Неистовство влюбленных

Вечность есть играющее дитя, царство над миром принадлежит ребенку. Гераклит Эфесский, древнегреческий философ IV в. до н.э.       На агоре гулял ветер. Пыль сыпалась в глаза и на товар. Прорицатели у храма Зевса пугали многодневными дождями и ночными заморозками. Обещали зиму, полную потрясений. Больше всего людей собралось у прилавка с этрусской медной и серебряной посудой. Невиданной детальности чеканка, привезенная из Италии по Ионийскому морю. Кто не мог себе позволить купить, хотел хотя бы посмотреть и дотронуться. Как всегда бывает, в местах особенно оживленного торга крутились надзиратели за рынком. Избранные жребием летом при смене года, они обязаны были следить, чтобы покупателей не обвешивали и не обсчитывали, но, восхищенные этрусскими диковинами, превратились в зевак: тянули руки к чашам и выпытывали у торговца, сколько посуды и когда он сможет снова привезти.       Обходя женщину-травницу, флейтиста в подвявшем венке, Аристофан рассматривал свеклу, чеснок, отворачивался от сияния медных уздечек и колесничных колес, кривился от резких криков птиц и прислушивался к новостям. Собравшиеся у лавки цирюльника мужчины с ухоженными бородами и те, кто только ждал своей очереди, говорили о развратной молодежи. Кто бы прежде, во время Солона, мог подумать, что молодой человек из знатного рода при всем народе ударит жреца-дадурха в Элевсине. Где уважение к старшим? Правда, что Алкивиад сделал это на спор? Нанес оскорбление самому богатому гражданину Афин из-за дурацкого спора с приятелями? Мужчина в высоких милетских сапожках и в плаще, подбитом мехом на фракийский манер, назвал Алкивиада испорченным, развратным и высокомерным, способным на любую подлость. Его воспитала гетера Аспасия, раздалось из чрева лавки цирюльника. Он сам часто ходит по гетерам. Еще хуже — он пьет с гребцами и корабельной чернью и ни во что не ставит обычаи и стариков.       У дома врача семеро мужчин сидели на скамейке, как голуби на крыше храма, напротив них заливался попугаем старик с огромным носом. В голосе его, как и у попугая, проскакивали крикливые интонации. Этими криками, похожими один на другой, он клеймил сплетников и глупцов. Разве вы не слышали последних новостей? Вчера утром, на третий день после элевсинских гуляний, Алкивиад вспомнил о своем благородстве и явился в дом Гиппоника просить прощения. Скинул плащ и предложил Гиппонику себя высечь. Нет, крякнул старец, подошедший от храма, с листочками тополя из жертвенного венка в складках плаща, рабы Гиппоника говорят, он сказал: наказывай меня, как хочешь.       Торговец колбасами наступил Аристофану на ногу, телега с горшками врезалась в бок. Смотри, куда идешь! Держите вора! Рынок бурлил, кипел, захлебывался привычными заботами и свежими новостями: наконец-то народное собрание решило направить на Керкиру корабли, защитить демократов и наказать восставших олигархов, командование флотом доверили стратегу Софоклу.       Старика Гиппоника так сильно растрогало покаяние Алкивиада, продолжал Попугай У Дома Врача, что жрец-богач решил отдать дерзкому юнцу в жены свою дочь, а с ней десять талантов серебра в приданое. Везет наглецу, закудахтал косоглазый прохожий. Отец оставил Алкивиаду немалое состояние, но до десяти талантов ему далеко, присоединился к обсуждению торговец горшками. Гиппоник — самый богатый человек в Афинах. Его предки нажились во время греко-персидских войн. У персов больше всего золота. Говорят, у персидского царя есть комната размером с афинский Акрополь, забитая золотом. Алкивиад всё наследство отца просадил на колесницы, коней и поездки в Олимпию, поцокал языком плешивый старик. Правда, что в Олимпии он сговорился со спартанцами? Говорят, его семья с древних времен связана узами ксении со знатным спартанским родом. Ну и что? Перикл тоже был связан ксенией со спартанским царем Архедамом, плешивый покрошил лепешку воробьям, это не помешало ему с Архедамом воевать.       Старики у дома врача разбились на группы. Одни трясли посохами, прикидывая, как следует Алкивиаду потратить десять талантов серебра, другие рисовали посохами схемы на земле, считая состояние семьи Алкивиада: конюшни в Алопеке, Агриле, дома в Афинах.       Аристофан ощутил горький привкус во рту.

