Неистовство влюбленных

Дионис, на утешенье горю, Дал людям виноград — а без вина Какая уж любовь, какая радость! Эврипид, «Вакханки».       Перед Ленеями шел дождь. Ручьи текли по улицам и по скалистым склонам Акрополя. Размыли землю вокруг корней священной оливы. Покрасили алтари, статуи и храмы в серый цвет. Медные эпонимы на агоре позеленели. Пропали яркие плащи и иностранные товары с рынка. По морю гуляли волны, закрывая пути кораблям торговцев.       Праздник начался с пения дифирамбов. Пока хоры юнцов и мужчин ходили вокруг алтаря, Аристофан рассматривал комиссию судей. По одному от каждой из десяти фил. Все старцы, не богаты, не бедны, бывшие гоплиты, кутающие ноющие кости в шерстяные грубые плащи. С посохами из тополя. В венках из оливы. Во время жертвоприношений судьи облизывали губы и потирали руки.       На второй день народ с утра собрался у Одеона, накрытого похожим на шлем деревянным куполом. Зрители принесли с собой подушки, вино и еду. Выступать должны были два автора трагедий. Одного из трагиков подвел хорег, не закупил вовремя костюмы и декорации. Поэт подал на нарушителя традиций и законов в суд. Заседание назначили на пятый день после Ленея. Из выступающих остался Эврипид с единственной трагедией.       Аристофан хотел и не хотел ее смотреть. Слишком хорошо он знал уловки Эврипида. Люди будут плакать как минимум дважды — в начале и в конце.       — Это то, что нам нужно, — сказал Алкивиад, осматривая декорации. — Чем больше слез люди прольют сейчас, тем охотнее посмеются потом.       За сценой Одеона собрались слуги и хореги комедиографов и трагика. Актеров Эврипида кормил розовощекий, светящийся довольством толстяк. Разглядывая его и пытаясь понять, что может быть общего у пышущего жизнью богача и вечно хмурого Эврипида, Аристофан вспомнил, где его видел. С Сократом и Конном у храма Артемиды Мунихии в день отплытия «Парала». Критон, Эвполид сказал, что он подкармливает Конна. Алкивиада Критон приобнял и рассмешил. Аристофану не нужно было слышать их разговор, чтобы понять: они давно и хорошо знакомы. Теплыми приветствиями Алкивиад обменялся и с актерами, и с музыкантами Эврипида. Одинаково пожелал удачи хорошим и бездарным.       — Этот слова забывает всегда. Этот хрипит, как несмазанное колесо. А с этим кифаристом не вздумай пить из одного кубка, он девок продажных между ног вылизывает, — бурчал за его спиной Аристофан.       — Волнуешься?       — С чего бы это?       За сценой шептали и копошились, будто собралась сотня крыс. Над куполом Одеона навис Акрополь, угрожающе потемневший на фоне пасмурного неба. Ветер дергал Алкивиада за волосы, тянул их вверх, будто хотел унести его на небо.       — У моей семьи почетные места. Достались Алкмеонидам за то, что они изгнали тирана Гиппия.       Внутри театр походил на перевернутый щит гиганта. Брошенный в бегстве в разгар сражения. Люди на деревянных скамьях ворочались и кувыркались, как комья земли, трава и листья, летящие из-под ног убегающих воинов. Разноцветные плащи, пестрые венки, украшенные вышивкой подушки. Смех, ругань, хвастовство, раздор, чиханье и кашель. Запахи копченостей, пряностей и благовоний в сыром воздухе казались слишком резкими, грубыми и ядовитыми.       — Алкивиад! Алкивиад! — из разных концов зала приятели махали ему руками и строили рожи. На окрики поворачивали головы зеваки. Показывали пальцами, тянули руки. Он улыбался, перепрыгивал через ступени, протискивался между меняющимися местами стариками и ищущими свободные лавки семьями. Обменивался рукопожатиями и дружескими поцелуями-объятиями. Получил от кого-то венок из виноградной лозы, подарил свой из разноцветных лент.       Алкмеониды сидели во втором ряду, за победителями панэллинских игр, потомками Аристида Справедливого и архитектора Гипподама. Прежде чем подойти к ним, Алкивиад приветствовал родню отца из рода Саламиниев: подарил своему дяде Аксиоху мешочек сладостей, потрепал по шеям племянников, заправил медную прядь за ухо брату Клинию. Клиний выдернул ветку из венка Алкивиада и зажал ее между зубов.        Столетнему крепышу с пышной бородой Алкивиад поцеловал морщинистую руку.       — Мой дед Алкивиад, — представил Алкивиад родственников Аристофану, не отступавшему от своего хорега ни на шаг.       — Я слышал, что твой поэт — юнец, но не думал, что у него еще усы не выросли. — Стоило Алкивиаду старшему заговорить, из-под морщин и седины, как солнце из-за туч, проступило его сходство с Алкивиадом. Тот же глубокий сильный голос, те же шутливые интонации, такие же темные глаза и белоснежные белки. Аристофану показалось, он заглянул в будущее и увидел, в какого красивого старика когда-нибудь превратится Алкивиад. Алкмеониды привели в театр стариков, женщин и детей. Нынешний глава семьи дед Алкивиада по материнской линии Мегакл с молодости славился любовью к роскоши. Потрепав Алкивиада по шее, он подарил ему амфору с вином.       — После представления я познакомлю тебя с Эврипидом. — Усаживаясь на скамью, Алкивиад потянул Аристофана на себя так настойчиво, что они стукнулись коленями.       Тремя рядами выше и левее беспокойно вытягивал шею юный Перикл. Рядом с ним стратег Гиппократ и фиванский изгнанник вылавливали из серебряных чаш синий виноград. В левом крыле театра напротив Алкмеонидов сидели потомки Кодра: удивительно умиротворенный, довольный Критий в окружении отца, дядьев и их отпрысков во главе с большеглазым Хармидом.       Гиппоник, Калий и остальная родня Кериков разламывали друг для друга гранаты, рассыпая красные зерна на плащи и хитоны. Аристофан же впился взглядом в их женщин. Какая из девчонок станет женой Алкивиада? Круглолицая хохотушка с костлявыми плечами, нервно поправляющая пеплос? Или распустившая на грудь локоны скромница с опущенным в землю взглядом? Обе не старше четырнадцати. Как известно, это наилучший возраст для женщины, чтобы перейти из дома отца в дом мужа. В эти годы тело женщины расцветает достаточно, чтобы доставить мужчине удовольствие и подарить детей, а характер еще не сложился, и муж может воспитать жену так, как ему надо.       Увидел Аристофан в театре и Филаидов. Мужи в подбитых мехом фракийских плащах. Обвешанные золотом шумные фракийские принцессы, выкрикивающие фракийские имена своих детей. Некогда великий олимпиец и политик, растоптанный и изгнанный Периклом, Фукидид, сын Мелесия, на старости подслеповато щурился и передвигался при помощи мальчишки-раба. Старший сын великого полководца Кимона, Лакедемоний, был, как обычно, пьян. Он пил без передышки, не просыхая после того, как в начале войны Перикл обрек его на поражение и позор, отправив новоиспеченным стратегом на Керкиру с десятью кораблями. Фессал Кимонид с презрением оглядел собравшихся в театре и уперся полным отвращения взглядом в Аристофана. Фукидид, сын Олора, внимательно взирал на сцену. Казалось, он никак не мог дождаться начала представления.       Хор вышел к зрителям. Старики в белом, горбатые, высоченные благодаря котурнам — сапожкам на платформе. С посохами, обвитыми лентами. С болтающимися до земли бородами из выкрашенных белилами конских хвостов.       В декорациях Аристофан узнал алтарь и ворота крепости. Как он и предполагал, действие перед зрителями развернулось плачевное:       — О, мы несчастные! Лишенные всего, сидим у алтаря, без хлеба, без воды, и нам постелью служит лишь голая земля. Дворец наш опечатан, и мы сидим, сидим, не видя избавленья! Где скопище друзей? Одни нас побросали, другие же слабы и нам помочь не могут.       На этот раз у Эврипида страдали отец, жена и сыновья Геракла. Нетривиальный выбор главных персонажей для автора трагедий. Народ, привыкший насмехаться над обжорством Геракла в комедиях, озадаченно притих. Аристофан же заподозрил Эврипида в особой привязанности к Гераклу. В одной из ранних пьес Эврипида Геракл спас обрекшую себя на смерть ради любви царицу Алкесту. Подумалось, что по времени постановки «Алкеста» вполне могла быть трагедией, о которой рассказывал Алкивиад. Вокруг все плакали, но он не понимал причины их горя. Спросить его? Или потом? Аристофан вдохнул поглубже запах имбиря.       У алтаря, готовясь к смерти, отец и жена Геракла завели привычный разговор о ценности жизни. Как много в ней страданий, как быстро всё проходит. Как коварны боги, вершащие судьбы людей.       Актеры надсаживали глотки плачем. Юноша под маской Мегары поправлял длинные волосы и платье, стремясь подчеркнуть свою женственность. На роль несчастных, приговоренных к смерти детишек Геракла выбрали мальчишек низкорослых и хрупких. Хор стариков поддакивал страдальцам, сгущал краски, описывая злодеяния тирана Лика, захватившего Фивы.       