Неистовство влюбленных

Кусочек за Зевса, кусочек за царя! Древнегреческая поговорка. Афиней. Пир мудрецов.       Яркие звезды спрятались, щиты туч закрыли небо, земля потрескалась от холода. Вместо дыма жертвоприношений боги питались дымом от костров и котлов, около которых грелись на агоре люди. Из их ртов валил пар и брызгала слюна. Мыльные пузыри, рваные облака, чесночно-луковый смрад и пердеж от бобов.       Красные от холода носы. Синие губы. Стучащие зубы. Те, что побогаче, пялили под шерстяные плащи кожаный доспех, чтобы согреться. Босоногие бедняки с потрескавшимися пятками грели ноги в кучах навоза, а тела — о спины мулов, облепив их, как щенки суку.       Ранняя темнота разгоняла людей с агоры, заталкивала в дома, как сова — мышей в норы. Говорили, что в городе стало неспокойно. Разбойники ограбили иностранных купцов. Но жалоб в суд не поступало. Какой смысл? Ведь пострадали иностранцы, дело случилось ночью, без свидетелей, виновников никто не видел. А если иностранцы и опознают нападавших, их словам афинский суд не поверит.       Утром, едва день размежит веки, в сером мареве сумерек люди снова собирались на агоре и проклинали спартанцев. Они уничтожили наши поля. Казнили наших граждан, живущих в Спарте. Казнили афинян, поселившихся в Платее. Казнят любого, кого захватывают на море. Спартанцы виновны в падении великой Трои. Боги их покарают, боги готовят для спартанцев страшную кару. И возмездие от имени богов спартанцам принесут афиняне.       В народном собрании судили о Беотии. Об этом Аристофан узнал от Каллистрата. Старик не любил посещать собрания: больные суставы мешали ему долго сидеть на месте. Аристофан своими руками сшил для него подушечку, упросил и уговорил, используя всё свое обаяние, смекалку и лесть, ходить на Пникс.       Беотия с полноводными широкими реками, большими озерами, плодородными землями, пшеничными полями, зелеными равнинами и угрями лежала в дне пути от Афин и представлялась афинянам, потерявшим свои поля и виноградники, волшебной страной изобилия из древних сказаний.       Холодной зимой Аристофан и Каллистрат много времени проводили вместе. Растирая старику суставы маслом, Аристофан выспрашивал про собрание и ораторов. Оказывается, фиванский изгнанник стал частым гостем на Пниксе. Рассказывал на все лады о распрях в городах Беотии: где и какой знатный род кого обидел, кто стремится к мести, кто жаждет власти. Тот самый Птоиодор, которого Алкивиад подцепил в Олимпии, а на Элевсинском празднике познакомил с братом и племянником Перикла. Арифронд и Гиппократ тоже брали слово в собрании. Подпевали Птоиодору на два голоса. Аристофан догадывался: из этой песни вырастет военный поход. Нужно только подождать, дать настроению народа настояться, перебродить и взойти, как тесто в печи.       Гиппоник из Кериков тоже выступал на собрании. Мечтая откусить от Беотии кусок, твердил, что беотийская Танагра — слабое место Беотии. Ее легко взять, если высадиться с кораблей в бухте и пешком перебраться через перевал. Подойти незаметно, захватить за месяц и сделать своей базой.       Из Спарты снова пришли слухи о казни афинских путешественников. Спартанцы подловили их во время паломничества в истмийский храм Геры, притащили в свою деревню и казнили, разбив головы дубинками на главной площади.       В дом Демократа на репетиции зачастил Каллий, сын Гиппоника. Иногда с ним приходил его брат с большими воловьими глазами и редкой куцей бородкой. Иногда появлялись другие приятели-аристократы Алкивиада. Как осы они жужжали о предстоящей свадьбе и советовали, как потратить приданое. Какое счастье жениться на дочери самого богатого человека в Афинах! Купи коней из Фракии. Расширь свои конюшни в Алопеке и Агриле. Поставь свою статую в Олимпе. Из бронзы! Из мрамора! А еще лучше — статую на Акрополе в честь победы твоей колесницы на Панафинеях, кричал громче всех Полидор из Керамика, пусть юнцы, мечтающие о победах в конных состязаниях, сжигают у подножия твоей статуи венки, брызгая в костер благовония и вино. Я слышал, у Гиппоника полные подвалы фасосского черного вина! Справлять твою свадьбу будем пять дней. Я могу достать кикеон из Элевсина. Увидим будущее и богов.       