Неистовство влюбленных

Грызи огурчик, милая, и тки свой плащ. Древнегреческая пословица       Похолодало. Из Фракии, кормилицы коней, прилетели первые порывы Борея. В этом году ветер был таким сильным, что опрокинул сосну на агоре, заставил зверей трястись и поджимать хвосты и старцев — бегать.       Прячась от ветра в харчевнях и кузницах, люди сплетничали о политике и знаменитостях. Те, кто был в народном собрании, когда там выступал Гиппий, во всю нахваливали певучий голос посла из Элиды. Те, кто не слышал Гиппия, судачили о приготовлениях стратега Демосфена к походу в Элиду. Хвалили Демосфена за скромность, предприимчивость, деловитость, заботу о продовольствии и военные успехи. Он и раньше совершал короткие набеги на Пелопоннес, теперь обустроит военную базу в Элиде и начнет серьезно вредить спартанцам. Самые оптимистичные воображали, как Демосфен переманивает на сторону Афин крупные пелопоннесские города Аргос и Мантинею и вместе с ними разбивает Спарту.       Под эти разговоры в одной из харчевен, закусывая мешаниной из муки и зайчатины, Аристофан и Эвполид, подражая Гомеру, сочинили героическую поэму.       В кузнице около агоры — зачитали ее.       Под аккомпанемент фыркающих мехов, шипящей воды и треска огня, поднявшись как на сцену на перевернутое ведро, Эвполид вскинул руки к небу:       — К вам, пирейские музы, живущие в горах Геликона, ныне с мольбой обращаюсь, слагая новую песнь!       — Песнь об ужаснейшей битве! Неистовом деле Ареса. Как воевали с лягушками мыши! — подхватил Аристофан.       Старик в пропахшем луком и вином плаще шарахнулся от Аристофана, словно испугался. Другие мужи, наоборот, подтянулись ближе к поэтам. В тесном помещении люди жались друг к другу, как влюбленные.       Поэма Аристофана и Эвполида имела классическую композицию. Завязкой служила случайная встреча и попытка мыши подружиться с лягушкой. Следуя традиции эпоса, Аристофан начал представление мышонка Крохобора с прославления его высокого происхождения: был Крохобор царем, сыном Хлебогрыза, мать его — дщерь самого Мясоеда Великого, имя ей Ситолизунья. Закончил хвастовством личными подвигами:       — Всё потихоньку грызу, что в домах человеческих!       Старик напротив Аристофана показал по-лисьи острые зубы.       — Мощь человека огромна! Но я его не боялся! — прокричал Аристофан во всю силу легких. — Смело поднявшись на ложе, отважно лизал ему пятку или за палец хватал, просыпаться же тот и не думал.       Мужчина в тонком потертом плаще сделал глоток вина из кружки, да от смеха не удержал вино во рту.       За встречей, хвастовством и дружескими клятвами последовало ужасное трагическое событие. Предательство, вероломство. Решил мышонок верхом на лягушонке воду пересечь, но свалился в лужу и утонул.       — Дорого гибель мою оплатите вы, лягушки! — огласив кузнецу предсмертным мышиным писком, Аристофан поднял голову к разводам копоти на потолке. Совсем как ночное небо, затянутое дымом пожара.       Изображая мышиное народное собрание, оплакивающее собрата, сгинувшего в далеком от верного берега море — в луже, на самой средине, — Аристофан и Эвполид били себя в грудь и дергали друг друга за волосы.       Вживаясь в роль отца павшего в луже Крохобора, Эвполид сгорбил спину и навалился на посох:       — Други, хотя я один от лягушек столь тяжкое горе претерпел, испытание всем нам учинили.       Нажаловавшись вдоволь на судьбу перед мышиным народом, Эвполид-Хлебогрыз зарычал:       — Так поскорее же мыши на подлых лягушек походом двинемся, тело украсив оружием острым и грозным!       А дальше, как заведено обычаем, последовали ответные обвинения и призывы к войне от лягушек:       — Войско мышей мы здесь подождем, как на нас устремится! Тех похватаем за шлемы, кто ближе из них подвернется. И покидаем в пучину тела их вместе с доспехом! Плавать они не умеют и живо в воде захлебнутся! — Аристофан расставил локти и сжал кулаки, стараясь своим сходством с гребцом внушить зрителям сходство стратегии лягушек со стратегией Перикла. — Мы ж без труда водрузим над мышами трофей наш победный!       Покончив с угрозами и упреками, равняясь на славные традиции, лягушки и мыши озаботились поиском союзников. Боги заинтересовались их возней и начали делать ставки на победителя, как на петушиных бегах.       — Ты, дочь моя Афина, — гремел Зевс-Эвполид, — верно, мышам помогать ты станешь всей силою? Ведь обитают они у тебе посвященного храма, жертвенным мясом себя услаждая.       — Нет, мой отец, — Аристофан накинул на голову плащ, как женщина. — Мышей я не спасу, пусть плохо им будет. Многих и тяжких несчастий причиною они стали. Съели венок из оливы, также светильник, чтобы масло выпить оттуда, изгрызли. Мой пеплос погрызли.       