Упоминание Фив заставило Аристофана насторожиться. В последнее время фиванский изгнанник стал частым гостем в народном собрании и на базаре. И только блаженный не трещал на все лады о тиранических замашках Фив. Через день болтуны на агоре вспоминали о вероломном нападении Фив на Платеи во время праздника и оплакивали казненных спартанцами в Платеях афинян.       Эврипид в своей пьесе шагнул в ногу с народным настроением и перевернул на спартанцев ведро упреков:       — Народ для мира ненавистный, коварств советчик, царь над ложью. Нездоровый, увертливый, змееподобный ум! Не стоите вы счастья, вы, спартанцы. Рекою кровь вы льете, до прибытка алчные, с речами между губ не теми, что в сердцах. О, пусть бы вовсе вас не было на свете!       Захватив Фивы, убив отца Мегары — жены Геракла, тиран Лик испугался, что дети Геракла и Мегары вырастут и отомстят. Потому он решил убить всю семью Геракла и явился в Аргос, где у отца Геракла, Амфитриона, жила Мегара с детьми.       Случайно ли описанная Эврипидом гражданская смута началась в Фивах? Или Эврипид создал свою пьесу под влиянием политических веяний? Когда Алкивиад привез в Афины фиванского изгнанника? Летом, в начале года, после Олимпиады. Прошло шесть пританей. У Эврипида было достаточно времени, чтобы выбрать подходящий миф и намотать на него историю Птоиодора. Тиран убил фиванского царя? Высокого же мнения о себе фиванский изгнанник. Тиран-убийца боится мести и угрожает смертью родне поверженного царя, преследуя их по всей Элладе? Стоит ли понимать все мольбы о помощи, что произносит Эврипид устами Амфитриона и Мегары, как призыв для афинян скорее вторгнуться в Беотию?       — Ты частый гость в доме Эврипида или он в твоем? — Аристофан сжал колено Алкивиада, боясь, что за общим гомоном Алкивиад его не услышит. Чем громче голосили на сцене актеры, тем сильнее оживлялись зрители: подсказывали, ругали, осуждали, вздыхали, охали, чесались и шептались. — Когда ты познакомил Эврипида с фиванским изгнанником? Эврипид твой друг… и ты позволишь мне со сцены насмехаться над ним?       Вопросы сыпались один за другим, но вместе не имели смысла. Алкивиад улыбнулся. Видно, его позабавило, как легко Аристофан перескочил от общественного к личному. От обвинений в заговоре к выяснению отношений.       — Он поймет.       Аристофан мотнул головой и прикусил язык. Откуда это чувство обиды и унижения? Оттого, что он слишком мало знает о человеке, к которому прижимается боком? Или оттого, что хочет знать о нем больше?       Аристофан выпрямил спину и сложил руки на груди. Поклялся себе не болтать, не подумав. А эврипидово действо тем временем раскручивалось и крепло: оплакав непостоянство, беды и краткость жизни, страдальцы перешли к рассуждениям о человеке. Он слаб, несчастен и порочен. Среди людей достойным зовется тот, кто в жизни реже лгал, чем правду говорил. Ничего нового, просто продолжение традиции Симонида.       Задние ряды отвлеклись, завозились, сочли рассуждения слишком общими и скучными. Путь к сердцу народа лежал через обыденные темы и знакомые мотивы. Эврипид это учел и дал слово тирану Лику. Показал его туповатым заносчивым трусом. Предоставил ему спорить с отцом Геракла, Амфитрионом, о том, о чем нередко спорят на базаре:       — Да может ли стрелок из лука храбрым быть?! Лук — оружье трусов! Ни мужество, ни дух не испытаешь луком! А вот попробуй встать под вражеским копьем, взрыхляющим твой ряд кровавой бороздою, — прогремел тиран Лик, чем вызвал свист и крики у бедняков, которым не хватало денег на гоплитский доспех.       — Ты лук и племя стрел, мудрейшее творение, дерзаешь упрекать? — заступился Амфитрион за сына, его оружие и афинских бедняков. — Гоплит — он вечно в рабстве у своих доспехов. Едва порвется строй, боец длиной копья отъединен от смерти, и если рядом с ним стоят не храбрецы, то он теряет жизнь за чье-то малодушье. А кто в своей руке сжимает меткий лук, тому вольней всего. Лавину стрел пуская, он воинством друзей от смерти огражден. Стоит он далеко и бьет врагов, глядящих внимательно вокруг, невидимой стрелой. Не должен он идти опасности навстречу, он цел и невредим. Подобный путь в бою разумней всех других — разить врагов нещадно, себя же не держать на якоре судьбы!       Высказавшись так, эврипидовский Амфитрион заслужил ворчание гоплитов и овации пельстатов — сравнительно нового военного сословия, состоявшего из батраков, метеков и рабов, всё вооружение которых сводилось к луку, дротикам и легкой кольчуге.       