Во время этих суматошных визитов Аристофан злился. В голове застряла единственная мысль: жениться так рано, в двадцать четыре, — против обычаев. Он наматывал гнев и раздражение как пряха — шерсть на веретено, и не мог думать ни о чем другом.       — Хор для пира и музыканты у тебя уже есть. А свадебные песни пусть напишет твой стихоплет! — размахивал руками Полидор. У самого плащ протерт и грязен, но это не мешало ему корчить из себя спесивого аристократа и относиться к поэтам как к ремесленникам.       Карканье ворон на улице помешало Аристофану осадить наглеца.       — О да, у Аристофана в этом есть опыт, — усмехнулся Эвполид.       После драки на Апатурии они и словом не перекинулись наедине, но, как и раньше, Эвполид отлично угадывал настроения Аристофана и не упускал возможности позлить его.       — Напишешь песню для моей свадьбы? — Алкивиад наклонил голову к плечу.       — Почему бы и нет?       Различно женщин нрав сложил вначале Зевс:       Одну из хрюшки он щетинистой слепил —       Всё в доме у такой валяется в грязи,       Разбросано кругом — что, где, не разберешь.       Сама ж не мыта, в засаленном плаще,       В навозе дни сидит, нагуливая жир.       Другую из лисы коварной создал бог —       Всё в толк берет она, сметлива хоть куда,       Равно к добру и злу ей ведомы пути,       И часто то бранит, то хвалит ту же вещь,       То да, то нет. Порыв меняется, что час.       Иной предал собаки верткий нрав.       Проныра повсюду нос сует, снует по всем углам.       Знай, лает, хоть кругом не видно ни души.       И не унять ее: пусть муж угрозы шлет,       Путь зубы вышибет булыжником в сердцах,       Пусть кротко, ласково упрашивает он.       Другую — из волны морской.       Сегодня радостна, смеется, весела.       А завтра — мочи нет: противно и взглянуть.       Приблизиться нельзя: беснуется она.       Иной дал нрав осла, облезлый от плетей.       Под брань из-под кнута с большим трудом она       Берется за дела.       Ест в углу подальше от людей — и ночью ест, и днем.       И вместе с тем, гляди, до дел любовных к ней       Приятелю-дружку вход открыт.       — Иную из коня, — подхватил Алкивиад. Прекрасная память. Что бы там ни говорил Арифронт, брат Перикла, в Элевсине о трудностях его воспитания, учителя грамматики, должно быть, были счастливы заполучить ученика с такой прекрасной памятью.       Вспомнив Элевсин и Арифронта, Аристофан вспомнил Гиппократа, Птоиодора и Беотию. Они затевают новую войну. И пусть Аристофан не знает деталей, не нужно быть пифийской жрицей, чтобы понять: Алкивиад стоит у истока этого заговора.       — Семонид забыл, побоялся упомянуть, что и мужчин Зевс из того же материала слепил, что и женщин, — процедил Аристофан сквозь зубы. — Ослы, мартышки, воровитые ласки, — он обвел взглядом приятелей Алкивиада. — Ну и, конечно, кони, роскошные, самовлюбленные, — он подошел к нему вплотную. — Купаются дважды, а то и трижды в день, умащения — ни меры, ни числа. Распустят локонов гривастую волну, цветами обовьются и ходят целый день. А вот еще, что Семонид скрыл: встречаются и смешанные типы. Бывает, в одном человеке сочетается самовлюбленность коня и коварство лисы.       — Семонид слишком часто лукавил, — Алкивиад тряхнул кудрями. — Мне больше по душе твои стихи. В той песне, что ты сложил в лавке у создателя масок, было больше честности.       