять лет спартанцы и их союзники каждое лето уничтожали поля, виноградники, пастбища, колодцы. Они не только разорили крестьян Аттики, но обворовали саму богиню Афину, спилив ее священные маслины. Пелопоннесцы приходили на месяц и уходили, оставляя за собой выжженную землю и банды разбойников. К сбежавшим от спартанского войска илотам, коринфским и фиванским беднякам присоединялись аттические рабы и феты-батраки. Этот сброд круглый год грабил путников, паломников и не укрывшихся за стенами Афин крестьян. Хотя что у земледельцев еще можно было украсть?       Вот уже пять лет вместо пешего шествия в Элевсин, длившегося от рассвета до заката, афиняне плыли в Элевсин на кораблях. Круглых и квадратных торговых, узких боевых триерах, рыбацких лодочках, валиках, некоторые добирались даже верхом на бревнах. В ночь перед отплытием в Пирее на горе Мунихии около храма Артемиды пели песни и водили хороводы, запах благовоний витал над гаванью, смешивался с запахом людского пота, шерсти, сладостей и соленостей. Аристофану казалось, весь рынок погружался на корабли. Рабы махали опахалами, штандартами и флагами. Ищущие посвящения в таинства Деметры мисты, босые и в коротких хитонах, ежились от утреннего ветра. Всхрапывали мулы, запряженные в телеги с дарами. Незамужние девушки из знатных и богатых семей несли на головах корзины с ножами и веревками для жертвоприношений.       Незадолго до праздника Никий вернулся с триумфом из похода на остров Миной. Три дня ему потребовалось, чтобы с десятью кораблями и тысячью гоплитов захватить обитаемый тремя дозорными остров. В хорошую погоду, если сесть в лодку, доплыть до Саламина и взобраться на трофей, сложенный из персидских щитов и шлемов победителем Саламинской битвы Фемистоклом, можно увидеть гористый Миной. Никогда на нем не было других построек, кроме двух сторожевых башен. Да и те шаткие, из рассохшегося дерева. Теперь афиняне их укрепят. Построят пару-тройку стен. Засядут в крепостях и будут наблюдать за гаванью Мегар Нисеей и узким перешейком земли, по которому можно перетащить корабли из Коринфского залива в Средиземное море.       Эту полоску земли и выход в Коринфский залив страстно и любыми средствами мечтал получить Перикл. Вместе с флотом и портом Керкиры контроль над Истмийским перешейком сделал бы афинян королями не только Эгейского моря, но и Ионического. Каждая свинья и собака в Афинах знала, что именно желание заполучить Истмийский перешеек и стало причиной блокады близлежащей к нему Мегары.       Вернувшись с Миноя, Никий привез десять медимнов соли. Говорили, на Миное соль лежит под ногами. Никий ловко наладил ее продажу.       Но любая победа и приобретение — ничто для эллина, если они не прославят его имя и не принесут ему благодарность и признание соотечественников. На Родосе олимпионикам ставили памятники и доверяли командование военными отрядами, в Афинах — отдавали лучшие места в театрах и на народном собрании и пожизненные бесплатные обеды в пританее. Никий пока не заслужил таких почестей, потому что Миной был всего лишь маленьким необитаемым островом. Зато Никий сделал всё, чтобы его победу соотечественники запомнили надолго. Действовал с размахом и не жалел денег. Нанятые им пять хоров обнаженных мальчиков пели гимны людям, поднимавшимся на корабли. Пять триер Никий по случаю праздника застелил персидскими коврами. На корме и у сходен поставил золотые деревья. Где и когда он их купил? Какие пираты для него их украли? Перед тем как подняться на корабли Никия, беднота мыла ноги в серебряных мисках.       Любуясь роскошью, с какой обставил свой выход к народу Никий, всем остальным хорегам и гимнастиархам оставалось только кусать локти от зависти. Тем, чьи хоры и спортивные команды будут состязаться на второй и третий день Элевсинского праздника, ни за что не переплюнуть Никия. Наверняка не только хореги Элевсинского праздника почувствуют себя униженными, но и все, кому предстоит выступать после триумфа Никия в этом году. Аристофан огляделся. Алкивиад сидел на холме Мунихии в окружении иностранцев и улыбался, указывая на море. Неподалеку Сократ поддерживал Конна, помогая ему преодолеть спуск с горы.       — Вот хор Амисия, — толкнул Аристофана локтем Эвполид. — Помнишь, Амисий на пиру у Антифонта хвастался удивительно красивым хоревтом? Как думаешь, о ком он говорил? О мальчике с голубой лентой в волосах? Или о том высоком с испуганными огромными глазами?       — Узнаете, когда они будут выступать, — муж с длинной бородой подслушал их разговор.       На Элевсинском шествии это было обычным делом — все люди здесь вели одну общую беседу. Стоило начать говорить, твои слова передавали дальше, украшали или уродовали. Каждый вплетал в чужое высказывание что-то свое. И правда, впереди уже говорили, что хорег Амисий платит мальчику из своего хора, чтобы он грел ему постель. Если агора была виноградником слухов, то праздники — священными рощами сплетен. На праздниках присутствовали и афиняне, и чужестранцы. Позор и осуждение аристократу, если он не продемонстрировал на празднике щедрость и богатство. Те, кого официально не назначили готовить хор, атлетов, закупать жертвоприношения и накрывать угощения для трехдневных пиров, изо всех сил старались завоевать симпатии народа во время шествия и плавания. Поили, кормили, дарили лекифы с маслом и благовониями, надевали венки, нанимали флейтистов и танцовщиц, чтобы развеселить городскую чернь.       Ту чернь, которая, сев на весла, стала воплощением воинской мощи Афин. Заседала в народном собрании и в судах.       От людских голосов у Аристофана гудела голова. Руки и плечи пахли чужими благовониями. Одежда пропиталась чужим потом. Эвполид рядом улыбался, крутил головой, вскрикивал и указывал пальцем на знакомых.       — Эй, Арифрад! Как поживаешь? Где твоя кифара?       — Как поживаешь… пьяница… — засипел здоровяк на ухо Аристофану.       — Где твоя кифара? — выплюнул ему в затылок мужчина, пахнущий вином.       Перед посадкой на корабли люди прижимались друг к другу, как слепые щенки, сосущие одну суку.       В гаванях Мунихии, Фалера и Зея вода всегда была спокойная, как в кратере. Сегодня по ее поверхности плавали щепки, ленты, цветы, трава и крошки. Чайки визжали и били крыльями по головам людей. Погрузка закончилась, когда Гелиос выбрался из моря. Блестящий, свежий и сияющий, он возвестил о начале жаркого дня. Палуба под ногами Аристофана качалась. Бока болели от постоянных тычков локтями.       — Гляди, — объявил шустрый Эвполид, — эта триера — одна из триер Гиппократа. Летом его выбрали стратегом! Мы поплывем на триере Гиппократа!       Длинный и худой, как подпорка для винограда, Гиппократ был племянником Перикла. Не такой красивый, не такой болтливый, не такой развратный, а главное — недостаточно богатый, чтобы пускать пыль в глаза народу, как другой известный племянник Перикла — Алкивиад. Гиппократ был всего лишь отпрыском древнего жреческого рода Бузигитов, который издревле обитал в Элевсине и выращивал быков для элевсинских жертвоприношений. В отличие от Перикла, который ради денег и политического влияния в начале своей карьеры женился на женщине из рода Алкмеонидов, его брат Арифронт был неамбициозен и всегда довольствовался ролью бедного родственника великого стратега.       Со своим низким ростом Аристофан не мог разглядеть ни Гиппократа, ни жрецов на носу корабля. Он лишь слышал пение пеанов и чувствовал запах гари — перед отплытием триерарх совершил привычные ритуалы. А Аристофана в это время тревожило, не слишком ли много людей Гиппократ набрал на корабль. Вывезет ли триера галдящую толпу из трехсот, а может, четырехсот мужей? Не осядет ли при движении, не зачерпнет ли нижней палубой воды? Сумеет ли Аристофан, если корабль начнет тонуть, добраться до берега? Разум говорил, что вокруг на расстоянии вытянутой руки полно других кораблей. Случись беда, их вытянут, спасут. Разум говорил, что после морского боя одна триера нередко подбирала команды с двух, а то и с трех потопленных кораблей и довозила всех в Афины. Но в жизни всегда есть место несчастному случаю. Мало ли людей гибло под колесами праздничных телег и было раздавлено между бортами праздничных кораблей во время праздничных регат? Аристофан не любил море.       — Дельфины и тараны сняли по случаю праздника, — шептались бедняки вокруг Аристофана.       Может быть, в иной ситуации его заинтересовали бы военные приспособления, теперь же он был озабочен только поиском удобства: пробрался к борту, облокотился о перила, глотнул воздуха. Свалиться в воду риск здесь был больше, зато как приятно, когда никто не давит тебе на грудь и не топчется по ногам. Так приятно, что даже не чувствуешь плеч и локтей, врезающихся в спину. Гораздо отраднее ощущать на лице морской ветер и брызги, чем дышать чужими подмышками и отплевываться от чужих волос.       Корабли шли так близко, что между ними можно было повесить гамаки. Напротив Аристофана старик перегнулся через борт и выблевал обильный ужин. Когда корабли выползли из гавани, их окружили косяки рыб. Вдали показались дельфины. Крикун слева от Аристофана разглядел у скал скатов. Небо наблюдало за процессией людей и рыб двумя глазами — над восходящим солнцем покачивалась бледнеющая луна.       Ныла флейта, ей подражала кифара. Им вторили человеческие голоса. После гимна Аполлону-спасителю пропели хвалу Гермесу — богу путешествий и торговли. За гимнами посыпались ямбы.       Чем был бы праздник богини Деметры без паскудных, пошлых ямбов? Народ никогда не забывал о том, что, когда скорбящая по похищенной дочери Деметра пришла к элевсинскому царю, она отказывалась есть и пить и всё время плакала, и только служанка Ямба сумела вернуть богине радость жизни. Ямба добилась божественной улыбки, рассказав Деметре пару пошлостей и показав ей свою вагину. Отсюда и родились ямбические стихи и традиция петь их по пути в Элевсин.       Особо удачные инвекты повторяли из года в год. В перекличку старых скабрезностей вплетались новые. Каждый поэт в Элладе пробовал свои силы в ямбе. Бездарные писаки эпитафий и эпиграмм вовсю подрабатывали на праздниках и писали на заказ пошлые клеветнические стишки, порочащие современников. Надрывали глотки, провозглашая отсосанное у муз в бессонную ночь.       По традиции вспомнили развратный союз Перикла и Аспасии. Мало ему было гетер, он соблазнял жен своих друзей. Она заманивала к себе свободных женщин и любила смотреть, как они удовлетворяют ее мужа.       — Кимон, плохим он не был. Но часто уезжал выпивать в Спарту, оставляя Эльпинику в одиночестве, — прокричал Эвполид, счастливо улыбаясь.       — Это ведь из твоей новой пьесы? — насторожился Аристофан. Давно они не проводили время только вдвоем и не делились планами.       Эвполид кивнул, его ответ заглушили новые сплетни. Сын Формиона, стратега по прозвищу Война, не вернулся из Карии. Отец не нашел его тела среди мертвецов. Поэт, не имеющий представления о ритме, обвинил сына Формиона в трусости, бегстве и предательстве: у персов он теперь ест с руки, собак лаконских гладит.       После Формиона вспомнили Пахета, победителя Митилены на Лесбосе. Пахет, стратег молодой и горячий, затащил к себе на ложе шесть дочерей Митилены. Как Аид Персефону, он их снасильничал. Пахет думал: быть этим женщинам рабынями. Но афинский милосердный народ пощадил Митилену и оставил женщинам свободу. Боясь гнева народа, милосердного и справедливого, Пахет слоняется по ионийским городам и мечтает стать в Ионии тираном.       Лисикл пас овец, пока не встретил Аспасию. Она легла с ним в кустах около пастбища и решила, что он должен стать стратегом. Ведь только стратегов она привыкла ублажать. Гетера Аспасия писала речи стратегу-овцеводу. Лисикл уплыл в Карию в венке стратега, а вернулся с проломленной головой и бездыханный.       Алкивиад, сын Клиния, в Олимпии пил со спартанцем Эндием. На той же попойке предатели из Митилены сговорились со спартанцами. Алкивиад и Эндий поклялись друг другу в верности и вместе принесли жертвы в храме Геры. А митиленцы и спартанцы закололи быка в храме Зевса, над его дымящимися потрохами поклялись уничтожить Афины. Прадед Алкивиада привел спартанцев в Афины, чтобы погубить тирана Гиппия. Алкивиад, сын Клиния, задумал привести спартанцев в Афины, чтобы стать тираном.       Когда жена ушла от Эврипида к любовнику, он нашел себе новую. Но и та долго его не вынесла, сбежала с торговцем тканями.       Аристофан улыбнулся. Только теперь он заметил, как крепко стискивал челюсти, когда толпа чернила Алкивиада.       На скалистых берегах за морской процессией следовали люди. Крестьяне из окрестных деревень махали кораблям руками и плащами. Дети перепрыгивали с пригорка на пригорок. Самые бойкие мальчишки бросились в воду и плыли к празднично украшенным кораблям. Афиняне в маленьких лодках отталкивали их веслами. Люди на триерах свешивались за борт, помогая мальчишкам вскарабкаться на палубу.       — Клеон, кожевник, подрался с делателем ламп Гиперболом. Сначала Клеон отхлестал его мокрой кожей по лицу. Потом Гипербол ударил его лампой по голове. Вместе они свалились в сточную канаву и вывалялись в лошадином навозе!       — Конн пришел в палестру и украл бочонок вина!       — Кратин выиграл венок на пиру за то, что перепил всех!       По пути в Элевсин по священной дороге процессия останавливалась в храме Аполлона и Афины. Приносили жертвы, водили хороводы. На кораблях вместо хороводов пустили по рукам мех с кислым и теплым, как ослиная моча, вином.       На берегу выросли горы. Зеленые верхушки, выжженные спартанцами склоны. За горами развернулась каменистая равнина с пересохшими из-за летней жары реками. Над равниной возвышалось Элевсинское плато. Соленые, как море, священные озера напоминали издали белые камни. В водах этих озер водились огромные рыбины, но ловить их разрешалось только жрецам. Элевсинская гавань была маленькой, усеяна камнями и рифами, как воды вокруг Саламина. Украшенные золотом и пурпуром триеры Никия протиснулись между когтями-мысами, остальные корабли встали на якорь вдоль берега. Навстречу им из гавани выплыли лодки. На каждом суденышке штандарт Бузигидов — родни Перикла, издревле вскармливающей быков для элевсинских жертвоприношений.       Рядом с Аристофаном кто-то сболтнул, что спартанцы скот угнали и вместо быков и свиней в этом году в Элевсине будут потрошить и жарить лесных птичек.       В элевсинские лодки с кораблей спустили корзины с ножами и веревками для жертвоприношений. С веселым визгом попрыгали в руки жрецов юные знатные незамужние афинянки, которым выпала честь в этом году нести дары. Бедняки на своих корытах первыми добрались до берега. Вытащили посудины на камни, перевернули, чтобы просушить дно. Слева от Аристофана мужчина сплюнул в воду. Справа, задрав хитон, сиганул за борт толстяк с густой бородой. Послышались одобрительные крики. Еще несколько нетерпеливых решили добраться до берега вплавь.       — Какое там дно? — присоединился к общему гвалту Эвполид. — Много камней? Не разбил ногу? Не поцарапал пузо?       Он схватил Аристофана за хитон и потянул на корму. Оттуда люди сыпались в воду. Белая пена накрывала их с головой и подталкивала к берегу. На палубе стало свободно, Аристофан без препятствий добрался до мачты. Красные нарядные паруса пахли солью и птичьим пометом.       — Что ты делаешь? — прокричал Эвполид.       — Хочу посмотреть, не видно ли сверху Мегар!       Десяток людей повернулись к Аристофану, а потом вытянули шеи и посмотрели на север.       До войны для многих афинян путешествие в Мегары было обычным завершением элевсинских гуляний: встать на рассвете, до наступления жары пройтись дорогой, которой в легендарные времена пришел Тесей в Афины, в полдень выпить охлажденного вина на мегарском рынке.       