А еще афинянам, как обычно, пришлась по сердцу похвала хитрости, сноровке.       При появлении Геракла Эврипид заговорил о смуте:       — Здесь толпы бедняков, желающих богатства, негодному царю союзниками стали, посеяли мятеж и разорили город и стали помышлять о грабеже соседей, имущество свое беспечно растранжирив!       Аристофан готов был поклясться: Эврипид повторяет за фиванским изгнанником слово в слово. К власти в Фивах пришли недостойные и порочные люди — вот что должен усвоить народ, полководцы которого готовят вторжение в Беотию.       Он снова встретился взглядом с Алкивиадом. Как прямо и открыто он смотрит. Будто и не понимает, какое грязное дело затевается. До чего же омерзительны вторжение в Беотию и фиванец-предатель. Как отвратительны Афины, использующие фиванца для наживы. Как подл Эврипид — поэт, внушающий народу, что только Афины способны навести порядок в Беотии и спасти Фивы от тирании.       В перерыве сменили декорации. На месте алтаря и запертых ворот выросли колонны. Рабы раскидали по сцене подушки и серебряные блюда, расставили ширмы, развесили трепещущие на ветру занавеси. Между рядами загремело. Вверху затеяли драку. Сын Гипподама, строителя Пирея, разругался с одним из стариков-олимпиоников. Победитель то ли в беге, то ли в панкратии, теперь располневший и неповоротливый, осыпал бездарного потомка архитектора угрозами:       — Я тебе голову разломлю! Шею скручу! Подниму и кину на землю с такой силой, что в твоем теле все кости поменяются местами! Вырву уши, выверну ноги! Откушу нос!       Все-таки панкратий, оценил Аристофан набор ругательств, вспоминая времена, когда на Родосе с одинаковым усердием записывал болтовню родосских олимпийских чемпионов и треп афинских моряков и солдат.       Разглядывая дерущихся, прислушиваясь к спорам и разговорам, Аристофан выпил три чарки неразбавленного, которым угощал Аксиох. Дядя Алкивиада рассуждал о воспитании. Куда пристроить сыновей, чтобы их научили уму и сдержанности и подготовили к государственной деятельности. Раньше Аксиох собирался отдать их в школу Антифонта, теперь в городе появился Гиппий. Ходили слухи, что он тоже собирался давать платные уроки.       После перерыва Аристофан боролся с икотой и тратил все силы, чтобы ее скрыть. На сцене богини, приспешницы Геры, задумали уничтожить Геракла. Богиня ночи наслала на него безумие. Актеры визжали, выли и бегали друг за другом. Падали, катались по полу и разбивали недавно поставленные колонны. Зрители охали и вскакивали с мест. Кифаристы рвали струны.       Кульминация случилась за занавесом. Сцены убийства не принято показывать в театре. При выходе глашатого народ подался вперед, предвкушая подробности жестокого злодеяния. Все знали: в муторном описании смерти и страданий Эврипиду нет равных. Предчувствуя, что сейчас песнь будет пронзительней и мерзостней, чем живописание того, как кони разбили о камни несчастного Ипполита, женщины, да и многие мужчины, инстинктивно поднесли руки к груди и ртам.       Эврипид не подвел. К концу рассказа со всех сторон зрительского зала раздавались стоны, всхлипы и сморкания. Ослепленный безумием Геракл сначала пронзил стрелой первого сына. Когда второй его ребенок бросился ему на шею, разбил ему голову палицей. Мегара с третьим мальчиком заперлась в покоях. Геракл взломал дверь и убил своих жену и сына одной стрелой.       Аристофан не двигался. Превратился в камень. В иной бы ситуации он возмутился этой противоестественной и злокозненной слезодавилкой, но сегодня он ждал политических намеков и с появлением Тесея, приятеля Геракла, получил их целый воз. Славный афинский царь с порога заявил, что оставил свое войско на границе Аттики и Беотии у реки Асоп. Вот только на деле граница между Аттикой и Беотией пролегала по горам Киферон. А около Асопа лежали уничтоженные Платеи. Эврипидов Тесей отдал афинянам часть беотийской земли и призвал со сцены пересмотреть цельность беотийской территории.       Аплодисменты, смех, плач. Зрители несли подарки актерам, актеры раздавали сладкое со сцены. Кифаристы повторяли самые удачные песни. Хор стариков дарил свои маски желающим. Снова завязалась драка на верхних рядах. Племянники Алкивиада вскочили на лавки, толкали соседей. Переполненные впечатлениями мальчишки махали руками, воображали себя Гераклом и пытались понять, когда и как герой мог поступить иначе, вырваться из плена безумия и козней Геры и спасти своих детей. От общей суеты у Аристофана разболелась голова.       