Аристофан почувствовал, как у него вспыхнули щеки.       — Зад как праздничное шествие? Такую песнь ты хочешь, чтобы я пел на твоей свадьбе?       Алкивиад кивнул, смотрел в глаза. Посейдон — любитель коней, я сочинил это на ходу, глядя на тебя и для тебя, мысленно выругался Аристофан, и ты это знаешь.       — Не сомневаюсь, ты сумеешь меня удивить.       — Может, заодно назначишь меня присматривать за невестой на второй день пира? Чтобы, пока ее везут в дом жениха, никто не заглянул под покрывало. Может, разрешишь мне убивать самых настойчивых и любознательных?       — Тебе так хочется убивать?       Как Алкивиаду удавалось так улыбаться, что каждая его улыбка не похожа одна на другую?       — Кто знает, жить не то же ли, что мертвым быть, а жизнь не то же, что выпивка, а смерть — тюфяк? ***       Праздничное шествие началось в Скамбонидах. На улице было не протолкнуться от друзей, родни и рабов Алкивиада. Пасмурный, сырой день. Яркие праздничные одежды. Грязь под ногами. Венки, циновки, серебряная посуда, подушки и коробки в подарок невесте. Кто-то захватил даже мула, упирающегося и соревнующегося в голосистости с вездесущими воронами и собаками. Даже кифаристы не могли его заглушить. В помощь Конну и братьям Арифродну и Аригноту, задействованным в постановке пьесы, Алкивиад нанял еще пятерых. Состязание, которое их кифары затеяли с мулом и проигрывали ему, насмехалось над мифами об Орфее. Как мог он игрой на кифаре укротить диких зверей и очаровать бога смерти?       На перекрестках к праздничной процессии примыкали бедняки и бездельники. Липли пьяницы. Из окон люди махали руками. Рабы Алкивиада и его родни раздавали встречным прохожим цветы, венки, орехи и монеты. Приближались сумерки. Время, когда люди с агоры спешили домой. Солнце в небе походило на заплывший бельмом глаз.       Дом Гиппоника стоял у подножия Акрополя. Кифары, неутомимый мул и пение пьяниц не сразу позволили расслышать шум, крики и плач.       Пританцовывающий всю дорогу около кифаристов Эвполид протиснулся к Аристофану. Весь путь от Скабонид Аристофан проделал, глядя то в спину Алкивиада, который болтал с родней и друзьями, то в землю, думая о своей свадебной песенке. Сочна ее смоква, крепок его стручок. Хуже песен Гименей не слышал. Как только Аристофан взялся за нее, весь его дар выветрился. И возлияния вином Дионису не помогли.       — Смерть спартанцам!       — Предатели!       — Убийцы!       — Лови его! Держи! Не дай уйти!       Спартанцы здесь, в Афинах?       Стратег Гиппократ, по случаю свадьбы увешанный золотыми браслетами и оливковыми венками, замер и прислушался. Праздничное шествие остановилось.       — Что-то происходит у дома Гиппоника?       Аксиох, дядя Алкивиада по отцовской линии, приобнял сыновей и огляделся, обдумывая, как увести наследников подальше от смуты. Красивого мальчишку с длинной косой Аристофан видел в Элевсине, когда он винился, что не уследил за Клинием, братом Алкивиада, и выпрашивал лошадей. Клиний тоже был здесь. Казалось, он единственный не понимал, что происходит, продолжал хлопать в ладони и улыбаться, хотя музыка и песни стихли. Нищие, сопровождавшие свадебную процессию, бросились врассыпную, улепетывая через переулки. Пьяницы заголосили, как рабы под кнутом. Аристофана толкнули слева и справа. Свадебное шествие волновалось и редело. Исчезли в темноте кифаристы, сбежала парочка испуганных рабов. Погас один из факелов. Из-за угла вылетел старик в грубом шерстяном хитоне и без гиматия, то ли раб, то ли батрак.       — Чернь напала на дом Гиппоника!       Гиппократ схватил вестника за плечи и встряхнул.       — Сколько там людей? Какое у них оружие?       