Лягушкам Афина, богиня-воительница, в помощи тоже отказала.       — Так насладимся же зрелищем, сверху взирая на битву! — призвала устами Аристофана Афина богов на Олимпе. Для пущей убедительности и придания моменту торжественности Эвполид ударил ведро о ведро, добился прекрасного дребезжания, похожего на звон медных доспехов.       И началась великая сеча. Комары дули в трубы. Копья пробивали навылет печени. Дротики вонзались в груди. Летали камни и комья грязи. Мозги вытекали из носов. Смерть затмевала очи. Души отлетали к Аиду. И опять, и снова. Одержимые жаждой мести, неукротимые и дерзкие воины вспарывали супостатам брюхо, жалили смертельно в пах и жирный животик и вытаскивали кишки из ран.       Не обошлось без завываний и перечисления имен славно погибших героев: Норолаз, Громоквак, Кускохват.       Как в каждом истинном мифе, в финале случилось вмешательство богов — помощь лягушкам выслал Зевс-Кронид.       — Воинство вдруг появилось чудищ панцирноспинных, задом идущих и ножниц две пары у пасти несущих, — хором заголосили Аристофан и Эвполид.       — Ног целых восемь, и нравом упорны! — Эвполид запрыгал на месте. — Зовут же их люди раками!       — Откусывая мышам хвосты и лапки, раки повергли мышиное войско в бегство! — Аристофан защелкал челюстью и замахал руками.       — И однодневной войне волею Зевса конец свершился! — пропели Аристофан и Эвполид вместе.       — Негодники, зубоскалы, что вы устроили в моей кузнеце? — из задней комнаты вылетел длинноволосый старец. Руки-крюки, шея — тонкая палка, которая вот-вот сломается под весом груши-кадыка. — Это моя кузница. Я ее построил. Я проработал в ней десять лет. А ты куда смотришь, Филоид?! Послали мне боги растяпу-наследника. Не слышишь, что ли, как они над воинами нашими насмехаются? Забыл, что брат у тебя погиб под Потидеей?       Несмотря на худобу и болезненный вид, старик оказался силачом, недаром кузнец. Перевернул корыто с водой, подхватил чан и бросил его в Эвполида и Аристофана, но промахнулся и окатил грязной водой рядом стоявшего толстяка.       — Что за молодежь нынче пошла?       — Как смеют безбородые насмехаться над воинами?       Старик не унимался, цеплял всех, до кого мог дотянуться, за плащи, встряхивал, дергал и заражал своим недовольством. Огрызок яблока прилетел Аристофану в висок.       — Клеветники! Сквернословы!       Уже и не понять было, кто и что бросал. Уворачиваясь от деревяшки, Эвполид спрятался за плечом Аристофана. Прикрывая головы руками, они выкатились со смехом на улицу.       — Обманщики! Бесстыдники! — понеслось им вслед.

***

      Аристофану исполнилось восемнадцать как раз в канун Апатурий. Платаны на агоре облысели. Деревья в родном деме Кидафеней стояли желтыми, на ветках раскачивались сонные гусеницы. Голая, пересохшая земля, пять лет не знавшая посевов, походила на камни. Пережившие пять лет ежегодных нашествий спартанцев и опасаясь новых, земледельцы не отважились возрождать свои поля, вместо этого обзавелись мелкими стадами овец, которые укрывали за стенами Афин. Разведение скота за городскими стенами сильно отличалось от овцеводства в селе. Горожане изредка выводили стада на дороги Аттики и пускали овец на мясо после первой случки и второй стрижки. Мясо и шерсть продавали на базаре. Война превратила земледельцев из деревни Аристофана в торговцев. Теперь они шутили, спорили и ссорились как торговцы. Угощения на накрытых на улице в честь праздника Апатурий столах тоже больше напоминали городские, чем сельские. Сырные и ячменные пироги стали меньше, уже и ниже, сладости подавали заморские: засахаренные орешки, сушеные фрукты, замаринованные в иноземных приправах овощи. Разговоры велись невеселые. Одни жалобы, упреки и претензии.       Мальчишки, с кем Аристофан вырос, обсуждали пирейские кабаки и притоны. Мечтали о них, как подростки на Родосе мечтали наняться гребцами на корабли афинян — повелителей и захватчиков. Вместе с другими юношами, которым исполнилось в этом году восемнадцать, Аристофан срезал прядь волос и положил на алтарь. Вместе с другими его внесли в списки фратрии и объявили эфебом. Старейшины фратрии назвали день, в который юноши должны предстать перед народным собранием и принести присягу. Афинам нужны защитники. Аристофан мог сколько угодно петь песни о брошенных в бою щитах, но в жизни не посмел бы опозорить имя отца и прослыть трусом.       