Феак и перс с низким лбом позвали Алкивиада выпить. Через толпу протиснулся Критий и обнял Алкивиада за талию, уводя от перса:       — Сначала он исполнит долг друга и выпьет со мной, как обещал.       Румянец на щеках, съехавший на ухо венок. Критий был увлечен и восхищен. Звенел одами о дружбе Тесея и Геракла. Тесей единственный, кто не отвернулся от оскверненного безумием и убийством родных Геракла. Разделил его горе и позор, подарил прощение и очищение. Разве существует в мире что-то прекрасней такой дружбы?       Аристофан разглядывал его двуликое лицо: красивое в фас, испорченная вытянутой нижней губой гармония профиля. Когда Критий захлебывался словами, как сейчас, его изъян становился почти незаметен. Тронутый превращением Крития в восторженного юношу, Алкивиад обнял его и поцеловал в щеку. Аристофан разозлился. Для него образ Тесея в сегодняшней постановке Эврипида был очередной попыткой выставить Афины защитниками всех обездоленных и несчастных. Грубой и избитой. Но снова сработавшей.       На сцене и за сценой сжигали жертвоприношения и накрывали столы. Критон расстарался: зажарил целиком поросят, засыпал их петрушкой, везде развесил амулеты на удачу и маски бога неразбавленного вина. Двое туповатого вида хоревтов скинули актерские балахоны и отплясывали голышом в масках и сапожках-котурнах.       Хайре. Иа, Пеан! Застольные сколии-песни.       Флейтисты переняли эстафету у кифаристов и погрузили сцену в праздничные дрели из тех, что играют при открытии нового храма, постройке дома, отправлении корабля, прибытии гостей. Гости и правда подтянулись. К Эврипиду было не подступиться из-за поздравляющих. Ламах-простак, Ламах-бедняк, Ламах-драчун, над которым Аристофан смеялся в своей пьесе, подарил Эврипиду горшочек с медом и пожурил за поверхностные высказывания о воинском искусстве.       — Нельзя принижать доблесть гоплита, — по-деревенски Ламах толкнул Эврпида в плечо и замахал рукой, приветствуя нового гостя: — Сократ, мой друг!       Сократ ходил босым даже зимой. Во всем он был полной противоположностью Эврипиду. Тот похвалялся своей красотой. Сократ, явившись на праздник босиком и в потертом плаще, притягивал взгляды своей неряшливостью.       — Чудесный мой Ламах! — как хороший актер, Сократ имел в запасе десятки интонаций и обладал искусством настраивать свою речь, как музыкальный инструмент.       — Сократ, ты ведь служил гоплитом. Прославился своей стойкостью при Потидее. Скажи Эврипиду, какие огромные и страшные потери ждут всё войско, если рассыпается одна фаланга.       — Ужасные потери. — На ходу Сократ подхватил с блюда грушу и откусил кусок. Кажется, и говорить с набитым ртом он умел лучше всех. — Когда фаланга рассыпается и воины ее бегут, они подвергают опасности не только себя, потому что поворачиваются спиной к врагу, но и рушат общий строй, оставляя незащищенными товарищей.       — Вот видишь. А Эврипид вздумал утверждать со сцены, что лучник приносит больше пользы и проявляет больше мужества, чем те, кто встречает врага лицом к лицу.       — Я думаю, мой друг Эврипид стремился не принизить гоплитов, а понять суть самого мужества.       Каллий, сын Гиппоника, привел гетер. Юные девчонки, похожие на мальчишек, рассыпались среди гостей, прильнули к старикам.       — Но это же просто, мой Сократ. Кто остается в строю, не бежит от врага и продолжает сражаться, тот и мужественен.       — А если человек убегает, но продолжает сражаться с врагами?       Раздался грохот, смех — неловкий виночерпий перевернул кратер для смешивания вина с водой.       — Как это?       — Как скифы: они, убегая, сражались с персами и победили их, заманив в земли, где нет еды и воды.       Конн обнял и потрепал по щеке кифадера, игравшего для Эврипида.       — Ты сейчас говоришь о коннице. А я о пехоте.       — Но разве за мужеством всадника и мужеством гоплита не стоит мужественный человек и мужественная душа? Разве стойкость гоплита не выражение мужества человека, носящего доспехи? А мужество всадника — мужество человека, правящего конем? Не стоит ли нам постараться понять, что есть мужество само по себе? Какого человека мы называем мужественным?       — Ну, если ты так, тогда я бы сказал, что мужество — это стойкость души.       — И хорошо сказал. Но только и дети неразумные иногда проявляют стойкость — в своих капризах. И больной может проявить стойкость, отказываясь из страха от кровопускания. Эту стойкость мы бы не стали называть мужеством? Ведь она глупа и неразумна.       — Ни за что не стали бы.       — А значит, мужеством ты называешь только разумную стойкость?       — Именно так, — Ламах хлопнул в ладони, будто добрался до сути и решил проблему.       — Но, — Сократ хитро прищурился, — возьмем мужа, что проявляет стойкость в войне и стремится сражаться на разумном основании, зная, что другие ему помогут, что он выступает против меньшего числа врагов и вдобавок худших воинов, чем его соратники, да еще и позиция его лучшая. Назовешь ли ты стойкость, основанную на такой разумности и предусмотрительности, мужественной или скорее припишешь это свойство тому, кто, находясь в войске противника, стремится оказать сопротивление и устоять?       — Тому, думаю, кто находится в войске противника.       — Но такая стойкость будет менее разумной, чем первая.       — Ты прав, — Ламах переступил с ноги на ногу.       — И того, кто со знанием дела противостоит коннице в конном бою, ты назовешь менее мужественным, чем того, кто в этом деле не смыслит?       — Мне кажется, да.       — А также того, кто ловок в искусстве метания из пращи, стрельбы из лука, ты назовешь менее мужественными, чем неумех?       — А как же иначе?       — И тех, кто, нырнув за жемчугом поглубже и проявляя в этом стойкость, рискуя утонуть, ты назовешь более мужественными, чем тех, кто в этом искушенные?       — Но кто бы сказал иначе, Сократ?       — Однако такие люди менее разумны, легко идут на риск. Значит, ты назовешь мужественным и воина, первым бросающегося в бой и первым гибнущего?       — Назову.       — А если такой нетерпеливый воин, бросившись на врагов, навредил своему отряду, ослабил его или выдал его местоположение врагам? Мы и дальше будем называть его мужественным?       — Наверное, нет.       — Ты опытный полководец и воин, Ламах. Думаю, ты не раз видел, как безрассудная отвага и желание отличиться одних воинов вредит их товарищам не меньше, чем трусливое бегство других: разрушает строй, ломает ряды, уничтожает прикрытие.       Ламах встряхнул головой и почесал ляжку.       — Ты прав, неразумное всегда плохо, — вздохнул он.       — Тогда получается, что бесстрашное существо и мужественное это не одно и то же?       — Придется согласиться. Хороший воин должен уметь оценивать опасность.       — Ты хочешь сказать, мужество — это знание опасного и безопасного?       — Именно так.       — А что есть опасное и безопасное? Считаешь ли ты, что опасное — это то, что порождает страх, а безопасное — то, что его не порождает?       — Да, это так.       — А страх вызывает грядущее зло?       Аристофан был готов поклясться, что вокруг глаз Сократа появилось больше морщинок. Да он смеялся над Ламахом! И шутки его были искусны и виртуозны и совсем не похожи на комедии Аристофана. Тем увлекательнее и волнительнее было за Сократом наблюдать.       — Точно, — Ламах даже притопнул ногой.       — Значит, мужественный человек оценивает грядущее зло?       — Точно так, — Ламах встряхнулся, как собака.       — Но ты же согласишься, что у каждой вещи в мире есть начало, развитие и конец?       — А как же иначе? — Ламах развел руками.       — Значит, чтобы разбираться в зле грядущем, мужественный человек должен уметь разбираться в добре настоящем и в прошлом?       — Похоже на то.       — Получается, мы пришли к выводу, что мужественный человек должен разбираться в добре и зле?       — Клянусь, именно к этому мы и пришли.       Аристофан засмеялся. Сократ повернулся и подмигнул ему. Насколько бы ни выглядел он поглощенным собеседником, он с чуткостью заправского актера реагировал на настроение зрителей. Последний раз Аристофан так искренне смеялся, когда услышал насмешки Эвполида на площади. Беззаботный смех освободил его от тяжких размышлений, очистил от переживаний и принес надежду. Аристофану понравился задор, с каким Сократ спорит, понравились муравьиные тропки, по которым он уводит чужие мысли, путая следы, заставляя собеседника усомниться в своих словах и в себе и отказаться от своего мнения. Словесный танец Сократа радовал и вдохновлял больше хороводов вокруг алтарей. Заметив улыбку Алкивиада, Аристофан почувствовал, что тот тоже увлечен и возбужден, проникся и пропитался энергией спорщика Сократа. Стоило им встретиться взглядами, Алкивиад опустил руку в миску с изюмом, которую держал стоящий рядом раб, и бросил сушеную виноградину в Аристофана. Их отделяло друг от друга три шага. Первый изюм попал Аристофану в грудь и потерялся в складках плаща, второй угодил в лоб.       