Беглец дрожал и заикался. Его ответы Аристофану помешал расслышать общий гвалт. Племянники Алкивиада — сыновья Аксиоха — рвались в бой и спорили с пытавшимся их удержать отцом. Рабы Гиппократа достали ножи. Критий вышел вперед, готовый первым выступить на защиту Гиппоника. Лишь двое из вечно таскающихся за ним и Алкивиадом молодых аристократов шагнули следом. Остальные тискали свадебные подарки — подушки, посуду, мехи с вином, размышляя, стоит ли впутываться в драку. Скифы Алкивиада окружили хозяина. Напряженные, как гончие на охоте, они ждали приказа.       — Я слышал, у Гиппоника сейчас гостит его спартанский ксен, — прошептал Эвполид Аристофану.       Алкивиад обернулся, встретился взглядом с Аристофаном. Что-то сказал скифам, сжал плечо Аксиоха. Прислушиваясь к словам Алкивиада, его дядя Аксиох дважды кивнул и схватил за руку блаженно улыбающегося Клиния. Сыновья Аксиоха всё еще рвались в бой, но, выслушав Алкивиада, затихли.       Приятели Крития наконец приняли решение — бросая скарб, подбирали с земли камни, срывали висящие над заборами ветки и, подбадривая себя криками, потянулись за Критием. Алкивиад устремился в противоположном направлении. Не к дому Гиппоника, а в сторону от него. Неужели он собирался бросить в беде тех, с кем хотел породниться? Всё происходило слишком быстро. Аристофан не успевал за происходящим. Он окончательно растерялся, когда Алкивиад оказался рядом и схватил его за руку. Племянники Алкивиада тем временем били кулаками и ногами в ворота большого дома.       Впереди за углом кто-то кричал от боли, кто-то — от злости. Заскрипел отодвигающийся засов.       — Сядь у очага, и никто не посмеет тебя тлонуть, — Алкивиад крепко сжал ладонь Аристофана.       Аксиох уже теснил открывшего ворота раба и проталкивал Клиния во двор.       — Просить убежища? — Аристофан невольно вцепился в его пальцы двумя руками.       — Да.       — А ты? — он подался вперед, едва не стукнулся с Алкивиадом носом.       Его лицо было близко, как никогда. Он смотрел прямо на Аристофана, но одновременно выглядел далеким, мыслями он был уже около дома Гиппоника.       — Пригляди за Клинием. Если он начнет буянить, Аксиох не совладает с ним. Умоляю.       Разве мог Аристофан ослушаться этой просьбы? Алкивиад впервые его о чем-то умолял. Но при этом он был настолько сосредоточен, что не сбился на слабое мягкое «р». Его собранность и самоконтроль разозлили Аристофана и позволили ему заподозрить Алкивиада в хитрости, манипуляции. Он использует своего брата, чтобы отправить меня в безопасное место. Не позволяет следовать за ним. Вынуждает слушаться. Похоже, Аристофан сходил с ума. Эвполид жался к его плечу и одновременно пытался рассмотреть, что происходит впереди. Темнота стиснула улицу своей пастью, как собака — кость. Из праздничных факелов не погасли только два, они освещали разбросанные на дороге подарки и открытые ворота чужого дома.       — Мы просим убежища во имя богов! — гремели Аксиох и Арифронт.       — К очагу! — Алкивиад впечатал Аристофана в Эвполида так грубо и сильно, что они оба едва не вкатились во двор открывшего ворота дома. — Шевелитесь!       Стараясь устоять на ногах, Эвполид вцепился в плащ Аристофана, потащил его под яблони. Аристофан угодил ногой в ведро с водой и врезался в домашний алтарь. Когда он поднял голову, Алкивиад уже исчез в темноте. Его скифы тоже испарились. Из дома, в саду которого укрылась и столпилась родня Алкивиада, выбежал испуганный хозяин в коротком хитоне.       — Кто вы такие? Кто вас преследует?       Размахивая руками, он велел рабам закрывать ворота.       — Еще не хватало, чтобы сюда ворвались разбойники.       