Когда Аристофан был ребенком, больше всего на этом пути его впечатлили места сражения Тесея с разбойниками. Отец показал Аристофану ущелье, в котором Тесей убил разбойника, прозванного Проскуром за то, что он привязывал своих пленников к ложу и, если они не умещались на нем, отрубал им ноги и руки. Ходили они и в ущелье, в котором Тесей убил Скирона. Хитрого и подлого Скирона, который заставлял пленников мыть ему ноги, а потом топил их в море.       — Я вижу Мегары! — опережая Аристофана на шаг, на мачту вскарабкался обезьяной юнец с иссеченной плетьми спиной.       Аристофан подтянулся выше, столкнулся с мальчишкой коленями. Прикрыл ладонью глаза от солнца и прищурился. Мальчишка рядом заходился победным кличем. Только он врал: всё, что он мог увидеть, — это лишь дымку, занавесившую мегарскую гавань, Нисею.       — У моего деда брат жил в Мегарах, — Иссеченная Плетьми Спина подмигнул Аристофану. — Каждый год мы встречались с ним в Элевсине, а потом шли пировать к нему домой. По пути мы купались в Аропе!       Речушка Аропа не была священной и запретной, как соленые элевсинские озера. Однако, выходя на берег Аропы, отец Аристофана всегда пускал по воде цветы и венки и благодарил богов. Название свое река Аропа получила от дочери элевсинского царя. По одной из версий мифа, красавицу Аропу изнасиловал Посейдон, по другой — Тесей, в перерыве между своими подвигами. Когда девица родила от насильника ребенка, отец убил ее около реки, которая теперь носит имя несчастной красавицы. Ребенка же Аропы вырастили кони, потому он получил имя Гипподама. В честь него Гипподамом назвали близлежащий к Элевсину аттический дем. Эврипид ухватился за историю Аропы и написал трагедию на распространенный мифологический мотив о разлученных с родителями, утерявших свои корни детях. Аристофан вздохнул. В голове запели жалобные голоса героев Эврипида: «Я плачу по вам! Незыблемых благ нет в мире людском! Как парус льняной вам жизнь разорвал один из богов и бросил тонуть в пучине скорбей».       Стремясь заглушить завывания эврипидовских плакс, Аристофан прыгнул в воду. «Бросился я в ночь со скалы левкадской и безвольно ношусь в волнах седых, пьяный от жаркой страсти». Уж лучше он споет пьяную песенку Анакреонта. Гораздо больше ему по душе насмешка над глупыми влюбленными, лишающими себя жизни из-за безответной любви.       Визжа как поросенок и обхватив колени руками, Эвполид врезался в воду. Бултыхался, плевался и хохотал. Мальчишка с посеченной спиной оказался отличным пловцом: махал руками, как веслами, и мчался к берегу быстрее триеры со ста двадцатью гребцам. Прибрежные скалы были облеплены водорослями и ракушками. Царапая ноги, Эвполид и Аристофан набрали в подол хитонов устриц.       На дорогу между храмами Деметры и Триптолема вышли, высасывая слизкое сочное мясо из ракушек. На алтаре Триптолема уже дымился костер.       — Кто здесь собрался? — вопрошали жрецы.       — Благочестивых сонм! — заохала толпа.       Зашипело вино, попав в огонь, вспыхнула желтым пшеница, синим — внутренности козленка.       Под пение флейт и кифар солнце окунулось в море. В его красном свете ищущие посвящения в таинство Деметры пили кикеон из серебряной храмовой посуды. Изготовляя этот дурманящий напиток, жрецы жарили ячмень и много дней настаивали его на тайных травах. Пару глотков — и мистов начало пошатывать, лица их стали рассеянными и удивленными, будто и правда заглянули они одним глазом в Аид, где томилась похищенная богом мертвых Персефона, дочь Деметры.       Небо быстро потемнело. Храмы и скалы стали близнецами. Костры отбрасывали золотые блики на белые и красные праздничные одежды. Густо пахло кровью принесенных в жертву быков. Народ подпрыгивал, пел гимны. Слева и справа от храма на поле, где Деметра посадила впервые пшеницу и смокву, разжигали костры и ставили шатры.       Мисты подходили к жрецам по-одному. Кланялись, обнимались, разговаривали. Неровной цепочкой процессия ищущих посвящения выстроилась перед воротами храма. Сегодня им, опоенным дурманом, предстояло увидеть тайное и сокрытое. Возможно, то, за что некогда поплатился жизнью царь Элевсина. Несчастный, он приютил в своем дворце тоскующую по дочери богиню Деметру. После забав со служанкой Ямбой Деметра нанялась кормилицей в царскую семью. На беду элевсинского царя, его сын Триптолем так сильно понравился богине, что она пожелала подарить ему бессмертие. Для этого она схватила младенца Триптолема за ножку и повесила над огнем. На крик ребенка прибежал встревоженный отец. Деметра не простила смертному грубого вмешательства в ее тайны и убила царственного отца Триптолема на месте. Из-за прерванного ритуала Триптолем так и не получил бессмертия и остался смертным. Зато Деметра научила его растить пшеницу. Говорят, Триптолем первым вспахал поле плугом. Первый посадил пшеницу в Элевсине. Сейчас на Элевсинском плато осталось мало плодородной земли. В нынешние времена поле перед храмом дарило лишь сноп колосьев для жертвоприношений.       Еще один миф про богов и людей. И снова не обошлось без красоты, украденной и изнасилованной. Любимый мотив трагиков — сильные страсти приносят горе и страдание и богам, и героям, и людям.       — От тебя пахнет моллюсками и глубиной, — теплое дыхание пощекотало ухо и шею Аристофана.       — Моррем, устрррицами, — прорычал он, передразнивая, насмехаясь, и зная, что не вызовет своим баловством гнева или обиды.       — Оставил слизней для меня? — Алкивиад провел пальцем по его предплечью. Ненавистная гусиная кожа и вставшие дыбом волоски, Аристофан привык стыдиться их, но сейчас стыда не было.       — Держи, — он передал стоявшему за его спиной Алкивиаду устрицу. Мимолетно коснулся его пальцев и улыбнулся.       Над головами пролетел орел. Шмели и пчелы кружили вокруг умастившихся миром и кадмином людей. Ветер и дым от жертвенников слились в танце и рисовали в воздухе причудливые узоры. К кифарам и флейтам присоединились трещотки, тимпаны, колокольчики.       — Там мой младший блат, — Алкивиад кивнул на храм. Губы и подбородок его блестели от сока устриц. — Клиний. Он носит имя нашего отца.       Среди мистов было полно мальчишек. Юноши с четко очерченными мышцами, острыми коленями и локтями водили хоровод вокруг жрецов. Ветер трепал их короткие белые хитоны и ленты в длинных волосах. Дым от жертвенников менял черты их лиц, как сон спутывает человеческие чувства, мысли и воспоминания. Мальчишка с медными прядями, обвившимися вокруг шеи как змеи, обернулся. Аристофан заглянул в его широко распахнутые глаза и не сумел понять, какого они цвета.       — Когда люди восхищаются моей красотой, я всегда вспоминаю Клиния и думаю о том, что подлинная красота всегда остается невыразимой тайной. Ее не отразят ни самые яркие краски художников, ни самые сладкие стихи поэтов. Как самые прекрасные статуи и поэмы — лишь тени подлинной красоты, так и я всего лишь тень Клиния, не осознающего своей красоты.       — И каково это…       Аристофан не успел договорить: толпа навалилась на них разгоряченным телом. Толкнула, едва не сбила с ног, потащила назад и выплюнула на освободившееся место фокусника. Темнокожий, в одинаково перекрученных повязках на голове и бедрах, он сунул факел в рот и выдохнул огонь. Лицо Аристофана обдало жаром. В ушах зазвенели чужие возгласы. Когда фокусник третий раз подавился огнем и расплевал вокруг искры, Алкивиад переплел свои пальцы с пальцами Аристофана и потянул его за собой. Через скопление людей, через тесноту, где каждый трется о тебя плечами и коленями, как ищущая ласки собака. С момента появления Алкивиада Аристофан не вспоминал об Эвполиде, теперь завертел головой. Увидел его пляшущим под руки с двумя иностранцами, принялся звать и махать руками, роняя на землю устриц из подола. Чужие раскрытые глотки подхватили его крик, переиначили и покатили дальше. Ему показалось, Эвполид ответил ему кивком, но уверенности не было. Да и как можно быть в чем-то уверенным, когда тебя разворачивает, крутит людской поток, в ушах звенит от чужого смеха, а сердце бьется в пальцах, стиснутых ладонью Алкивиада? Теплой, влажной от пота и необычно мягкой.       