Кто-то привел танцовщиц. Полуобнаженные, они терлись спинами о голых хоревтов в котурнах и масках и прыгали через подушки. Рабы Критона подносили всё новые и новые угощения. Гости начали рассаживаться у столов. Вооружившись сладкими орешками и укрываясь за чужими спинами, Аристофан пошел в атаку. Ранил Алкивиада в щеку, заставил отступать и уворачиваться. Сменив позицию и используя музыкантов как щит, Алкивиад то бросал изюм с навесом, по дуге, как копья, то закручивал бросок, как камень пращей. А иногда медлил перед выстрелом, будто целился из лука. Три к одному. Пять к десяти. Аристофан запутался в счете и столкнулся с Антифонтом. С Антифонтом пришел его ученик Фукидид. Золотые украшения, серьезный, проницательный взгляд.       Обмениваясь с ними приветствиями, Аристофан чувствовал, как изюмины, запущенные Алкивиадом, бьются о шею и сыплются за шиворот. Вскоре и Алкивиада кто-то отвлек разговором. Игра закончилась, но внутри Аристофана всё звенело от веселья. Желая одновременно унять радостное возбуждение и утонуть в нем, Аристофан наполнил кубок вином и с поклоном поднес его Алкивиаду. Сменив игровую агрессию на шутливую преувеличенную вежливость, почувствовал себя легким, как духи, живущие в девственных рощах, лесах и горных ущельях.       Рассевшись на подушках, гости начали пир с возлияний богам. Между выступлениями кифадеров и танцовщиц трижды исполнили застольную песню Симонида Кеосского:       — Для человека быть здоровым лучше всего! Второе — стать статным и красивым! Третье — стать честно богатым! Четвертое — процветать вместе с друзьями!       Антифонт и Сократ оказались на подушках рядом с Эврипидом.       — Я слышал твой диалог с Ламахом, — Антифонт подал Сократу засушенный финик.       С начала пира Ламах пил, будто участвовал в состязании, кто больше выпьет. К тому моменту утомился, прилег и закрыл глаза.       — Прекрасная словесная игра, сравнимая со стихом эпическим, напевом мелическим, — за фиником Антифонт передал Сократу гранат.       Сократ сумел разломить его, не пролив ни одной капли красного сока.       — Рад, что ты так высоко ценишь мои споры.       — О да, ценю и скучаю по ним. Вспоминаю, как много времени мы раньше проводили вместе, обсуждая речи Продика, Протагора и Анаксагора, и печалюсь, что редко видимся сейчас.       — Я тоже тоскую по нашим беседам.       — Теперь ты предпочитаешь беседовать с незнакомцами. В палестре, на рынке и даже в распутных домах.       — Ты же и сам знаешь, что беседы с незнакомцами порой самый верный способ завести друзей.       — Совсем не ценишь ты свою мудрость, Сократ. Своими речами ты мог бы зарабатывать не меньше почитаемого и прославляемого афинянами и всеми эллинами Гиппия.       — Ты прав, заработанное им богатство — лучшее доказательство его таланта. Плох тот мудрец, который не извлекает пользы из своей мудрости.       — А ты свою мудрость, похоже, совсем не ценишь, раз делишься ею бесплатно.       — Будь сейчас с нами Протагор, он сказал бы, что любую ситуацию можно описать двумя различными способами. Для победивших война благо, для проигравших — зло. Так и ты берешь деньги за мудрые беседы, потому что деньги приносят тебе радость. А я не беру денег за беседы, чтобы сохранить радость разговаривать с тем, с кем хочу, а не с тем, кто мне заплатил. — Сократ подсыпал в вино Антифонта зерна граната. — Видишь ли, мой дорогой Антифонт, в отличие от тебя я совсем не люблю деньги. В моей жизни есть всего две любви. Философия и Алкивиад.       Последнее он произнес громко и торжественно. Алкивиад, до этого совсем не интересовавшийся разговором Антифонта и Сократа, поднял голову и встретился взглядом с Сократом. Оба улыбнулись только им двоим понятной шутке. Аристофан почувствовал себя так, будто ему дали пинка.       — К счастью, первая моя страсть уравновешивает вторую и помогает оставаться рассудительным. Иначе, боюсь, угодил бы я в беду, потому что вторая моя любовь ветрена и непостоянна, — Сократ усмехнулся Аристофану.       Ближе к рассвету, когда большинство гостей уснули на подушках, Алкивиад представил Аристофана Эврипиду.       