Трое рабов носились по двору, сбивая друг друга с ног. В любом доме пламя домашнего очага поддерживали, как вечный огонь в храме Гестии на агоре. У Каллистрата за печью следил страдавший бессонницей раб-старик. Аристофан порадовался, что из-за болей в пояснице Каллистрат не пошел с ними на свадьбу. Если бы старик был здесь, Аристофан волновался и боялся бы за него. Но теперь он не чувствовал страха. Только растерянность и злость. Злость на Алкивиада за то, что обошелся с ним, как со стариком или ребенком, злость на себя за то, что растерялся и позволил это. А должен был…       Пламя в очаге едва тлело. С приходом беглецов зафыркало, раздулось, разгулялось. Аксиох плюхнулся на колени, грел руки, вытирал пот, поправлял обвившийся вокруг шеи гиматий. Его сыновья, что бы им ни сказал Алкивиад, выглядели деловитыми и сосредоточенными, попросили у хозяина вина и воды, поблагодарили его за помощь и соблюдение обычаев. Пообещали щедрое вознаграждение за его благодеяние и услуги. Пожелали принести в жертву веточки из своих венков и попросить благополучия у богов для гостеприимного дома. Запахло палеными цветами и травами. Эвполид тоже оторвал от своего праздничного венка листья и бросил в огонь.       Пригубив вина, Аксиох заговорил с хозяином дома о происходящем. Гиппоник. Спартанские ксены. Обезумевшая афинская чернь.       Жар от очага казался Аристофану невыносимо сильным, обжигал лицо и грудь, вот-вот подпалит гиматий и хитон.       Клиний, брат Алкивиада, будто очнулся от сна, моргнул, сглотнул, тряхнул головой и двинулся к выходу. Аксиох вскрикнул. Его сыновья-красавцы попытались удержать Клиния, но он отбросил их к стене. В его движениях появилась расхлябанность, бесцельность и хаотичность. Он то ли отмахивался от ос, то ли раскидывал волков. Он даже в дверной проем прошел, задев косяк.       — Не дайте ему выйти на улицу! — Аксиох хлопнул Аристофана и Эвполида по плечам.       Клиний оказался самым сильным человеком, с которым Аристофану приходилось сцепиться. Вдвоем с Эвполидом они смогли повалить его на землю, но не смогли удержать. Наподдав им пятками в животы, он вырвался. Ушел бы, если бы на спину ему не прыгнули сыновья Аксиоха. Аристофан и Эвполид вцепились в ноги Клиния. Аксиох выкрутил ему руку. Лишь впятером им удалось его обездвижить. Безумие и одержимость Клиния сделали его сильным, как бог. Не верилось, что Алкивиад справился с ним в одиночку в Элевсине.       — Куда ты? — когда Аристофан встал на ноги, Эвполид схватил его за плащ.       Клиний лежал на земле со связанными за спиной руками. Побежденный, он свернулся гусеницей, утратил свою дерзость и потерял интерес к происходящему, посасывал свой плащ, как часто делают малыши, чтобы успокоиться.       Аристофан мотнул головой.       — К нему? — Эвполид скривился, совсем как на празднике Аппатурий. — Не можешь усидеть на месте, как собака, которая осталась без хозяина? Побежишь за ним, куда бы он ни пошел? — плевался Эвполид Аристофану вслед.       Он ревнует, завидует. Почему Аристофан не понял этого раньше?       Улица притихла. Ни музыки, ни голосов. Только крики ночных птиц отсчитывали шаги Аристофана, когда он шел к повороту. За поворотом, как на празднике, отблески огня прыгали по стенам и красили небо. Дом с распахнутыми воротами, должно быть, был жилищем Гиппоника. Аристофан ожидал и боялся увидеть драку, но увидел людей, расхаживающих вокруг трех мертвецов. Их уже успели перевернуть на спину. Закрыли им глаза, сложили на груди руки. Юнцы с вьющимися волосами и первой бородой, если бы не залитые кровью одежды, можно было бы сказать, что они просто уснули. Критий с царапиной на щеке обходил узкую площадь перед домом и заглядывал в переулки. В руках он всё еще сжимал ветку от яблони. Кем бы ни были нападавшие, они сбежали, завидев Крития и его свиту. Обедневшие аристократы, привыкшие кормиться за счет Алкивиада и Крития, тоже сновали по улице, почесывались, сморкались, сплевывали