Мисты исчезали в храме.       — Смотрите, это Гиппоник. От отца он получил жреческий сан дадурха — факелоносца в Элевсине, народ же на собрании избрал его стратегом, полководцем, — иностранец с тюрбаном на голове дергал за плащ другого иноземца. Тот блестел бритыми по последней моде щеками и носил сапоги на платформе, чтобы казаться выше, словно актер на сцене. На агоре болтали, что мода эта пришла из Коринфа.       Слева неслись певучие голоса ионийцев, справа — резкий говор и рубленые фразы дорийцев, в затылок шелестели шепелявые абдерцы. Впереди, на равнине, мужчины водили хороводы вокруг костров и шатров. Маленькие палатки напоминали куцый навес над палубой. Большие и яркие — подобно персидским шатрам держались на двенадцати опорах и покрывали землю складками тканей, как праздничный пеплос богини. Иные шатры и вовсе походили на флаг глашатая.       — Здесь пирует Арифронт, брата Перикла, — Алкивиад увлек Аристофана в лабиринт развевающихся на ветру шелков. — Его сын Гиппократ летом стал стратегом. Ты мог видеть его на агоре и на Пниксе.       Аристофан поймал взгляд Алкивиада и усмехнулся:       — Гиппократ — высокий, как жердь, и дерганный, как воробей?       — Так высок, что, если участвует в состязаниях красавцев, его фила получает венок, — Алкивиад приподнял один полог, отодвинул другой.       Холодный скользкий шелк мазнул Аристофана по щеке. Они оказались под высоким куполом, среди раскиданных подушек и низких столиков. Из собравшихся здесь людей Аристофан знаком был с Конном, встречал Крития и нервного, часто сглатывающего Перикла-младшего. Вспомнилась его истерика на репетиции. Аспасия бросила меня, нашла себе нового мужа, завела нового сына. Достаточно знать афинские законы, чтобы догадаться: мальчишка в шатре Арифронта неспроста, брат Перикла и есть тот, кто взял на себя заботу о его воспитании, а заодно о наследстве Перикла. Что бы ни оставил после себя Перикл после того, как спартанцы разграбили его загородные имения, а народ оштрафовал его на пятьдесят талантов, всем этим управляет его брат Арифронт. Возможно, он использовал эти деньги на подкуп мелких аристократов, друзей по гетерии, чтобы они голосовали за его сына Гиппократа на выборе стратегов. В шатре было еще мужей двенадцать, которых Аристофан всем скопом записал в льстецы и прихлебатели Арифронта.       Алкивиад представил Аристофана как своего поэта. Аристофан выпятил грудь, стараясь казаться выше, чем есть.       — Не думал, что доживу до дня, когда ты станешь хорегом, — старец Арифронт раскинул руки. Алкивиад наклонился и позволил старику погладить себя по щеке. — Воспитание тебя и твоего брата стало самым сложным испытанием, которое выпало мне в жизни.       — Я как раз говолил Алистофану о твоем великодушии. Я не устану благодарить тебя за твою щедрость. Здесь, в Элевсине, ты принимаешь меня и моих друзей, как царей. Заботишься о том, чтобы никто из нас ни в чем не нуждался, угадываешь наши тайные желания. Угощаешь самым вкусным вином, самыми изысканными блюдами, ублажаешь лучшей музыкой.       — А как же иначе. Из несносного ребенка ты вырос в рассудительного молодого человека. Дружишь с лучшими и мудрейшими людьми в Элладе, участвуешь в благородных состязаниях. Где бы ты ни появился, ты окружен поклонниками, почитателями и единомышленниками. Не нужно быть прорицателем, чтобы понять: ты многого добьешься в общественной жизни и прославишь свое имя победами в Олимпии и на поле боя. На старости лет ничего не желаю я так искренне, как стать твоим другом. Будучи человеком благородным и соблюдающим традиции, ты всегда помогаешь друзьям, свидетель этому Зевс и наш дорогой гость Птоиодор. Дружба с тобой принесет мне пользу, а моему сыну поможет совершить великие дела на благо Города.       У Аристофана зубы свело от сочетания лести и расчета в речи Арифронта. О каких великих делах на благо Города он говорит? В чем Алкивиад помогает свежеиспеченному стратегу Гиппократу? Гадая об этом, Аристофан без стеснения разглядывал старика Арифронта. Если судить по бюсту Перикла, стоящему на Акрополе, Арифронт очень похож на брата. Такая же вытянутая луковицей голова, прямой нос и удлиненные тонкие брови. Только бороду и волосы он носил длиннее, и они у него не завивались в кудри.       Сын Арифронта Гиппократ лежал на подушках, скрестив ноги. На лице застыло знакомое Аристофану по агоре привычное недовольное раздражение. Широкоплечий и широколицый мужчина рядом с ним отложил грушу, которую грыз, откинул за спину пышные волосы и поднял кубок.       — Воля богов стояла за нашей встречей с Алкивиадом в Олимпии. Никогда я не встречал более прекрасного, благородного и великодушного юноши. Если бы у нас в Фивах молодежь была такой же достойной и рассудительной, как Алкивиад, в городе не творилось бы беззакония. Фиванцы не изгоняли бы лучших людей клеветой и не отбирали бы у них имущества. Мой род многое сделал для славы Фив. Правы трагические поэты: никогда не угадать человеку, какие беды и радости готовят ему боги. Если бы я не встретил на конных состязаниях в Олимпии Алкивиада, я, наследник древнего благородного рода, бродил бы нищим и неприкаянным от города к городу и в конце концов пал бы от рук разбойников. Но боги сжалились надо мной, и благодаря покровительству и доброте Алкивиада я нашел в Афинах новых друзей, поддержку и понимание, — Птоиодор улыбнулся Гиппократу.       Пока Птоиодор пил, запрокинув голову, Аристофан смотрел, как дергаются золотые цепочки на его груди. Похоже, не всё имущество отобрали сограждане у фиванского изгнанника. Вряд ли он голодал по пути в Олимпию, до того как подсел за стол к Алкивиаду. Что там Конн говорил о пирах, которые закатывал Алкивиад после жертвоприношений в храм Зевса Олимпийского? Вино хиосское и лесбосское, жаренные на вертелах целиком быки, козлята, сваренные в молоке? Конечно, Алкивиад не пожалел куска мяса, чтобы послушать свежие сплетни из враждебных Афинам Фив.       — Я всегда рад выпить за друзей и их взаимопонимание, — дополнил Конн застольную речь-сколию Птоиодора.       — Афины — прекрасный город, и в нем живут прекрасные люди. — Сидевший напротив Гиппократа щуплый старец расчесал украшенными кольцами пальцами белую бороду и черные усы. — Но песни, что народ пел по дороге в Элевсин, отвратительны. В Афинах много хороших законов, но не хватает одного, и очень важного. Закона, накладывающего штраф на завистников, которые клевещут на хороших и удачливых людей. Клевета ведь ужасное дело. Она отнимает у нас самое дорогое — расположение наших друзей. Даже если друг не верит в то, что говорит народ, он начинает тебя избегать, потому что не хочет, чтобы о нем тоже сквернословили. Клевета отпугивает от нас новых людей, тех, кто при иных условиях мог бы найти с нами много общего, но, услышав, как о нас злословит толпа, захочет держаться подальше, чтобы о нем тоже не стали говорить дурного.       Алкивиад опустился на подушки и жестом пригласил Аристофана сесть рядом.       — Одного закона против клеветников недостаточно, — Критий, разодетый в пурпур, золото и бирюзу, с завитыми локонами под венком из виноградных лоз, смотрел в свой кубок, будто никак не мог решить, пить или не пить за олимпийскую дружбу Алкивиада и Птоиодора. — В Афинах сейчас такая судебная система, что быть клеветником и доносчиком выгодно. Подавая жалобу в суд, нечестные люди обогащаются за счет обвиняемого. Если его приговорят к штрафу, доносчик забирает часть штрафа себе, если обвиняемого лишают имущества, доносчик получает часть его имущества. Именно из-за такого порядка суды у нас стали способом наживы, а не местом выяснения правды.       — Ты же слышал о Гиппии, Алистофан? — улыбнулся Алкивиад, отвлекая присутствующих от досадных размышлений Крития.       Разливающий вино мальчишка-раб сиял пурпурными щеками. Землю застилали сардские ковры. Золотые блюда полнились закусками: сыр, виноград, финики, смоквы, лепешки, копчености. Где Арифронт раздобыл столько золотой посуды? Одолжил в храме, чтобы пустить пыль в глаза друзьям и льстецам? Две маленькие жаровни поддерживали тепло и свет. Кифарист тихо наигрывал медленную и нежную мелодия. А Аристофану повсюду мерещились обманы, подкупы и заговоры.       — Гиппий — великий олатор. Чтобы послушать его, около храма Зевса Олимпийского собралось больше людей, чем уместится в театре Диониса на праздники, — Алкивиад перехватил взгляд Аристофана.       Ты дразнишь меня? Заигрываешь с моим тщеславием, напоминая о предстоящем выступлении на Ленеях? Аристофан открыл рот, хотел съязвить, но не нашел слов. Зато из Гиппия слова сыпались, как из рыбацкой сети — плоскоспинные креветки:       — За свою долгую жизнь я овладел многими искусствами. — Ресницы Гиппия были белыми, как его борода, а брови — черными, как усы. — Например, эти перстни я сам сделал, — он поднял руку с полудрагоценными камнями. Рубин, яшма и лазурит. — И эти сапожки собственноручно вырезал из кожи. Скроил свой плащ и короткий хитон, что на мне.       — А еще Гиппий пишет отличные поэмы и дифирамбы, — подмигнул Аристофану Конн.       — Но! — Гиппий потряс указательным пальцем с рубиновым кольцом. — Какого бы успеха я ни достиг в иных искусствах, я считаю искусство слова самым важным. Слово есть великий властелин, оно может и страх изгнать, и печаль уничтожить, и радость вселить, и сострадание пробудить.       — А еще у Гиппия замечательная память, — Алкивиад откинулся на подушки, тряхнул золотистой, выгоревшей на солнце гривой. — Прослушав пятьдесят слов сразу, он повторит их в таком порядке, в каком они были сказаны.       — О, я давно знаю Гиппия. — Конн дирижировал мальчишкой, подливающим ему вино: еще немного, хватит, посыпь приправ. — Каждый раз, встречая его в Олимпии, я восхищаюсь его способностью к импровизации. В отличие от других ораторов, произносящих заготовленные речи, Гиппий всегда готов отвечать на любые вопросы зрителей. И говорить на любую тему без подготовки.       — Если бы ты знал, милый Конн, сколько денег я заработал красноречием, ты бы изумился. Только из поездки в Сицилию в прошлом году я привез больше ста пятидесяти мин. Думаю, это больше, чем заработал Протагор, обучая красноречию афинян. Именно ораторское искусство принесло мне больше всего богатства и уважения. Всякий раз, когда Элиде надо вести переговоры с каким-то государством, сограждане обращаются ко мне.       Элида — родина Гиппия, Аристофан едва не хлопнул себя по лбу. Жители Элиды устраивают Олимпийские игры, составляют план состязаний и надзирают за соблюдением порядка и правил. Вот почему Гиппий так часто блистает в Олимпии своим красноречием. А еще Элида — маленький город на Пелопоннесе под боком у Спарты. Без сомнений, на переговоры со спартанцами элидцы чаще всего посылают своих послов-болтунов-ораторов.       — Нам повезло, что с нами пирует такой мудрый человек! — воскликнул Арифронт. — Еще больше нам повезет, если мудрый Гиппий согласится выступить на элевсинском состязании ораторов.       — Если мое выступление доставит удовольствие моим друзьям и покровителю. Невозможно иностранцу жить в Афинах и посещать афинские праздники, не найдя человека, который за него поручится. Я побывал во многих городах. Но никто не принимал меня лучше, не окружал меня большей заботой, чем Алкивиад. И хоть я приехал в Афины как скромный посол Элиды, я с удовольствием выступлю на Элевсинском празднике.       — Посол Элиды в Афинах? — Аристофан чувствовал себя охотничьей собакой, которая напала на след крупного и опасного кабана. — Элида ведь на Пелопоннесе, недалеко от Спарты? И как живется земледельцам на Пелопоннесе после набегов афинян?       Не только лакедемоняне, коринфяне и фиванцы жгли поля и засыпали колодцы в Аттике. С начала войны афинские корабли постоянно кружили около берегов Пелопоннеса и осуществляли хитрый план Перикла. Как морские пираты, афиняне грабли деревни, забивали скот и отступали на корабли, избегая сражения, сохраняя свои жизни. Больше всего в коротких набегах на Пелопоннес отличился стратег Демосфен. А вот переманить на сторону Афин соседей Спарты ему так и не удалось. Каждая собака и свинья понимали, что союз с Элидой, Аргосом или Мантинеей был бы очень выгоден для афинян, позволил бы им закрепиться на полуострове Пелопоннес и подобраться к Спарте. И вот теперь Алкивиад вместо лаврового венка из Олимпии привез в Афины Гиппия, посла элидского. Аристофан не верил в такие совпадения.       — Элида — маленький город, — вздохнул великий оратор Гиппий. — У нас нет стен, укреплений и кораблей. Каждое лето кто-то из соседей нападает на нас и уводит наших овец и коз.       — И потому твой город послал тебя просить помощи у Афин? — выпалил Аристофан.       — То, что я предлагаю, выгодно и для моего полиса, и для Афин.       — С каких это пор война стала выгодной? Может, с тех пор как люди перестали ценить свои поля, виноградники, пастбища и колодцы и начали поклоняться деньгам? — Аристофан припомнил слова Эсхила и повторил их, изменив акценты. В его устах эсхиловская похвала стратегии Перикла превратилась в обвинения афинянам: — Афиняне стали настолько жадными, что, желая присвоить себе землю врага, они готовы отдать на разграбление — свою. Афиняне стали настолько заносчивыми, что главным своим доходом считают корабли, а любые чужие доходы рассматривают как помеху.       — Я всего лишь посол маленькой Элиды, но побывал во многих городах. На островах, во Фракии, на Сицилии, в Ионии и в персидских сатрапиях. Повсюду и во все времена люди охотнее рисковали своей жизнью, чем своими деньгами, исходя из того, что в войне можно уцелеть и нажить больше, но, если человек теряет богатство, он обрекает свою семью на долгие годы нищеты и бедствий. В возвышении Афин я вижу больше преимуществ для всех полисов Эллады, чем недостатков. Война с персами уже однажды показала, что Афины способны защитить своих друзей.       — Только за свою защиту они потом потребуют слишком дорогую цену. Они отберут у вас земли, деньги, посадят над вами своих судей и наместников. Афины сожрут Элиду, как сожрали Эвбею, Самос и Митилену на Лесбосе! — Аристофан вскочил на ноги и сжал кулаки.       — Может, Афины и проглотят Элиду, — Гиппий погладил свои черные усы и белую бороду. — Но они сделают это медленно, без насилия. Это лучше, чем если наши враги разрушат наш город и перебьют всех его жителей.       — Афинам всегда мало. Денег, земель, власти! Оно и понятно! Деньги из афинской казны утекают на оплату судьям, смотрителям рынка, уборщикам, гребцам и прочим наемникам. Чтобы прокормить всех получающих плату от государства чиновников, Афинам придется постоянно покорять новые земли и опустошать новые города, — Аристофан повернулся к Критию. Его рассуждения о судах и доносчиках раньше казались дельными, теперь Аристофан увидел всю их недальновидность. Нет смысла менять один обычай, оставляя целой систему, его породившую. Афинская демократия — слишком дорогое и расточительное предприятие. — Если что-то менять в Афинах, то нужно начать с мистафорий, отменить плату за исполнение государственных обязанностей. Государству пойдет на пользу, если им будут править люди, умеющие управлять своим хозяйством и прокормить свои семьи, а не всякий сброд, жадный до денег, рвущийся к должности, надеясь обогатиться на взятках.       