Поздравить Аристофана с его совершеннолетием приехал брат отца с Эвбеи. А может, он приехал для того, чтобы похвастаться перед обнищавшими односельчанами тем, как хорошо у него идут дела? Как он богатеет и толстеет на наделе, который получил от Перикла. Рассказать, какие дома отстроил сыновьям. За общим столом он трепался о своих урожаях и амбарах, полных зерна, красуясь перед крестьянами, оставшимися без полей. Одни перед ним лебезили, другие смотрели с завистью. Аристофан же сгорал от стыда. Дядю и его семью он последний раз видел лет десять назад. Он был близнецом отца, но родился на пять вдохов позже. По обычаю, старший сын, отец Аристофана, унаследовал землю. Подражая легендарным героям, братья условились править наделом по очереди, но долго уговор не продержался. Отец Аристофана обвинил брата в лености, расточительности и невнимательности. То вредителей вовремя не заметит, и они пожрут урожай, то с засевом опоздает. После очередной халатности и рождения Аристофана его отец выгнал брата со своей земли. Пробатрачив год в Афинах, просидев еще два на веслах, тот получил землю на завоеванной афинянами Эвбее. До завоевания Эвбеи афинянами тот надел обрабатывала эвбейская семья. Но Афины пришли, согнали людей с их земли и превратили их в изгнанников. Аристофан не знал, что страшнее — пережить уничтожение врагом своих полей, но остаться на родной засушенной земле, как он, или, как эвбейцы, сделаться изгнанниками и знать, что чужаки собирают урожаи с их наделов. Стал бы Аристофан задумываться о судьбе эвбейцев, если бы его поля не сожгли спартанцы?       Аристофан ломал над этим вопросом голову, а его дядя похлопывал его по плечу и болтал о посевах. На Эвбею недавно привезли семена льна. Два года дядя учился его выращивать. Сначала посадил лен рядом с пшеницей и ячменем. Да пшеница пожрала и уничтожила большинство льняных всходов. Только на третий год дядя Аристофана методом проб и ошибок выяснил, что лучше всего лен растет рядом со свеклой и сельдереем. В завершение рассказа о своих льняных мытарствах дядя поделился планами купить мельницу, благо в средствах он теперь не стеснен.       Утомленный разговором, Аристофан обрадовался приходу Эвполида, как возвращению ласточек по весне.       Эвполид был пьян и пошатывался. Глупая усмешка делала его лицо похожим на театральную маску. В прошлом году Эвполида внесли в списки граждан. Он уже отмучал свою эфебию, дежуря на стенах, агоре, акрополе и у ворот. Осталось немного, и он проскачет перед советом верхом, доказывая свою принадлежность к знатному древнему роду всадников и готовность служить Афинам.       Аристофан спешил покинуть деревенское застолье, но Эвполид пристал к его дяде с расспросами о эвбейском хозяйстве. Держите ли вы рабов? Отрезаны ли у них пальцы? Нет? Как такое могло случиться? Разве афиняне не отрезали всем побежденным эвбейцам большие пальцы на руках, чтобы они не могли держать копье и весла? Или пальцы они отрезали самосцам? А эвбейцам ставили клеймо афинской совы на лбу? Дядя Аристофана, в отличие от его отца, не блистал сообразительностью и не сразу понял, что над ним насмехаются. А когда понял, стал глупо заносчив и тупо сварлив. Эвполид колол его своими шутками как раскаленной иглой. Дразнил, как привык дразнить цирюльников и торговцев на базаре. Измывался и наслаждался. Обычно Аристофану нравилось умение Эвполида довести своих оппонентов до заикания, но сегодня, в праздник его совершеннолетия, ему стали противны оба. И его дядя, и Эвполид.       — Разве ты не бежишь сегодня с факелом? — Аристофан дернул Эвполида за хитон.       — До того, как все соберутся у Фриасийских ворот, еще полно времени, — Эвполид выкрутился. Хитон сполз с его плеча и теперь болтался, как набедренная повязка, но Эвполид этого не замечал. Плащ он свой давно где-то потерял или забыл. — А это не льняная ли рубашка у тебя? — продолжал он цепляться к дяде Аристофана. — Вырядился как перс. Дружишь с персами? Шпионишь для них.       — Никогда я не был шпионом! — дядя Аристофана краснел, заикался от гнева и махал кулаками, стараясь достать Эвполида. Хоть и пьяный, тот оказался ловчее и опытнее в перепалках — отбежал на безопасное расстояние и бросил в нападавшего старика ком земли.       — Идите к воронам, — в конце концов Аристофан махнул на них рукой, раздраженный и недовольный направился в сторону города.       Говорят, совершеннолетие запоминают на всю жизнь. Аристофан не видел праздника глупее. Чему радоваться? Тому, что теперь твое имя попало в список граждан и его могут вывесить на пандионовой колонне, призывая тебя на войну?       — А ты, оказывается, лицемер, — Эвполид догнал его и толкнул в плечо.       Позади пела и гуляла деревня. Отблески костров и факелов скакали по земле и небу. Треск веток и голоса окутали поля. Животные мычали, блеяли и фыркали. В филе Аристофана было всего лишь трое всадников, остальные — пехотинцы-гоплиты, как он. Будущий гоплит. Смешно? Он с его ростом и доспех едва унесет, не то что сможет выстоять в фаланге, удерживая щитом врага.       — В своей пьесе ты поливаешь помоями стратегов и послов, а сам наживаешься на войне.       Ни Аристофан, ни его отец не съели и яблока с эвбейских земель дяди.       — Чем дальше, тем больше ты тонешь во лжи. Ты обвиняешь Перикла в том, что он развязал войну. А сам едва с руки не ешь у Алкивиада.       Аристофан остановился и посмотрел на Эвполида, не в силах понять, говорит он всерьез или шутит. Эвполид пучил глаза, тяжело дышал и кривился.       — Знаешь, кого я сегодня видел на агоре? Гиппократа с Птоиодором! Фиванским, беотийским изгнанником! Они шли в Пританей. Как думаешь, для чего? О чем говорить фиванскому изгнаннику и афинскому стратегу с пританами, как не уговаривать их поставить на голосование вторжение в Беотию! И твой Алкивиад это подготовил, свел вместе Гиппократа и фиванца! Гиппократ — родственник Перикла. А фиванец Птоиодор — приятель Алкивиада и приехал в Афины по его приглашению! Остался в Городе под его покровительством! А дружбу они завязали на Олимпийских играх! Твой хорег пил в Олимпии с фиванским изгнанником и заманил его в Афины. А еще он пил в Олимпии со спартанцами! Как думаешь, о чем они договорились? Что он пообещал спартанцам?       — Ты повторяешь базарные сплетни, — Аристофан сплюнул. — Ты не можешь винить его в том, что замышляют Гиппократ и фиванец!       — Ты можешь врать мне, но в глубине души ты знаешь, что я прав. Неужели ты веришь, что он делает что-то просто так? Случайно? Из чистого добродушия, расположения и без расчета? Разуй глаза! Он блестящий манипулятор. На празднике он ударил Гиппоника из рода Кериков, а на следующий день Гиппоник выдал за него свою дочь и дал в приданое десять талантов серебра! Сомневаешься, что за этим стоит какая-то сделка? Ты ослеп, поплыл, влюбился.       — Не я пишу пьесу, изображая его Дионисом!       — Ах да, после того как я познакомился с твоим дядей, я могу понять, почему дружба с Алкивиадом тебе выгодна. Боишься потерять свои семейные земли на Эвбее? Спартанцы вроде поблизости строят город? Будешь просить Алкивиада и его друзей подкинуть народному собранию идею увеличить гарнизон на Эвбее, как Фукидид и Филаид просили послать солдат во Фракию, боясь за свое золото?       Они были одни на пустынном, голом поле. Стадии вокруг ни одной души, ни одного дерева. Только редкие сорняки успели прорасти из сожженной спартанцами земли. Грубые и резкие слова Эвполида бились о землю, как о палубу, и катились по полю, как камни по скале. Эвполид все больше краснел, потел и кривился. Он выглядел злым и несчастным. Аристофан понимал его чувства. Война отобрала у Эвполида не только семейные виноградники и благополучие, но и близких. Мать, которая пекла лучшие в мире лепешки с медом и знала больше сказок, чем любой поэт, сестру с самыми большими на свете глазами, непослушными волосами, которые никогда не хотели ложиться в прическу, смехом как песня соловья. Горе было источником боли Эвполида. Его обиды и злости. Это сближало их с Аристофаном. Но сегодня Эвполид впервые вылил свою злость на Аристофана.       Стиснув зубы, Аристофан оттолкнул Эвполида с дороги и, повернувшись к нему спиной, пошел к городу.       — Ах да, я забыл тебе рассказать, я был у него в доме. На пиру! Наш кифарист Арифронд пригласил меня и тройку рабов-хиосцев веселить его гостей. Я прочитал Алкивиаду отрывок из моей новой пьесы. Ему понравилось! Понравилось настолько, что он даже рассказал мне пару баек про Формиона, чтобы моя выдумка выглядела достовернее.       Деревня за спиной превратилась в зарево далекого костра. Впереди на стенах прыгали факелы и играла музыка. Флейта, кифары, песня, перебиваемая то смехом, то кашлем. Окрики, вспышки. Гул, непонятный и тревожный.       — А еще он рассказал мне, за что его сослали в Потидею, когда он был эфебом. Чтобы он не портил репутации Перикла! После того, как он сбежал с любовником и весь город разыскивал его три месяца, народ только и говорил о его пьянках и любовных похождениях! Знаешь, кто был его любовником? Демократ! В доме которого мы репетируем!       Летучая мышь вцепилась Аристофану в волосы. Стряхивая ее, он угодил ногой в яму и едва не упал.       Эвполид рассмеялся.       — Ты сейчас похож на воробья, запутавшегося в силках.       Не в силах больше выносить насмешки, Аристофан прыгнул на Эвполида, обхватил его вокруг груди и повалил на землю. Поддал локтем в солнечное сплетение, впечатал кулак в нос. Когда человек пьян, его кровь похожа на вино. Такая же обильная, густая и кислая. Эвполид тянул Аристофана за хитон, рычал и скалил окровавленные зубы:       — Ты дерьмо! Лжец! Лицемер! Ты клялся, что всегда будешь говорить только правду, никогда не станешь писать на заказ, но продался своему хорегу. Я видел вас! Видел, с каким восторгом и обожанием ты на него смотришь.       