***

      Архилок сделал первые маски для представления. Круглое лицо с приплюснутым носом и растянутыми в хитро-глупой улыбке губами для Дикеополя. Пять масок стариков-ахарнян для хора: красная — разгневанная, коричневые — морщинистые. Аристофану понравилось скользить по гипсу пальцами, выискивая мельчайшие неровности. Когда он касался маски носом, он не чувствовал запаха гипса и мела или смолы, только терпкий аромат свежей краски. Волосы и бороды на масках ахарнян были из овечьей шерсти.       Одновременно с масками доставил сапоги на высокой подошве. Аристофан ощупал необычайно легкие для дерева колодки и поблагодарил Каллистрата за внимание к деталям. Месяц назад в Керамике он не сумел сосредоточиться на словах сапожника о легкой и гибкой африканской древесине. Аристофан и Алкивиад тогда были настолько увлечены попытками поразить шуткой и остроумием друг друга и окружающих, что повесили все переговоры с сапожником на Каллистрата.       Каллистрат справился отлично. Сапожник тоже расстарался и прислал сразу двадцать пар. В доме Демократа каждый актер захотел примерить новые высокие каблуки.       — Каблук выше, чем у хоревтов в трагедии Софокла! — восхитился Эвполид.       — Сидит на ноге, как лучший сапожок из Сард или Милета.       — На ощупь как кожа козленка.       — И легкие, как сандалии!       Даже Конн встал на каблуки. Все, кому хватило сапог, кружили по комнате, махали руками. Кифаристы вытягивали из кифар победные гимны.       Костюмы, маски, сапожки-котурны придали и без того бойко идущим репетициям торжественности и азарта. У Аристофана же поделки мастеров и вовсе вызвали благоговение, гордость, неверие и восторг. Костюмы и маски к его первой пьесе. Всё равно что первый поход в театр. Даже победа на Ленеях не затмит миг, когда он впервые увидел своих актеров в костюмах. У него на глазах его слова обретали плоть и становились реальностью.       По обычаю, когда были готовы маски и костюмы, следовало показать пьесу архонтам. Провести показательную репетицию, поставить комедию в том виде, в каком ее покажут в театре. Пока без толп зрителей. Одержимый предвкушением и волнением, Аристофан лишился сна, после репетиций в доме Демократа то бежал в Пирей, то садился писать. Делал наброски для будущих пьес, записывал сцены из жизни. Споры на базаре, пьяные шутки Кратина и гостей Каллистрата, болтовня рабов, ужимки уличных артистов, высокомерие и спесь богачей, драки в притонах Пирея — всё обрело смысл, хранило тайну и обещание и несло в себе послание.       Перед прогоном полной пьесы перед архонтами Каллистрат посоветовал принести дары в храм Диониса. Алкивиад хотел подарить Дионису котурны-сапожки, мягкие, гибкие, легкие, каких никто никогда не видел раньше. Верил, спорил, настаивал: эти каблуки ждет великая слава, они войдут в моду в театре и на улице, распространятся по всей Элладе. У Аристофана же больше всего нежности вызывали маски. Они стали для него самым значимым и ярким символом приближения к его творческой, авторской мечте.       — Сам посуди, какой театр без масок? Какой праздник Диониса без масок? — стараясь переспорить Алкивиада, Аристофан невольно повысил голос. — Маски с давних пор использовались в шествиях Диониса. Это традиция! Надень маску, пой, танцуй, прыгай, избавься от жизненных тягот и веселись как бог!       — А ты у нас, получается, поклонник обычаев? — Алкивиад сложил руки на груди.       — Клянусь гусем!       — Но не ты ли насмехаешься над боевой славой?       — Даже в золотой век среди людей было полно воинственных дураков. Но во всем остальном жизнь предков была проще, чище и лучше. Люди ходили с песнями по полям и горам, не боясь войны и разбойников. Все торговали со всеми, где и когда хотели. Красивые юноши вели себя скромно: садясь обнаженными на песок в палестре, прикрывались и сводили ноги вместе, а поднимаясь, стирали ладонью с песка отпечаток своих половинок, чтобы не вводить в соблазн похотливых мужчин.       О музы, зачем он это сказал? Кто из муз дернул меня за язык, ужаснулся Аристофан, и заставил сказать глупость? Следы задниц на песке. Он никогда не обращал внимания на них в палестре. Лишь однажды, в доме Антифонта, за миг до того, как Алкивиад столкнул его в бассейн, Аристофан рассматривал мокрый отпечаток его половинок на камне у воды. Аристофан и злился на свою несдержанность, и радовался ей. Она походила на опьянение. Говорить глупости было приятно и сладко.       — Но я согласен уступить. — Он приблизился к Алкивиаду и вдохнул имбирь. — Так и быть, отнесем Дионису котурны-сапожки. Если и ты уступишь.       — Готов доставить тебе любое удовольствие. — Алкивиад смеялся над ним? Или ему тоже нравилось говорить глупости?       — Сделаешься наконец невидимым и незаметным. Перестанешь привлекать к себе внимание и превращать любой свой выход в театр. Накинешь покрывало на голову и притворишься женщиной.       Наверное, только если ему, как египетским мумиям, вынуть мозг через ноздри железным крюком, он прекратит нести чушь и наслаждаться ею.       — Думаю, это слишком, — протянул Каллистрат.       — Выйдет забавно, — хмыкнул Эвполид.       Рабы-хиосцы подтянулись ближе и вытянули шеи.       — Не откажусь на это посмотреть, — подмигнул Аристофану Конн.       — Вот только какой женщиной ты желаешь меня увидеть? Стыдливой девственницей или опытной соблазнительницей? — Алкивиад перешел на шепот.       — И хоть в одеждах траурных она, под ними всё та же женщина, — отмахнулся Аристофан, переиначивая стих про Елену Троянскую. Даже будучи в трауре, Елена срезала лишь кончики волос. Светлые пряди торчали из-под платка и выдавали в закутанной в черное женщине модницу, кичащуюся своей красотой.       С ловкостью жены, перебирающей пряжу и наматывающей шерсть на веретено, Алкивиад нашел среди ярких театральных костюмов покрывало. Достаточно большое, чтобы закутаться с ног до головы, укрыть и лицо, и крупные мужские ступни.       — Мне больше нравится зеленый цвет. Тебе пошли бы эти оборки и золотые нити, — Конн и Эвполид подтрунивали, стягивая с Алкивиада покрывало и предлагая другие.       — Спрячь кудри, прикрой лицо и шею с кадыком.       — И хорошо бы волосы на теле сжечь над свечкою, — хихикнул Эвполид.       — Уже, — ответил в тон ему Алкивиад.       На миг Аристофан усомнился в своей задумке. Рабы-скифы смотрели на новый наряд хозяина с неодобрением. Но что дарит человеку больше ощущения свободы, чем невинная и безнаказанная глупость? В конце концов, переодеться в женщину не то же ли самое, что надеть маску на праздник Диониса? Только в шествии Диониса участвует множество людей, а этот праздник с переодеванием только для них двоих. Как продолжение их споров и шуток.       Четверо хиосцев пристроились за Алкивиадом и Аристофаном с двумя тележками. Достанет ли в них места, чтобы погрузить всё нужное для представления, заволновался перед открытыми воротами Каллистрат.       