и передергивали плечами. Короткая стычка разогнала их кровь и разбудила жажду действий, но не удовлетворила ее. Гиппоник, бородатый сгорбленный старик, казалось, постарел лет на двадцать, кутался в плащ и что-то втолковывал Алкивиаду и Гиппократу. Закаленный в боях стратег, словно управляя войском, раздавал приказы рабам Гиппоника: принесите вина, приготовьте во дворе погребальный костер. Будет преступлением оставить людей без погребения. Но так как убитые были спартанцами, от тел нужно избавиться как можно скорее, не тратя время на долгие обряды.       Слушая Гиппоника, Алкивиад заметил Аристофана. Совсем как в Элевсине, зацепился за него взглядом, смотрел, не моргая. Аристофан приблизился, встал рядом.       — Это была чернь из Пирея, — стукнул зубами Гиппоник. — Я узнал людей Клеона, Писандра и Анита.       — Ты ведь сказал, что они были в масках? — Как бы невзначай Алкивиад качнул рукой, коснулся пальцев Аристофана тыльной стороной ладони.       В театральных масках или масках для шествия Диониса, изумился Аристофан. Гиппоник замолк. Гиппократ отобрал у медлительного раба кувшин и сделал большой глоток вина. Черное, неразбавленное потекло по его подбородку. Вместе Гиппократ, Алкивиад и Аристофан вошли в ворота.       Сегодня утром двор Гиппоника украсили к свадебному празднику. Теперь повсюду валялись растоптанные цветы. Пожар покорежил фруктовые деревья. Под ногами хрустели и скрипели черепки разбитой посуды. В воздухе летал пепел и оседал на смазанных маслом плечах гостей. Нарядившиеся в золото, пурпур и венки для свадьбы, они ходили по пепелищу и бормотали ругательства:       — Цербер их задери… Бык Посейдон пусть поднимет на рога…       — Травить собаками… Топтать лошадьми…       — Поймаю — засеку каждого плетьми до смерти, — сплюнул Гиппократ.       — Как Клиний? — спросил шепотом Алкивиад, когда рабы начали складывать ветки для костра.       — Отдыхает в компании друзей, — уклончиво ответил Аристофан.       С женской половины дома раздался плач.       — Ты не пойдешь к невесте? — сказал Аристофан и тут же устыдился своего глупого эгоизма.       В отличие от Крития, у Алкивиада не было ни царапины. Лишь его бледность выдавала его волнение. После дурацкого вопроса Аристофана он отвернулся и направился к дому. Аристофан готов был откусить себе палец и проглотить язык, лишь бы вернуть молчаливое взаимопонимание, царившее между ними миг назад. Он ведь отлично понимал, что если Алкивиад и видел свою невесту, то раз в жизни. Его брак был политической сделкой, не до конца понятной Аристофану, включавшей в расчет Беотию и спартанцев.       В портике, под колоннами, землю покрывали изрезанные подушки, разломанные деревянные столы, растоптанное угощение, под ногами хлюпали лужи вина. Серебряную и золотую посуду нападавшие унесли с собой. Аристофан поскользнулся на мокрых камнях, вслед за Алкивиадом подбираясь к Каллию и его брату. Нарядные одежды порваны. У Каллия синяк под глазом. Он пытался драться, защищал спартанских гостей? Или ушибся в суматохе? Теперь он был пьян. Глушил вино быстро и целеустремленно. Икал и дергал глазом. Непохоже, что он смог бы подняться на ноги.       — У них были маски, представляешь? — Каллий говорил визгливо и постоянно хихикал. — Маски белые, женские! Маски красномордых стариков! У одного даже маска с рогами Диониса! У другого — с растянутыми в улыбке губами! Рот до ушей! Вот такой. — Каллий засунул в рот пальцы и растянул губы.       Его брат, наоборот, молчал и заливался вином, глядя в одну точку. Две рабыни вились вокруг молодых хозяев, пытаясь впихнуть в них закуску, оставшуюся от пышного свадебного угощения.       Каллий оттолкнул рабыню. Алкивиад не позволил ей упасть и занял ее место, присев рядом с Каллием.       — Они унесли нашего барана. Унесли целиком на вертеле зажаренного барана. Ты представляешь?! Агесилай, сын спартанского эфора, сам его готовил. Смазал травами и медом по рецепту, передававшемуся в их семье из поколения в поколение! — голос Каллия сорвался на визг.       Алкивиад отвесил ему пощечину. Каллий заткнулся и зажмурился. Стало так тихо, что Аристофан услышал, как переговариваются рабы, складывающие ветки для костра. Гиппоник, Гиппократ и Критий столпились у колодца, где рабы поспешно омывали тела спартанцев.       Каллий шмыгнул носом, утер выступившую на глазах влагу и положил голову на плечо Алкивиада.       — Я устал, — пожаловался он. — Я так устал. Мой дед был великим человеком. Мой отец — самый богатый человек в городе. А я должен терпеть, как какая-то горластая базарная мразь врывается в мой дом и на моих глазах режет моих гостей. И никто их за это не накажет. Завтра они будут ходить по Пирею и хвастаться тем, что сделали, — голос Каллия зазвенел, он отстранился от Алкивиада и уставился на него со злостью. — У тебя полно знакомых в Пирее. Ты и твой Сократ можете выяснить, кто это был. Ты можешь их выследить и выловить. Ты можешь отомстить! Но ты же ничего не сделаешь?! Мой отец отдает тебе деньги и мою сестру! А ты не хочешь отомстить за нас!       — Каллий, заткнись! Отец отдает ему Гиппарету ради того, чтобы его беотийские приятели открыли отцу ворота Танарги, — буркнул второй сын Гиппоника.       Беотийские приятели, повторил мысленно Аристофан. Птоиодор, фиванский изгнанник, всем заморочил голову обещаниями и вовсю раздает Беотию афинянам. Кусок Гиппонику, кусок Гиппократу. Что получит Алкивиад? Какие цели он преследует? Из-за юного возраста он не сможет стать стратегом и возглавить поход на Беотию; в случае ее покорения слава достанется не ему, а Гиппократу и Гиппонику. Больше похоже на то, что, оказывая им услугу, Алкивиад думает о будущем, завоевывает друзей сейчас, надеясь получить от них поддержку в будущем. В версию, что Алкивиада интересуют только деньги Гиппоника, Аристофан не верил. Слишком часто он видел, как легко Алкивиад расстается с деньгами.       Каллий засмеялся и потянул руки к лицу Алкивиада.       — Не злись на меня. Я не со зла. Мы же знаем друг друга с детства. Я не умею себя контролировать так, как ты. Что чувствую, то и говорю. Мне уже никогда не научиться скрывать свои чувства, как ты.       Алкивиад мотнул головой, не позволил взять свое лицо в ладони, но перехватил запястья Каллия.       — Я не злюсь.       — Мы всегда были как братья, — голос Каллия стал тише. — Помнишь, как Ксантипп подсыпал тебе в питье рвотный корень в палестре? Кто держал твои волосы, пока тебя рвало? Кто нашел тебя, когда ты упал в обморок, и позвал к тебе врача? Друзья должны помогать друзьям.       Пьяный язык Каллия всё больше заплетался. Слова было разобрать всё труднее.       У ворот послышался шум. Пришел Аксиох с сыновьями. Объявил, что Клиний, брат Алкивиада, спит в доме гостеприимного Теотета. Гиппоник тут же распорядился послать к Теотету подарки и рабов присмотреть за Клинием. Сыновья Аксиоха осматривали разрушения широко распахнутыми глазами. Критий успел умыться и переодеться, смазать царапины маслом и причесаться. Другие молодые аристократы тоже привели себя в порядок. Затрещали ветки погребального костра. Ворота наконец закрыли. Подошли Арифронт, брат Перикла, отец стратега Гиппократа, и Перикл-младший. Шея его, казалось, стала еще тоньше, шаги — мельче. Весь облик излучал неуверенность, растерянность и настороженность. Но при этом Перикл не выглядел испуганным. В любую минуту он был готов защищаться. От чужаков и окруживших его родственников.       