Аристофан ударил по его мерзким губам. Эвполид съездил ему по яйцам. На миг Аристофан утратил возможность видеть. Бой крови в ушах заглушил голос Эвполида.       — Видел бы ты себя со стороны! Переоденься женщиной для меня. Вы заигрываете друг с другом у всех на глазах.       — Не твое дело! — Аристофан оказался на спине. Злость помешала ему признать свое поражение. Он лягался и царапался.       — Ты сделаешь всё, о чем он попросит! Стоит ему захотеть, ты будешь писать доносы, бегать с жалобами в суд, клеветать на тех, на кого он укажет.       — Заткнись! — Аристофану удалось столкнуть с себя Эвполида, но он получил в зуб и прикусил губу.       — Признайся! Вы спите вместе. И кто из вас снизу? А я знаю! Ты забыл, что ты уже мужчина. И как мальчик ложишься под него.       Эвполид снова оседлал его. Аристофану ничего не оставалось, как врезать лбом ему в переносицу. Удар вышел сильным. Из-за темноты перед глазами Аристофан не увидел, как Эвполид скорчился от боли. Он лишь услышал, как Эвполид хрюкнул, и почувствовал, как он обмяк. Давление на груди и боках ослабло, и Аристофан освободился. Как слепой жеребенок, он с трудом поднялся на четвереньки, а потом на ноги.       — Ты жалкий тупица. Ты должен быть благодарен мне за то, что я пригласил тебя играть в моей пьесе! Благодаря мне тебя два месяца кормят и поят как актера. Благодаря мне тебя приглашают на пиры, — отойдя на пять шагов, сплюнул Аристофан.       — Благодарить? — засмеялся Эвполид. — Твоя пьеса — дерьмо. И если она победит на Ленеях, то только благодаря его деньгам! Ты ничтожество! Думаешь, кто-то будет тебя слушать, кто-то запомнит твои слова? Судьям на Ленеях плевать на пьесы, они оценивают роскошь декораций. Ты даже рассмешить народ не сможешь. Шутки про Перикла — это треск сгоревших листьев, поеденная червями капуста. Перикл умер! А у тебя кишка тонка, чтобы осмеять кого-то из современных политиков!       Аристофан не помнил, кто первым из них бросил камень. Они держались на расстоянии, искали камни и ветки, не находя, бросали друг в друга комья земли.       — Кто бы говорил?! В своих «Городах» ты представил афинских союзников женщинами, а Афины — женихами! И слил конфликт, сведя всё к свадьбе!       Эвполид засмеялся.       — Ты украл мою шутку! Разве не я первый назвал афинских разинь «разинянами»? А ты вовсю используешь это в своей трагедии!       — А ты, подражая мне, ввел нищего поэта в свою комедию!       — Я подражаю тебе? Над нищим поэтом все смеются на базаре! Скорее, ты подражаешь базарным шуткам, чтобы угодить народу.       Аристофана шатало и заносило. Пальцы занемели от ковыряния в земле. Ушибленный Эвполидом зуб шатался. Губа распухла и мешала говорить. Но он не мог заткнуться. Он чувствовал себя мехом с вином, которому проткнули бок. Он сам не понимал, откуда в нем столько злости и презрения к Эвполиду.       Их перепалка сошла на нет, когда на дороге появилась пьяная компания. Одержимый отвращением к ситуации, Эвполиду, дурацкому празднику совершеннолетия, эвбейскому хвастовству родни, Аристофан свернул в темноту. Нашел знакомое с детства ущелье, холодной родниковой водой смыл кровь и застирал хитон.       Ни возвращаться в деревню, ни идти в город не хотелось. Но мокрый хитон заставлял мерзнуть и жаждать движения. Пробежав пятьдесят шагов, Аристофан решил, что город — не такой уж плохой выбор. Выпить вина, посмотреть на бегущих с факелами и забыться. Лет в десять Аристофан и сам бежал с факелом в команде своего дема. Тогда его низкий рост еще не бросался в глаза. Все десятилетки были коротышками, и Аристофан превосходил своих сверстников в умении перепрыгивать преграды и быстро вскакивать на ноги после падения. Он бежал то ли на Апатурии, то ли на Панафинеи или Гефестии. Он не был первым или последним в эстафете, эта честь доставалась самым быстрым, его участок был посредине Керамика, одинаково удален от старта у Фриасийских ворот и финиша у храма Гефеста.       Тогда, во время бега, Аристофану казалось, что весь мир собрался посмотреть на него. Сошелся, сжался, забился в боковые улочки, влез на крыши. Люди торчали из окон, как платья из открытого сундука, и сидели на крышах, как грачи. Когда десятилетний Аристофан бежал, мимо проплывали разинутые рты. Как же сильно эти рты шумели. Он едва не оглох от криков.       