Никогда прежде Аристофан не ходил по городу в обществе женщины. Никогда не обращал внимания на то, как мужчины скользят взглядами по завернутым в ткани изгибам женских тел. Ему показалось или сидевший под платанами старик разглядывал задницу Алкивиада? Покрывало ничего не скрывало. Обволакивало, опутывало, стесняло движения, западало складками между ног, морщилось на плоском животе, липло к рукам, натягивалось на плечах, нарочно привлекая внимание к телу. Дойдя до улицы Треножников, Аристофан уверился, что на свете нет вещи непристойнее покрывала. Разве что взгляд Алкивиада вгонял Аристофана в краску больше, чем все его покровы. Смеющиеся яркие глаза. Наигранные томные взмахи ресниц. Алкивиад вовсю потешался над происходящим: подшучивал, сквернословил и сыпал пошлостям.       Начало улицы Треножников лежало в тени Пританея и поросло платанами. Иностранцы и афиняне прогуливались среди каменных постаментов. Будучи разной высоты, они напоминали хаотично разбросанные ступени. По таким никуда не поднимешься и не спустишься, лишь пропрыгаешь вверх-вниз целый день, испытывая свои силы и выносливость. Медные треножники на постаментах бросали вызов честолюбию прохожих. Дразнили, заигрывали с амбициями, раскручивали пращу мечты. За каждым треножником стояла славная победа, венки, гордость, поклонники и лесть. Разглядывая чужие трофеи, каждый мужчина невольно задумывался о своей судьбе: рожден ли он для того, чтобы стать победителем, или для того, чтобы вечно преклоняться перед теми, кого за великие свершения увенчали венком. По себе Аристофан знал: один и тот же человек в зависимости от настроения способен в разное время по-разному решить для себя эту дилемму. Иногда Аристофан смотрел на доказательства чужой славы с дерзостью и неудовлетворенностью, иногда — с покорностью. Треножники всегда здесь. Приходи, смотри и по-новому оценивай свою жизнь и свои мечты.       — Вот победы Никия, — Алкивиад выпростал из-под покрывала руку. Слишком крупную и длинную для женщины.       В каменный постамент упирались искусно вылитые львиные лапы, внутри огромной и глубокой чаши сохранилась дождевая вода.       — Треножник Фемистокла, — Алкивиад коснулся медного котла.       Острые, как иглы, ножки; буквы, похожие на птиц.       — А этот поставил Перикл, — Алкивиад стряхнул пыль и песок с каменного фундамента. — Этот, широкий и кривой, получил в честь победы его отец Ксантипп, — Алкивиад упер указательный палец в круглый бок медной чаши. — Ты ведь любишь стихи Анакреонта? Знал ли ты, что поэт Анакреонт Теосский был влюблен в молодого Ксантиппа? Видел их статуи на Акрополе?       — Люблю. Не знал, — выдохнул Аристофан. — Не видел. Хочу, чтобы ты показал.       Стоит ли ему рассказывать Алкивиаду о своей привычке мысленно цитировать Анакреонта?       — Этот треножник поставил Критон. Он оплачивал хор для Эврипида, — Алкивиад вскочил на постамент рядом с медным толстяком. — Ты ведь знаешь, что Эврипиду афиняне всего однажды присудили победу?       Несправедливо, ведь он хорош, подумал Аристофан, так ему и надо, ведь он порочен.       — Однажды я познакомлю тебя с Эврипидом, — Алкивиад подскочил к Аристофану так быстро, что покрывало на миг слетело с покрасневшего от жары лица.       — А здесь трофей Кимона. Никого Афины не любили так сильно, как его. Кимон получал венок, что бы он ни ставил. Этот котел с погнутыми землетрясением ножками получил постановщик Софокла за пьесу «Царь Эдип». А там, — Алкивиад схватил Аристофана за руку и подмигнул ему, — я специально разузнал! Треножник хорега Магнета. Помнишь его птиц?       Как мог я забыть Магнета, если ты прислал мне в подарок папирус с его пьесой, Аристофан улыбнулся: маска с клювом, которую ты примерил в мастерской театрального бутафора, мне снится до сих пор.       — Маленький треножник — победа Солона. Этот, похожий на жука, — Клисфена. С витыми ручками принадлежит Мегаклу! — То, как Алкивиад подходил к треножникам, касался их и возвращался к Аристофану, напоминало танец. Не хватало только музыки. Не громкой дроби, визга, свиста пьяных праздничных гуляний, а завораживающе медленной песни кифары.       — Однажды Мегакл выставил на Олимпиаду четверку белых коней. — Алкивиад подул на изображенного на чаще коня. — Недавно я получил в подарок прекрасную белую кобылицу. Если ее свести с аттической рыжей породой, получится белошерстное потомство. Хочешь увидеть мои конюшни?       — Хочу.       Хочу увидеть твои конюшни, твой дом, смотреть на тебя, не отвлекаясь ни на что: ни на треножник, ни на людей, плывущих мимо.       Колонны перед храмом Диониса городские уборщики начистили до блеска. На ступенях храма посетители рассыпали цветы и траву из венков. На макушке статуи желтел птичий помет. Внутри царила духота. Густой запах курящихся благовоний оседал на коже, как капли росы или брызги моря. Со стен смотрели театральные маски — смеющиеся рты, пустые глазницы, на медных крюках висели костюмы — царские мантии, лохмотья рабов, хитоны героев, перекочевавших из мифов в театр. Гора подарков-подношений превратила подножие задней стены в алтарь.       — Львиная шкура Геракла. — В тишине храма собственный голос показался Аристофану необычно громким и сильным. На миг он поверил, что смог бы выступить на сцене: докричаться до зрителей, заглушить шум и завладеть вниманием публики.       Стелы из гипса в два локтя шириной и высотой изображали хороводы, музыкантов и актеров на высоченных каблуках. Посетителей в храме было немного — трое присматривались к картинам и выискивали место, где оставить свой дар. Прижимая котурны-сапожки с необычайно гибкой и легкой подошвой к груди, Алкивиад опустился на колени среди венков и ярких тряпок. Из вороха выглядывала белолицая маска девушки.       — Похоже, до нас тут побывал Фриних с хорегом. — Аристофан рассмотрел маску, силясь представить очередной любовный бред, который будут напевать хоры Фриниха со сцены.       — И Кратин, — Алкивиад кивнул на гирлянду горшочков.       Улица Треножников была одной из самых древних в Афинах. Возникла еще до того, как Гипподам Милетский придумал свои прямоугольные кварталы. Начиналась на севере, змеей обнимала Акрополь, заползала на западный склон, вторгалась в районы на юге и пересекалась с торговыми боковыми улочками. Они были не шире трех шагов. Прилавки жались к одной стене, покупатели натирали до блеска спинами стену напротив. Тележки хиосцев-рабов едва помещались в узких проходах. Идущие навстречу прохожие перелезали через телеги и прилавки, опираясь на стены. Продавцы охотно покидали свои места и вливались в толпу, помогая разминуться покупателям, цеплявшимся друг за друга коробами. Вдали кого-то подняли на руки и качали, как победителя, батрак в войлочной шапочке проскочил под локтем у рассматривающего амфору мужчины. Рабы и свободные говорили и жестикулировали. Посреди этого гама и толкучки маленькие дворы, скверы и площади, попадавшиеся на пути, казались просторной вершиной Олимпа и театральной орхестрой одновременно. В эти колодцы между тесно прижавшимися друг к другу домами задувал соленый морской ветер. На земле лежали овощи и фрукты, торговцы сидели на корточках, угощали прохожих водой с апельсином и каплей вина.       Алкивиад одним глотком, совсем не по-женски опустошил чашу и кивнул на товар, сложенный пирамидой, как военные трофеи:       — Гляди, светильники для нашей пьесы!       