Тела спартанцев обернули в белое и положили на хворост. Эвполид — когда он только успел сговориться с Гиппоником? — пропел траурную песнь. Что-то о храбрости, бесстрашии и спартанской боевой стойкости. Песнь вышла такой же лаконичной, как короткая жизнь погибших.       Пламя факелов плюнуло черным дымом, перепрыгивая на хворост. Обильно политые маслом ветки вспыхнули, расточая по саду сладковатый аромат.       — Эти спартанцы принадлежали к семье твоих ксенов? — шепотом спросил Аристофан Алкивиада, когда костер добрался до тел и от дыма заслезились глаза.       — Нет.       Они стояли рядом, касались друг друга плечами, локтями и ладонями и смотрели в костер. Аристофану казалось, что он свихнется, сойдет с ума, если не узнает больше и не поймет, что происходит.       — Они были знакомы с твоими ксенами? Привезли послание?       — Нет. Ты знаешь, что в Лакедемоне два царя? Ксены Гиппоника поддерживают царя Агида. Мой ксен, эфор Эндий, печется о возвращении из изгнания царя Плистоанакта. Но и те и другие выступают против Брасида.       Брасид. Кто принес афинянам больше поражений, чем он? Все слышали о Брасиде. Выскочка из пелопоннесской глуши. Впервые заявил о себе, когда Формион и Демосфен по приказу Перикла грабили спартанские поля. В первом же бою одержал победу и показал себя талантливым полководцем. Таких выскочек никто не любит. Ничего удивительного, что знатные спартанские семьи, потомки Геракла, ополчились против него. Афиняне ни за что не удержали бы Митилену на Лесбосе, если бы спартанцы послушали Брасида. Но спартанцы сами подрезают крылья самому талантливому из них.       Родосский опекун Аристофана говорил, что так часто бывает: из зависти и самолюбия друзья и соратники великого человека отказываются признавать его гений, и только враги способны в полной мере понять и оценить его величие. Именно поэтому героев греко-персидских войн — афинского стратега Фемистокла и спартанского полководца Павсания погубили свои, а не враги. Достаточно было клеветнического доноса, чтобы афиняне приговорили Фемистокла к изгнанию, а спартанцы Павсания — к смерти.       Будучи врагами Брасида, афиняне высоко оценивали его предприимчивость, видели в нем серьезную угрозу и использовали внутреннюю вражду спартанцев, чтобы ослабить и устранить Брасида.       — Спартанцы изгнали Плистоанакта из-за того, что он взял взятку у Перикла и увел свое войско из Аттики? — как и все, Аристофан слышал сплетни. Задолго до этой войны спартанцы уже вторгались в Аттику. Дошли до Элевсина и развернулись назад. Вел их молодой несовершеннолетний царь Плистоанакт. Когда он вернулся в Спарту, второй правящий спартанский царь, Архедам, объявил, что афиняне во главе с Периклом подкупили Плистоанакта и добился его изгнания.       Теперь Архедам умер, и спартанская знать разбилась на поклонников Агида, сына Архедама, и тех, кто связывал свое будущее с опальным царем Плистоанактом. Сегодня Аристофан узнал, что ксены Гиппоника принадлежат к свите Агида, а ксен Алкивиада, эфор Эндий, поддерживает Плистоанакта. В настоящий момент и тех и других объединяло желание свалить стремительно набирающего популярность выскочку Брасида.       Но Аристофан всё еще недостаточно знал об Алкивиаде и плохо его понимал.       — Перикл действительно заплатил Плистоанакту? Правду говорят, что опальный Плистоанакт живет в храме Зевса в Аркадии? Это же рядом с Элидой? Гиппий знаком с Плистоанактом? Перикл был дружен с Плистоанактом? Ты встречался с Плистоанактом?       Может ли быть так, что Алкивиад оказывает услуги не только афинским аристократам, рассчитывая на их поддержку в будущем, но и спартанскому опальному царю, надеясь в будущем превратить его в своего союзника?       Алкивиад повернулся к Аристофану. Он больше не был бледен. От жара костра щеки вспыхнули, на висках появились капли пота. Он не собирался отвечать.