Сегодня Керамик тоже был полон и шумен. Старики и молодые. Вино, сладости и венки. Кто-то даже вырядился в шлем и притащил меч. Трещотки, барабаны, колокольчики. Пронзительные визги флейт. С крыш сыпался песок, когда сидевшие на них люди ерзали и волновались. Вдоль беговой дистанции растянулись красные канаты, смотрители за соревнованиями и скифы с дубинками. Из криков Аристофан понял, что состязание мальчиков только что закончилось, первым принес огонь в храм Гефеста мальчишка из дема Скамбониды.       Алкивиад тоже из дема Скамбониды, вспомнил Аристофан. Правда, что Эвполид был у него в доме, или ложь? Зачем Эвполиду врать в том, что легко проверить, спросив кифариста Арифрада? А вот байка про Демократа могла оказаться ложью. Невольно Аристофан вспомнил, как Алкивиад касался рисунков на стенах в доме Демократа. Он что-то сказал о художнике. Тогда Аристофан заподозрил, что Алкивиад бывал здесь раньше. Аристофан вздохнул и перевел дыхание. Он десятки раз обходил, исследовал дом, в котором они репетировали. Пусть мебели в нем не осталось, но Аристофан хорошо представлял себе, где была спальня хозяина. В переулке напротив мужчина тискал мальчика: прижал к стене, запустил руку под хитон и лизал ухо.       Аристофан сплюнул и купил вина. Скоро побегут юноши. Некоторые из них, обнаженные, смазанные маслом, с яркими лентами в волосах, в окружении тренера и друзей уже выходили на позиции. Они еще не заступили за канаты, но переговаривались и пересмеивались около мест, где должны были перенять факел. Всё отрепетировано, продумано и тщательно организовано. Этот ритуальный порядок Аристофан помнил по своему выступлению. В десять лет он дрожал, бледнел и едва не падал в обморок от осознания важности происходящего. Нельзя опозорить отца, семью, род, свою филу и дем-деревню. Необходимо приложить все усилия, бежать, как твой отец, дед, как олимпийские чемпионы, герои и боги. Стать частью эстафеты, которая началась задолго до твоего рождения и будет продолжаться после того, как ты умрешь. Когда десятилетний Аристофан перенял факел и побежал, он чувствовал прикосновения к коже ветра и времени. Вечности. Из легкомысленного мальчишки он превратился в звено цепи родственников, друзей, предков и потомков. Он стал каплей в клепсидре жизни. Для того чтобы исполнить роль песчинки в хороводе живых и мертвых, необходимо было выложиться по полной. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы огонь погас. Приняв факел из рук предшественника, бегущий защищал его своим телом, раздувал своим дыханием и передавал последователю. Если огонь погаснет, закончится жизнь.       — Живи! — закричали люди в конце улицы, оповещая о начале состязания. — Живи! Живи!       Ритуальный призыв повторили, размножили. Старики открывали рты, молодые проглатывали их слова.       — Живи! Живи! — звенело в голосах. В мыслях. Задавало ритм сердцебиению, движениям, жестам.       Чем громче крики, тем больше волнение, тем теснее люди прижимались друг к другу у канатов. Каждый хотел первым увидеть бегущих с факелами юношей. Вот-вот они должны были появиться из-за поворота. Смотрители соревнований повернули головы.       Аристофан оказался зажат между двумя мужами. Мускулистыми, как гребцы, горластыми, как торговцы, надушенными, как персы.       — Живи! Живи! — первые крики были похожи на приказы, теперь превратились в песню. Гимн перед боем. Оду олимпийским победам. До чего же похожи все эти мотивы, у Аристофана закрутилась голова.       Толпа завыла, когда показались юноши. Ветер усилился, пахнущий апельсинами мужчина рядом с Аристофаном заохал, беспокоясь, что ветер потушит факелы.       Держа факелы над головой, бегуны резко вошли в поворот, многие из них коснулись песка коленями или руками. Выровнявшись, юноши опустили факелы, поднесли их к сердцу и прикрыли локтями. Взметнулись искры, один из бегунов припалил себе кожу. Все юноши были высокими, с длинными руками и ногами, красиво покатыми плечами, узкими бедрами. У того, что прижег себя, была самая длинная шея. Перикл-младший.       — Перикл! Перикл!       Аристофан обернулся и увидел разряженную молодежь. Друзья Перикла изрядно выпили, шатались и залазили друг другу на плечи. Через толпу протискивался Каллий, сын Гиппоника из рода Кериков, обмахивая покрасневшее лицо плащом.       — Перикл! — одно из множества имен. Толпа ревела и визжала.       Алкивиад вынырнул из-за спины двух дылд. Раскрасневшийся, улыбающийся.       — Ты тоже здесь! — Он схватил Аристофана за руку и увлек за собой, как на празднике в Элевсине. — Идем! Я знаю близкий путь.       Они скользнули в переулок. Протиснулись между махающими руками и приплясывающими метеками. Влились в строй марширующих в шлемах наемников, едва не потеряли друг друга. Промчавшись дворами и переулками, Алкивиад и Аристофан опередили бегунов и снова прорвались к канатам. Перикл возглавлял эстафету, на полшага опережал соперников. Получил локтем по ребрам. Скривился.       — Перикл! — крик Алкивиада слился с остальными, даже показалось, он смог наконец выговорить букву «р». Пальцы его в руке Аристофана были потными и горячими. От тела исходил жар, будто его сжигает лихорадка. — Живи! Сюда!       Он знал короткие пути. Продумал? Запланировал? Через три стадии Перикл передаст факел товарищу по команде. Алкивиад собирался сопровождать его весь его забег? Он устроил свою гонку и состязание — вдали от тысячи зрителей и одобрительных криков, но не менее напряженную. Он мчался не по расчищенной дороге между канатами, но в тени домов и в сумраке переулков, прокладывая себе путь локтями. После столкновения с очередной возбужденной компанией, Аристофан налетел на Алкивиада и почувствовал подвязанный у него на поясе камень.       — Кремень? Ты носишь с собой огниво? Зачем? — спросил и угадал ответ. Прочитал его в смеющихся, счастливых глазах Алкивиада. — Если пламя Перикла погаснет, ты хочешь его снова зажечь!       Алкивиад кивнул и снова утащил его в толпу. Перикл шел первым, почти обнимал факел, танцевал с ним.       Зажечь погасший огонь — это против правил, билось в голове Аристофана. Нарушение порядка соревнования, традиций, обман. Да и не получится это сделать незаметно. Все увидят. Осудят. Провинившегося накажут. Изгонят.       Перикл пролетел мимо. Алкивиад повернулся к Аристофану и подтолкнул его к переулку. Аристофан засмеялся.       — Живи! Живи! — кричали со всех сторон.       Возможно, правила, порядок и традиции не самое важное в жизни. Ведь суть этого забега — сохранить огонь любой ценой. И тот, кто зажигает погасший огонь заново, всего лишь следует зову жизни. И неважно, какую цену за это придется заплатить. Жизни наплевать на порядок и человеческие страдания, ей нужно, чтобы огонь продолжал гореть.       — Живи! Перикл, живи!       Фила Перикла младшего победила в забеге. Мальчишек увенчали венками, окружили хороводом, оглушили песнями. У храма Гефеста звучал смех, дрожали сотни факелов на ветру. Люди угощали друг друга вином и сладостями.       Алкивиад сам соскреб масло с тела Перикла. От возбуждения тот крутился, оглядывался, то и дело вставал на носочки.       — Я ведь хорошо бежал? На третьем повороте в Керамике думал, мой факел погаснет. Иолай толкнул меня, я врезался в дом, разбил локоть, едва удержал факел. Мы победили! Ты видел? Видел! Скажи, что Тимон, бежавший после меня, мог двигаться быстрее. Дядя Арифронт говорит, что я медленный. Перед соревнованиями он три дня кормил меня только мясом с кровью.       Перикл продолжал болтать, даже после того, как Алкивиад очистил его от масла, полил водой из принесенного слугами кувшина и закутал в чистый плащ.       — У меня и для тебя есть сухая одежда, — прежде чем Аристофан успел возразить, Алкивиад сорвал с него мокрый хитон.       Вокруг галдели люди. Настала очередь мужчин бежать с факелами. Перикла-младшего окружили приятели и наперебой начали звать его в Керамик посмотреть мужской бег на самом длинном среднем участке. Аристофану показалось, что Алкивиад целую вечность разглядывал его наготу. Оценив все родинки, впадинки и волоски на его теле, Алкивиад накинул через голову на Аристофана хитон. Белый, мягкий, нежно пахнущий фиалками. Такие богатые одежды Аристофан не носил с тех пор, как потерял дом. Да и при отце только на праздники надевал, в деревне не принято было наряжаться.       Вокруг Алкивиада снова собралась свита. Молодые аристократы, обедневшие и кичившиеся фамильными украшениями, толкались и подшучивали друг над другом. Тут же кружилась парочка метеков и батраков. Скифы Алкивиада не только принесли на головах кувшины с вином и водой и корзины с чистой одеждой, но и орешки и финики, чтобы угощать народ. Скиф с татуировками змей на плечах разливал вино по деревянным чашам, которые подставляли люди, и кривился.       О новом забеге оповестили крики. Сначала одиночные и пронзительные, вопли быстро слились в общий гул. Нарастая, он покатился по улицам. Совсем как в детстве у Аристофана задрожали внутренности. Перед появлением бегущих толпа напряглась и уплотнилась. В давке люди разбили кувшины с вином и опрокинули лотки торговцев, втаптывая сладости в песок. Напротив Аристофана у канатов отвоевали для себя место ряженные в блестящие разноцветные платья персы.       — Это Феак. Сын… из филы… вот уже который год его фила выигрывает мужской бег с факелами благодаря его быстрым ногам, — задышал Аристофану на ухо винными парами приятель Алкивиада.       