Вино, вода и апельсины попали Аристофану не в то горло, и он закашлялся.       Похлопав его по спине, Алкивиад жестом велел хиосцам подкатить телегу. Из кучи хлама выловил две лампы, взвесил в ладонях, как на весах. Торговец растянул губы в улыбке, облизываясь то ли на женский маскарад Алкивиада, то ли на деньги, с которыми он легко расстался.       — И что же дальше в нашем списке? — Алкивиад отправил лампы на дно телеги. — Светильники. Приправы, мята, коврики!       Он приседал и падал на колени, рылся в завалах товара и смешно слизывал пот с верхней губы, забыв о необходимости прикрывать лицо.       — В этом хламе мы не найдем сорок, голубей и перепелов, — положив ладони на плечи Аристофану, Алкивиад подтолкнул его в соседнюю улочку. Позади, позвякивая первыми покупками, катили телегу хиосцы.       — Здесь выдлы, лисы, клолики. То, что нужно, — у Алкивиада оказалась прекрасная память. А его ущербное «р» на жаре посреди людной улицы смешило Аристофана больше, чем обычно.       Кролики в плетеных корзинах жевали траву. Их продавец звенел амулетами.       — Ежи, хольки, — Алкивиад заглянул в короб, накрытый платком. Черные носы и глаза повернулись к Аристофану.       — Кроты, — подсказал Аристофан, сомневаясь, что они найдут их на базаре.       — Лягушки, — Алкивиад вытащил из-под навеса торговца гирлянду засушенной, нанизанной на нить мелочи.       — Суслики?       Встав спина к спине, как в бою, они оглядели рынок. На прилавке торговца шкурами заприметили серые хвосты.       — Селедочка афинская…       — Подливка фасосская.       — Чеснок! — Закидывая в телегу хиосцев пухлые луковицы, Аристофан вообразил, что он играет в мяч.       — И сельделей, — Алкивиад мазнул пучком травы Аристофану по носу.       Их было не остановить. Они играли сцену рынка. Без репетиций, подготовки и зубрежки. Декорациями для них стал настоящий рынок. Зрителями — люди, гуси и свиньи. Они кричали, свистели и улюлюкали не хуже толпы в театре у алтаря Ленея, но не смогли отвлечь от текста. Такой прогон пьесы полезней, чем выступление перед архонтом. Одна загвоздка — дальше диалог. Кто из них будет Ламахом, кто Дикеополем? Один уходит на войну, страдает и терпит поражение. Другой — отправляется в гости, пьет и веселится.       — Быстлее двигайся, — пропел Алкивиад слова хора, зазывающие Дикеополя на праздник, и протянул руки к Аристофану, избавляя его от сомнений. — Тебя все ждут. Всё прочее давно уж приготовлено: столы, тазы, венки, подушки, коврики, лепешки…       — Девки, благовония, сладости, маковники, коврижки, — Аристофан улыбнулся. Его голос слишком слаб для сцены, но он писал Дикеополя для себя.       — Булки, пляники, танцовщицы и песни о Галмодии.       — Увы Ламахи, страхи и сражения.       — Мне чесноку и соли, с тмином смешанной! — вживаясь в роль полководца Ламаха, Алкивиад выпятил грудь и опустил голос до хрипа-скрипа.       — Мне балыку. Чеснок мне отвратителен, — скривился Аристофан.       — Мне солонины, да с душком, немедленно, — топнул ногой Алкивиад.       — А мне свинины. Сейчас ее поджарю я, — Аристофан пригляделся к блестящим на солнце вертелам.       — Мне принести для шлема опеления.       — Мне голубя и перепела вынести! Чудесно и румяно мясо голубя, — Аристофан облизнулся.       — Эй, — Алкивиад толкнул его в плечо. — Пелестань смеяться над оружием.       — Эй, — Аристофан уперся ладонями ему в грудь. — Перестань моих дроздов разглядывать!       Рабы переглядывались, смеялись и путались под ногами.       — Султан мой и мешок подать немедленно! — Алкивиад споткнулся об телегу и сел на коврики, тазы, светильники и клетки.       Кролики подняли испуганный писк, превратив Алкивиада в посмешище для стариков, жующих бобы на завалинке.       — Зайчатины горшок подать немедленно! — Одержимый музами, Аристофан схватил коптившиеся на солнце колбасы и бросил их Алкивиаду. — Эй, раб, мои колбасы вынеси!       — Подай сюда скорее мой круглый щит с голгоною. — Алкивиад выбрался из телеги, затопал ногами, замахал кулаками, изображая разгневанного стратега. Нужно научить рабов так же бушевать на сцене.       — Пирог мне круглый с сырною начинкой вынеси!       — А я видел такой в пелеулке! — отвлекаясь от текста пьесы, Алкивиад дернул Аристофана за руку. — А еще я заметил, как ты налегал на запеканки с сылом, когда их плиготовили мои скифы.       На боковой улице двое продавцов ссорились из-за обреза кожи. Тянули каждый на себя, сыпали ругательствами. Один дернул сильнее и врезал локтем Аристофану в грудь. Воздух вылетел из легких, перед глазами потемнело, и только рука Алкивиада удержала его от падения. Посреди прилавка с пирогами лежал букет полевых цветов, как венок среди подарков в храме.       — Сколько стоит самый большой? — Алкивиад бойко торговался. Хиосцы увлеченно обсуждали купленное и перекладывали содержимое телеги.       Аристофан потер ушибленную грудь. Пирог был точно таким же, как пекла рабыня в доме его отца. Ее спартанцы тоже не пощадили. Воспоминания и сожаления испортили настроение и принесли меланхолию.       — Поплобуй, — Алкивиад поднес к лицу Аристофана кусок пирога.       — Все люди скажут: эти шутки плоские, — пролепетал Аристофан. Он сам не заметил, как взял на себя роль побежденного Ламаха.       — Все люди скажут: эти булки сладкие, — улыбнулся успокаивающе Алкивиад.       Пирог так вкусно пах, а Алкивиад так настойчиво пихал его Аристофану в губы и нос, что ему пришлось откусить. Мальчишка рядом дразнил попугая в клетке. Бедняк без плаща достал изо рта монету и вложил ее в руку торговца ячменной кашей. Пар от котла, жар, запах вина, помета, навоза, смолы и шерсти.       — О, долгожданный дологой возлюбленный. — От того, как Алкивиад изменил взгляд, голос и интонации, у Аристофана кожа покрылась мурашками без всякого ветра.       Он не сразу узнал слова своей пьесы «О, дорогой возлюбленный угорь копайский», а Алкивиад уже увел его к рыбным прилавкам. Только угрей копайских здесь не было. Озеро Копай плескалось в Беотии, а афиняне с Беотией враждовали. Потому не пускали на свои базары ни беотийцев, ни их угрей. Об этом Аристофан и писал свою пьесу — о глупости, вреде и унижении войны.       Алкивиад заменил угря ужом: жирного и длинного поднес к щеке, едва не упустил, едва не потерял в складках своего просторного покрывала. Смешно, но смеяться не хотелось.       — И смелть, навелное, не лазлучит меня… — Алкивиад замер, глядя на Аристофана, ожидая, что он подхватит и дополнит песнь. Ведь это же его стихи. Но Аристофан молчал, он весь без остатка был поглощен представлением и человеком, разыгрывающим его.       — С углем плиплавленным, — прошепелявил Алкивиад и улыбнулся. — А ты любишь поесть.       — А что еще нужно для счастья? Друзья, хорошая еда.       — Вино?       — Ага. Но боюсь, если я начну восхвалять Диониса, я не смогу остановиться и потеряю себя, — Аристофан покраснел и отвел взгляд.       Во всем виноват Эвполид с его дурацкой идеей изобразить Алкивиада Дионисом, которого Формион обучает окопной жизни под Потидеей.