Критий смотрел на него с сомнением. Вряд ли ему не понравилась речь Аристофана, скорее, не внушал доверия оратор. Алкивиад, наоборот, улыбался Аристофану так радостно и открыто, будто ничего прекрасней его предложения не слышал. А между тем идею об отмене мистафорий можно было прочитать в каждом втором политическом памфлете. Точно так же Алкивиад радовался шуткам Аристофана на репетициях. Сумеет ли Аристофан хоть когда-нибудь научиться отличать, когда Алкивиад искренен, а когда притворяется? Играет роль успешного хорега ради народной любви. Прикидывается повернутым на олимпийских состязаниях лошадником в поиске союзников для Афин. Когда он настоящий, когда его эмоции искренни, когда он играет роль? А может, искренности в нем и вовсе нет, только уловки, расчет, обман и подлость? Бывают ведь гнилые внутри устрицы.       Тряпичные стены задрожали, словно от ветра. Запутавшись в складках шелка и яростно от них отмахиваясь, в шатер ворвался раскрасневшийся и лохматый юноша, со стеклянным взглядом.       — Клиний, — Алкивиад приподнялся ему навстречу. — Выпей с нами…       Клиний огляделся, прищурился и бросился вперед как рысь. Резкий, гибкий и быстрый, он ударил Алкивиада кулаком в лицо и повалил на спину. Не пытаясь ударить в ответ, Алкивиад выставил перед собой раскрытые ладони. Клиний запрыгнул ему на грудь, стиснул ногами бока и ударил снова. Алкивиад защищался, уклонялся и выворачивался, его хитон задрался и обнажил бедра и бритые гениталии.       Перикл-младший и несколько прихлебателей Арифронта вскочили со своих мест и бросились разнять дерущихся.       — Нет! Все назад! — пропыхтел Критий, одного толкнул в грудь, другого оттащил за шкирку.       Похоже, он не впервые наблюдал драку Алкивиада с его младшим братом. Захлебываясь кровью, хлещущей из разбитого носа, Алкивиад попытался перехватить руки Клиния. Следующим ударом Клиний рассек ему бровь.       — Ты… Ты всё знал… Ты знал, что он убил нашего отца!       Алкивиад поймал запястье Клиния. Врезав кулаком по подушке, Клиний утратил равновесие и завалился на бок.       — Ты знал! И оставался предан ему! Перикл послал нашего отца в Коронею, чтобы избавиться от него! — взвыл Клиний — Он спал с нашей матерью!       — Кто тебе сказал эту чушь? — Алкивиад перехватил обе руки брата.       — Он убил нашего отца. Использовал его! Обманывал его! Спал с его женой! А после его смерти не отдал нас его родственникам, потому что считал нас своими детьми! — Клиний плакал, плевался и лягался. Алкивиад оседлал его бедра и прижал его руки к его груди.       — Кто тебе сказал? Посмотли на меня, Клиний! Отвечай! Откуда. Эта. Ложь.       — Ты…. Ты… Предатель. Отцеубийца. Сообщник убийцы…       — Откуда эта ложь? — Алкивиад встряхнул его так, что Клиний прикусил язык. Красное лицо его было залито слезами. Под задравшимся на пояс хитоном он был полувозбужден.       — Наша мать, Диномаха! Она рассказала мне всё, — завизжал Клиний. — Сказала, что сама не знает, чьи мы дети.       — Клиний, смотли на меня. Дыши глубже. — Кровь из рассеченной брови Алкивиада капнула Клинию на губы, и он замер. — Она обманула тебя.       У Аристофана кружилась голова и сердце стучало в ушах. Попойка закончилась дракой, в этом не было ничего необычного. Но даже в палестре, где тренируются лучшие мальчики, всеобщие любимцы, ему редко приходилось видеть таких красивых дерущихся. Он всегда гнал от себя это рабское грязное поклонение красоте. Считал его безделицей и глупостью, придуманной сладострастными старикашками, завидующими молодости. Он вдруг обнаружил, что успел привыкнуть к красоте Алкивиада. Но теперь, когда он лежал рядом с братом, полуобнаженный в сбившемся хитоне, его красота засияла новыми красками. Он словно обнимался со своей тенью, призраком или статуей. У статуи этой кожа была смуглее, волосы ярче. Глаза огромные и удивленные. Наверное, их расширил кикеон, зелье богини. Клиний выглядел одержимым богами и страстями и мало походил на обычного смертного. Аристофан всегда подозревал, что бог и страсть — одно и то же. Что же показали жрецы в храме Деметры молодому Клинию?       — Наша мать. Клиний. Она скажет, что велит наш дед. Вспомни. Она всегда лгала нам, — Алкивиад погладил его медные волосы. Говорил медленно и мягко. — Вспомни, мы это уже обсуждали. Пеликл не был ни твоим, ни моим отцом. Клиний.       — Но наш отец…       — Он любил Пеликла и подделживал.       — Перикл послал его в Беотию.       — Нет, мой милый Клиний. Наш отец сам ушел к Коронее.       Клиний прикрыл глаза и всхлипнул.       — Наш отец был мужчиной и сам выбирал свою судьбу. А тебе необходимо выбирать, кого слушать и кому верить, — Алкивиад притянул его голову к груди. Погладил плечи и спину, намотал на палец прядь волос. — Наш отец был умным и сильным. И мы станем такими же. Мальчиком он дальше всех метал копье. С копьем ты всегда управлялся лучше меня. Эфебом он был лучшим наездником. Кони всегда слушались тебя лучше, чем меня. Мужчиной наш отец выступал на Пниксе, и голос его был таким сильным, что его слышал каждый. Из нас двоих только ты унаследовал мягкость и силу его голоса. Однажды ты вдохновишь людей на великие подвиги. А над моими лечами все будут только смеяться.       Клиний издал звук, похожий на смешок или всхлип. Он всё еще прятал лицо на груди Алкивиада. Постепенно Клиний расслабился и обнял брата.       Конн звонко шлепнул сидевшего рядом с ним флейтиста по ляжке. Тот вытянулся по струнке и надул щеки, выдувая музыку, которая, казалось, не могла решить, плакать ей или смеяться.       — Как же хочется мяса со сливами, — невпопад вздохнул Критий.       — Вот тут отличные куски без кости, — Гиппий склонился над блюдом, коснулся волосами нарезанного полосами мяса белой козы. — Пропитанные солью и тмином.       — Так искусно ковры могли вышить только в Сардах, — Эвполид отогнул край ковра и поймал муравья. Позволил ему пробежать по тыльной стороне своей ладони и перекинул на Аристофана.       Скорее, резкий жест Эвполида, чем прикосновение мелкого невесомого тела, заставил Аристофана передернуться и отвести взгляд от Алкивиада и Клиния.       — Тебя сушит после устриц, как и меня? — Эвполид протянул ему кубок с вином.       Аристофан моргнул, едва ли понимая, о чем он говорит. Все его мысли были заняты услышанным. Перикл и правда был женат на Диномахе, матери Алкивиада и Клиния? Выходец из древнего, но бедного рода Бузигидов нацелился на политическую карьеру и женился на женщине из богатого и знатного рода Алкмеонидов. Это была Диномаха? Говорят, отец Перикла был великим полководцем; когда полез в политику, тоже взял себе жену из Алкмеонидов. Любой брак между аристократами — это политический союз. Важнее родства с легендарным семейством могут быть только деньги. Вот почему Перикл сначала через женитьбу вошел в семью Алкмеонидов, потом женился во второй раз на деньгах. Еще одна сделка — Гиппоник, богач и дадурх Элевсинских мистерий, отдал Периклу свою жену со всем ее приданым. А Перикл в свою очередь передарил свою знатную жену другу Клинию.       — К какому роду принадлежал Клиний? — шепотом спросил Аристофан Эвполида.       — К Саламиниям.       Всё сходится. Саламинии — бедный древний род. Женившись на Диномахе из Алкмеонидов, Клиний подарил своим детям право называться Алкмеонидами. Славу Алкмеонидов. Алкивиад, венец этих аристократических политических игр, зачат из тщеславия, воспитан честолюбивым реформатором, получил в наследство земли, деньги и конюшни Алкмеонидов. И видят гусь и Феб, Алкивиад делает всё, чтобы своим поведением и расточительностью затмить остальных отпрысков Алкмеонидов. Пиндар пел о конных победах Мегакла Алкмеонида. В Афинах же имя Мегакла и его жены Кисиры стали именами нарицательными для всех развратников и любителей роскоши. Алкивиад с его длинными плащами, золотыми серьгами, торжественными выходами в народ ведет себя как истинный Алкмеонид.       — Я знаю Алкивиада с детства, — Критий бросил взгляд через плечо на братьев. Уложив Клиния на подушки, Алкивиад продолжал гладить его по плечу, хотя всем было видно, что Клиний крепко спит. Дышал он глубоко и тяжело, как пьяный. Или больной. Чем бы его ни напоили в храме, отходить он будет тяжело. — Всякий раз, когда я смотрю на него или говорю с ним, меня охватывает предчувствие, что ему суждено совершить великие дела. Он покроет свое имя славой, совершит великие подвиги и одержит победы, которые люди будут помнить через сотни, тысячи лет. Люди забудут наши имена и наши мелочные деяния, но будут помнить победы Алкивиада. Я лишь надеюсь, что, когда он победит в Олимпии, воспою его победу в ямбе.       — В ямбе? — по пути в Элевсин Аристофан слышал достаточно пошлостей в ямбе.       Возможно, это и не такая уж плохая идея — разбавить откровенным и бесстыдным ямбом пафосную витиеватость олимпийских дифирамбов.       — И спесь их в униженье вся повыдохлась. В тени густой под стенкой улеглись они, напрягся фалл его, как у осла приенского заводчика, на ячмене вскормленного, — заржал Эвполид, цитируя ямбы Архилока.       Раб принес Алкивиаду воду и чистую одежда. Конн макнул палец в кувшинчик-лекиф, что прятал на поясе, и смазал рассеченную бровь Алкивиада. Нос его посинел, до конца ночи он распухнет до размеров смоквы. Аристофан следил за Алкивиадом не моргая, даже глаза запекло. Он и сам не понял, когда поиск изъянов в Алкивиаде стал для него волнующим переживанием. Сначала его завораживало детское мягкое «р», теперь — разбитое лицо.       Ветер надул стены шатра как паруса. Мимо с криком пронеслись люди и факелы. Кто-то из водивших хоровод упал и запутался в шелке. Несколько мгновений он барахтался, как мышь в ведре шерсти, а потом заполз внутрь. Густые кудри, золотые нити в одежде. Движения смазанные и пьяные. Прихлебатели Арифронта с насмешками и пинками помогли незваному гостю найти путь наружу. От шума Клиний перевернулся на бок, но не проснулся.       Флейтист перешел от одной жалобной песни к другой, когда в шатре появились двое запыхавшихся юношей. По-детски узкие плечи, расширенные, как у Клиния, глаза. Одежды простые, как у мистов.       — Он здесь, слава богам! — У высокого мальчишки длинные до пояса волосы были перехвачены множеством разноцветных лент. У его приятеля ни ленты, ни медная диадема не могли пригладить непослушные вихры надо лбом. — Мы боялись, что он потеряется… упадет в море, расшибется о скалы.       Вихрастый соображал быстрее и заметил разбитое лицо Алкивиада.       — Что произошло?       — Небольшое семейное непонимание, — Алкивиад подошел к мальчикам и положил руки им на плечи. — Что случилось в святилище?       — Мы всё время были рядом с Клинием. Вместе пили кикеон. Вместе вошли в ворота. Мы ни на миг не оставляли его одного.       — С кем он говолил?       — Только с нами и жрецами, — протянул длинноволосый мальчик.       — С Гиппоником. — Мальчишка с вихрами поправил свою диадему.       — Вы слышали о чем?       — О таинствах богини, конечно! — воскликнул Длинные Волосы. — Всего мы не слышали. Стояли в трех шагах.       — А женщина там была?       — Нет.       — Прости, Алкивиад. Ты волновался, что Клинию стает плохо от кикеона, просил нас присмотреть, а мы пропустили момент, когда он обезумел. Это моя вина, — вихрастый сжал предплечье Алкивиада.       — Глупости, ты ни в чем не виноват, — Алкивиад потрепал мальчика с непослушными волосами по щеке.       — Значит, ты не сердишься?       — Ни капли. Я и сам в детстве никогда не мог уследить за Клинием.       — Значит, нам можно будет взять твоих коней для состязания после праздника?       — Конечно. Дам самых лучших.       Один за другим мальчишки обняли Алкивиада.       — Только, пожалуйста, не говори ничего о состязании моему отцу.       — Конечно, я ничего не скажу ему, Клиний.       Еще один Клиний. Зная привычку аристократов передавать имена в наследство, Аристофан предположил, что мальчишки принадлежали к Саламиниям, родне отца Алкивиада. Похоже, Алкивиад поддерживает племянников или кузенов в их детских шалостях.       Мальчишки ушли, Арифронт подобрался к Алкивиаду:       — Я говорил тебе, Гиппоник расспрашивал на агоре о Птоиодоре? — зашептал он. — Он знает, что Птоиодор живет в твоем доме. Тебе бы стоило запретить Птоиодору так часто устраивать пирушки. На свои пьянки он приглашает случайных музыкантов и танцовщиц, а они разносят по городу сплетни. У Гиппоника повсюду есть уши. Он даже сумел прознать, что у нас в Элевсине был падеж скота и мне пришлось заказывать быков для праздника в Беотии. Гиппоник всегда меня не любил. Когда еще был жив Перикл…       — Умоляю, не нуди, Алифлонт, — отмахнулся от него Алкивиад и опустился на подушки рядом с Критием, Аристофаном и Эвполидом.       — И какой же ямб ты сложишь о моей победе? — Алкивиад шутливо перекинул Критию маслину. Оказалось, он слышал их разговор.       — Помяну твоих коней, колесницы, богатство и знатность, — пряча улыбку и глядя ему в глаза, протянул Критий.       Алкивиад приподнял брови и наморщил распухший нос. Вся эта взаимная пантомима лишний раз подчеркнула их с Критием близость.       — И закончу высказыванием мудреца: прекраснейшая форма у мужских существ — женственная, у женских же, наоборот, мужественная.       — Кто это сказал? И что имел в виду? — Эвполид подтянул к себе кувшин вина и отогнал суетливого мальчишку-виночерпия.       — Приблизительно то же самое, что уличные поэты, — Критий подставил свою чашу, требуя, чтобы Эвполид ее наполнил. — Эрот не мужчина и не женщина. Он отовсюду собирает качества, сливая все черты в едином образе: отвага от мужчины, робость от женщины, безумца глупость, мужа рассудительность, напор от зверя, неподатливость алмаза и бессмертных честолюбие.       — А как по мне, никто не высказался об Эроте точнее, чем Архилок: «Часто копишь, копишь деньги — копишь долго и с трудом, да в живот продажной девке вдруг и спустишь все дотла!»       Алкивиад вытянулся на подушках, принял кубок с вином из рук Крития, опустошил его одним глотком и расслабился.       — Если уж ты решил взяться за написание стихов, Критий, — не удержался от насмешки Аристофан, — то, так и быть, дам тебе совет, как опытный поэт начинающему. Воруй у великих, так делают все писатели дифирамбов. Кради ритм. Метафоры. Целые строки. Но ни в коем случае не злоупотребляй подражательством, старайся выделиться и удивить. К чему эти длинноты про Эрота, хождение вокруг да около — ах, ни мужчина он, ни женщина, — используй мудрость Архилока и выскажись точнее: слепых угрей он принял немало, от страсти трепыхаясь, как ворона.       — Клития никак не назовешь начинающим поэтом. Боюсь, даже тебя, опытнейший Алистофан, он мог бы кое-чему научить, — усмехнулся Алкивиад. — И уж точно его не надо учить заимствовать пошлятину у Алхилока. Помню, когда нам было по пятнадцать, от зависти, что у меня есть любовники, а у него нет, он написал на заболе Пеликла стихи Алхилока: «Как тянет варвар брагу через соломинку, так и он сосал, наклонившись».       От смеха Эвполида у Аристофана заложило уши.       — Ты хотел бы, чтобы это написал я, — Критий расправил складки хитона на бедре Алкивиада.       После скабрезностей Архилока вспомнили бунтарские ямбы Алкея. Аристофан опрокинул в себя кубок, затем другой. Он всегда любил мятежные строки Алкея, но когда Алкивиад оживил их своим низким, глубоким голосом, испытал едва ли не благоговение перед этим бунтом. Этими строками. И человеком, их читающим.              В шатре стало жарко. Гиппократ предложил перебраться на улицу. Рабы застелили землю подушками. Над морем ползали змеи тумана. Приближался рассвет. Народные гулянья охватила сонливость. Одиночки продолжали петь и водить хороводы, наступая на ноги и руки храпящим, получая подзатыльники и пинки от тех, кто отдыхал за едой, выпивкой и разговорами. Ссоры вспыхивали, разливались, как вода из перевернутой миски, впитывались в землю, как возлияния для богов.       Эвполид отошел помочиться, Критий, устраиваясь на подушках, не мог оторвать взгляда от звездного неба.       — Иногда мне кажется, что в мире нет ничего прекрасней звездного неба, — Критий вздохнул, Алкивиад эхом повторил его вздох. Они снова думали об одном и том же? Или Аристофан перепил и его новоприобретенная привычка отслеживать реакции Алкивиада, искать и наслаждаться его изъянами, сыграла с ним злую шутку? Подлинная красота всегда остается тайной, сказал сегодня Алкивиад. И теперь Аристофан собирался разгадать Алкивиада, как загадку?       — Однажды меня любил человек, который жил для того, чтобы наблюдать за звездами, — Критий посмотрел на Эвполида; ворочаясь на подушках, толкнул локтем Аристофана. — В звездные ночи, как сегодня, я смотрю на небо и думаю, что мне достаточно звезд и порожденных этим наблюдением мыслей. И больше ничего не важно. Но потом тучи закрывают звезды. Наступают холода, приходят дожди. И я вспоминаю дождливые темные дни, когда афиняне обвинили Анаксагора в безбожии и вызвали в суд. Каждый крикун, вор и торговец на площади желал ему смерти. Хотя среди этих вечно жаждущих денег и ищущих выгоду людей Анаксагор был самым верующим человеком. Он верил в то, что бог — это разум в каждом из нас.       Когда Критий говорил, его нижняя губа еще больше выдвигалась вперед. Из-за этой диспропорции, нелюбимой эллинами, мальчиком он всегда должен был чувствовать недостаток внимания и поклонников. Это сближало его с Аристофаном, низкий рост которого не позволил ему вкусить восхищения старших мужчин. Аристофан подумал, что отношения Крития и Анаксагора были похожи на его отношения с Каллистратом. Почти отцовское покровительство, без попыток завладеть телом и подчинить себе душу.

***

      Утром из моря поднялся туман. Солнце засыпало его золотыми искрами. Редкая зелень на холмах вокруг Элевсина начала желтеть. Дым от жертвоприношений потянулся к небу. Люди собрались по филам. Хореги и гимнасиархи покинули друзей, с которыми пили ночью, и потянулись к своим подопечным. Мальчики, юноши, зрелые мужи разминались, строились, обнажались. Началась деловитая организованная суета на солнцепеке. С ссорами и криками.       Юный Клиний проснулся к полудню подавленным и вялым. Алкивиад повел брата к морю. Критий, Эвполид, Конн и Аристофан тоже пожелали окунуться. Между острыми скалами в мелкой воде плескались, подшучивая и обмениваясь беззлобными ругательствами, не занятые в состязаниях старики и молодежь. Спускаться в воду Клиний не захотел. Вместе с Алкивиадом они забрались на выступающие в море камни и долго сидели, глядя на горизонт. Из-за тесноты и многолюдья теплая вода в бухте пенилась на мелководье. На глубине — пронзала мышцы Аристофана холодным течением, щипала солью пересохшие губы и царапины. Критий и Эвполид радовались возможности померяться силами: устроили заплыв, бросали камни со скалы, выбирали плоские, заставляли прыгать, считали в голос, перекрикивая друг друга; выигрывая, подпрыгивали и размахивали руками.       — Ты это видел? Мой камень восемь раз причесал брюхом воду! — от избытка чувств Критий толкнул Аристофана.       — А мой двенадцать! Дважды! — Эвполид поддержал Аристофана с другой стороны, чтобы не упал.       Критий отвлекся, приложил ладонь ко лбу, посмотрел на блестящее море, на фигуры на выступавшей в море косе — Алкивиад опустил ноги в воду, его брат обнял колени, будто замерз.       На берегу Аристофан встретил Каллистрата. Ночью он пил с Кратином и другими поэтами. Утром — жаловался на тяжесть в животе и кровотечение десен. Кратин шатался и боялся спускаться к воде. Вокруг него вились несколько молодых поэтов и актеров. Талант одного из них Каллистрат нахваливал между жалобами на здоровье. Аристофана и Эвполида затянула, закрутила, увлекла череда новых и старых знакомых.       От жертвенников потянулся дымок, окреп и рассеялся над полем, как туча. Жрецы отошли от храма и заняли почетные места на стульях, готовясь смотреть состязания. Молодые и сильные мужчины оттесняли стариков, проталкиваясь ближе к алтарям, хорам и атлетам. Притираясь плечами к влажным от пота и шершавым от соли телам, путаясь в чужих плащах и хитонах, Аристофан сначала услышал музыку, потом увидел выстроившихся друг против друга юношей. Обнаженные, полувозбужденные, блестящие от масла, со шлемами на головах, потрясая щитами, они исполнили военный танец и спели военную песнь. Через несколько человек от себя Аристофан заметил Алкивиада и Клиния. Клиний теперь улыбался и хлопал в ладоши. Алкивиад склонился к Сократу. Касался виском его виска. О чем они говорили под общий шум, гам и веселье, Аристофан мог только гадать. Невольно вспомнилось, как Алкивиад стоял вчера рядом с ним в толпе и говорил о тайне красоты. В сердце забилась, завыла нежданная ревность.       Хоры с щитами бросались друг к другу и отступали. Мальчишки поднимали руки, пели длинные партии, падали на колени. В финале одна армия сбила шлемы с голов другой армии и повела хоровод, потрясая трофеем в воображаемой войне. Старики обсуждали лица, ноги и задницы мальчиков, как покупатели, выбирающие на базаре животных для жертвоприношений.       На смену юным воинам вышли старики с колосьями. Сморщенная кожа, отвисшие яйца, тщательно расчесанные бороды. Раздались подбадривающие шутливые крики из толпы. После состязаний в красоте снова принесли жертвы. Небо потемнело, зажглись факелы. Каллистрат стоял рядом с Аристофаном и жарко шептал о талантливом юноше, с которым он сегодня познакомился. Мальчик Агафон, с женственным лицом и повадками, пчелы отложили соты у него во рту, как у великого Пиндара. Критий и Эвполид высмеивали какого-то общего знакомого за обвисший живот, широкую задницу и привычку ковыряться в зубах. Сократ, насытившись представлениями, отошел к приятелям из Пирея. Толстяка Критона и хорька Херефонта Аристофан видел у храма Артемиды в день отплытия «Парала». Остальные были ему незнакомы, но все они походили на ремесленников и торговцев. Конн присоединился к пирейской банде, обнялся с каждым. Клиний продолжал улыбаться и хлопать в ладоши. Высокий, стройный, безупречный, будто вылеплен из мрамора. Но чем дольше Аристофан за ним наблюдал, тем больше брат Алкивиада его пугал. Миновала не одна клепсидра, и солнце успело скрыться, а он всё бил в ладоши и растягивал губы в неизменной улыбке, будто сам не понимал, что делает.       После музыкального состязания кифаристов Алкивиад оставил Клиния и двинулся к сидевшим на стульях первым людям города. Жрецы, стратеги, победители Немейских, Истмийских, Олимпийских игр и дети знаменитостей. Хор обнаженных бородачей взвился длинной змеей. Музыка завыла и стихла. Алкивиад остановился около кресла Гиппоника и отвесил старику пощечину. Гиппоник вскочил на ноги. Поднялся и сидевший рядом Никий. Раскрывал рот, но общий гул возмущения заглушил его слова. Алкивиад повернулся к самым достойным людям спиной. Наглец, негодник, невиданная дерзость, — понеслось со всех сторон. Алкивиад шел не останавливаясь. Бегло оглядел разгневанных и удивленных людей, ухватился взглядом за Аристофана. Разделявшие их пятьдесят шагов он проделал, никого больше не замечая. Голова Аристофана опустела, волнение не пускало воздух в легкие. Он смог вздохнуть, только когда Алкивиад оказался рядом и его можно было схватить за руку. Плевать, что после возбуждения в бассейне, мимолетного, но пугающего, Аристофан избегал прикосновений к нему. Друзья Алкивиада налетели со всех сторон. Критий положил ему руки на спину. Старик Арифронт открывал рот, не находя слов. Клиний всё так же улыбался и хлопал в ладоши.       — Это была глупая выходка, — прошептал Аристофан.       — Зато все забудут роскошные золотые пальмы и циновки Никия и будут болтать только о моем хамстве, — шмыгнул Алкивиад распухшим носом. Его щеки и грудь горели, будто у него началась горячка, но он сумел тщательно подобрать слова, ни разу не сорвался в мягкое увечное «р». Он всё еще впивался взглядом в Аристофана: — Не волнуйся. Нашей пьесе шумиха пойдет на пользу.