Людское бурлящее море толкнуло Аристофана, прижало его спиной к груди Алкивиада. Так тесно, что Аристофан почувствовал твердость и подрагивание его мускулов, ощутил тепло и влагу его кожи. От мысли, что его пот смешивается с потом Алкивиада, у Аристофана похолодели кончики пальцев. Дурацкое волнение помешало ему разглядеть финиш и внос факелов в святилище Гефеста. Он бездумно смотрел, как люди чествуют победителей. Высокого мужчину с перевязанными лентой волосами подняли на руки, покрыли венками его голову, плечи и грудь. Феак, Феак, неслось со всех сторон. Упиваясь успехом, Феак прошелся по дорожке, принимая поздравления и восхваления.       Рядом с Алкивиадом вынырнул запыхавшихся Перикл-младший. Он пробежал дистанцию дважды: первый раз вместе с юношами, второй раз — наблюдая за забегом мужчин. Аристофану показалось, что он услышал, как у Перикла скрипнули зубы, когда Феак остановился около Алкивиада.       — Прекрасный Алкивиад, неужели и ты пришел поздравить меня с победой?       — Почему бы и нет? — Алкивиад расцвел своей самой счастливой улыбкой. — Думаю, со мной все согласятся, если я скажу, что сегодня ты бежал лучше богов.       — Жаль, ты больше не можешь состязаться со мной в беге. Все еще хромаешь после падения с колесницы?       — Давно уже нет.       — Вижу, ты стал носить длинный плащ. Я бы тоже на твоем месте скрывал уродливый шрам.       — Милый Феак, неужели твои мидийские ксены не объяснили тебе, что чем знатнее человек, тем длиннее плащ он носит?       Феак невольно обернулся. Персы перешептывались между собой и смотрели на него и Алкивиада.       — Я слышал, один из твоих ксенов хочет купить белую кобылицу, — Алкивиад помахал персам рукой.       — Откуда…       Рядом с персом вился скромно одетый молодой человек. Свободный афинянин из чернорабочих или батраков. Присмотревшись, Аристофан вспомнил, где его видел. На площади в Керамике, когда они ходили с Алкивиадом к мастеру театральных масок и по очереди выступали с речами перед толпой, этот молодой нищий попросил у Алкивиада работу на конюшнях. Похоже, Алкивиад не только пристроил его к коням, но нашел его достаточно сообразительным, чтобы болтать от его имени с персами.       У перса с низким лбом и золотой цепью в волосах и на груди загорелись глаза. Потирая руки, он приблизился к Алкивиаду и Феаку.       — Дорогой мой Феак, тебе бы смыть с себя пыль, — Алкивиад закинул на плечо свой плащ, демонстрируя мидийским гостям искусно вышитого Эрота. — К счастью, у моих скифов найдется для тебя вода и чистый хитон.       Феак фыркнул, как загнанный конь. А персы и Алкивиад уже пританцовывали друг с другом.       — Слава тебе, потомок древнего рода Алкмеонидов.       — И тебе, сатрап Лидии, любимец богов. Путь боги будут благосклонны к тебе.       — Даже до Лидии дошла слава о твоих конюшнях.       — Не солгу, если скажу, что мои конюшни — лучшие во всей Элладе.       — Я слышал, только ты разводишь в Афинах белых фракийских лошадей.       — Мой друг Феак поведал мне о чудесных финикийский кораблях, что стоят у тебя в гавани.       Феак мотнул головой и вздернул подбородок. Один из приятелей Алкивиада хмыкнул, но его смешок потонул в хвалебных песнях кружащих вокруг храма Гефеста людей.       — Покажи мне конюшни, о которых идет слава на всю Элладу, и я приглашу тебя в Лидию и научу управлять финикийскими кораблями.       — Я не в силах отказать. Зачем человеку конюшни и лучшие в Элладе кони, если он не может похвастаться ими перед друзьями? Богатство радует вдвойне, если ты можешь разделить его с друзьями. И кони мои станут только прекрасней, когда вы признаете их красоту.       Феак вздохнул, свистнул слугу и принялся яростно стирать грязь с тела.       — Как хорошо, что у Феака такие друзья, — пел перс. — И как плохо, что он не познакомил нас раньше.       Перикл рядом с Аристофаном переступал с ноги на ногу и щурился.       — Как он может? — зашептал он, когда Алкивиад помог Феаку надеть хитон и расправить складки. — Как он может с ним шутить и улыбаться ему? Ведь это Феак перепилил ось его колесницы во время конных состязаний на больших Панафинеях. У нас есть свидетели. Киви чудом выжил и должен был подать на Феака в суд.       — Дай угадаю, — перебил Аристофан. — Он говорит, что в суд он всегда успеет, что для суда еще не настал подходящий момент.       Перикл посмотрел на него совсем как Эвполид сегодня на поле перед тем, как бросить ком земли.       Алкивиад засмеялся над шуткой персов. Громко, расслабленно и заговорил на языке Ахеменидов. Где и когда он этому научился, Аристофан замер от удивления.       Ты сделаешь всё, что прикажет твой хорег, ехидничал Эвполид в воображении Аристофана. Ходишь за ним как на привязи.       Не сегодня, подумал Аристофан, не сегодня. Он скользнул в толпу, с опоздаем понимая, что сбегает от Алкивиада, унося на себе подаренный им хитон.