Еще раньше, наблюдая за Эврипидом издалека, Аристофан замечал, как, гордясь своим прекрасным сложением атлета, он постоянно ищет возможность себя продемонстрировать: распахивает плащ, спускает его с плеч. Вблизи Аристофан заметил и другие признаки павлина. На ногах простые сандалии, но ногти под ремешками ухожены и отполированы до блеска. Голени под коротким хитоном выбриты, как у атлета перед состязанием. Кудри, дивно густые для пятидесятилетнего мужчины, тщательно смазаны маслом, чтобы злой борейский ветер не испортил прическу.       — Я много слышал хорошего о тебе от нашего друга Алкивиада, — Эврипид улыбнулся Аристофану.       От вина щеки Алкивиада раскраснелись, губы почернели.       — А я знаю все твои пьесы, — Аристофан почувствовал, как покрывается мурашками.       — И что ты думаешь о сегодняшней постановке?       — Ты хочешь, чтобы я ответил честно или доставил тебе удовольствие?       — Красивые и лживые речи губят семьи и государство.       Его слова на мгновенье всколыхнули в захмелевшем Аристофане теплые дружеские чувства. Уж не о Гиппии ли, после Эллидском, он говорит? Он льстит афинянам в народном собрании и просит народ вторгнуться на Пелопоннес. Или о фиванском изгнаннике, который речами о справедливости и благородстве готовит вторжение в Беотию?       — Думаю, нам стоит говорить не приятное для ушей, а то, что идет от сердца.       — Правду? — Аристофан прищурился.       Эврипид кивнул.       Антифонт пропал. Критий спорил с Фукидидом. Сократ восхищался ловкостью и грацией танцовщицы.       — Ты подбираешь слова почти так же искусно, как Пиндар.       Эврипид откинулся на подушку, Алкивиад склонил голову к плечу, оба приготовились слушать. Ожидали, что Аристофан, подобно глотателям огня или акробатам на площади, покажет занятный фокус? Их внимание наполнило Аристофана азартом.       — Твой «Геракл» — лучшая пьеса, которую я когда-либо слышал.       — Правда?       — Да, — Аристофан рассмеялся. — Да. Или нет. Язык поклялся, сердце — нет.       Алкивиад рассмеялся, узнав фразу из «Ипполита» — пьесы, с которой Эврипид победил в прошлом году на Дионисии. Эврипид запоздал с улыбкой, приоткрыв на миг свою ранимую и чувствительную к насмешкам душу. Или, может, это вино, Дионис и жажда триумфа побудили Аристофана поверить в его уязвимость?       — Поздравляю, тебе удалось сделать героя самым несчастным и неудачливым человеком среди смертных. Стенания Мегары, детей и старика напомнили мне сцены в афинском суде. Да ты и сам не раз видел, как подсудимые приводят малолетних детей и заставляют их плакать, чтобы разжалобить судей. Небось, записывал за ними?       — Я слышал, ты смеешься надо мной в своей комедии?       — Нет хуже бед, чем болтливые друзья, — Аристофан посмотрел на Алкивиада. — И что он тебе растрепал?       — Ничего. Алкивиад в совершенстве овладел искусством мучить людей обещаниями. Он умеет не только зажигать в людях интерес и желания, о которых они раньше в себе не подозревали, но и распалять это желание так, что оно становится похожим на чувство голода или жажды. Становится таким сильным, что человеку начинает казаться, что других желаний у него и нет. А только то единственное, которое ему внушил Алкивиад. Да ты и сам, наверное, это знаешь. Заметил и на себе почувствовал.       Он знал. Он чувствовал. И голод, и жажду, сначала они заставляли его страшиться мимолетных прикосновений к Алкивиаду. Теперь его голод не утолить ни случайными прикосновениями, ни долгими разговорами. Аристофан сам не знал, что ему нужно, чтобы вдохнуть полной грудью и почувствовать себя свободным, но знал, что дать ему это может только Алкивиад.

***

      Следующий день праздника Леней выдался безветренным и мягким. По крыше театра гуляли голуби. У входа зрителей встречали стаи воробьев. Старики бросали птицам крошки, дети — пытались поймать. Театр блестел и бурлил нарядной и шумной толпой, как фалерская гавань — рыбешкой. После вчерашнего праздника на деревянных скамьях и меж ступеней остались пятна вина, черепки битой посуды и косточки от фруктов.       Каллистрат с утра жаловался на боли в суставах, спотыкался, ежился и вздрагивал. Сколько бы пьес он ни показал на сцене, всё равно волновался. Аристофан же всю ночь пировал. Все свои эмоции он израсходовал и истратил на застолье у Эврипида. Ожидая выхода на сцену своих актеров, чувствовал себя вялым и отупевшим. Даже явившийся пьяным Эвполид не сумел его расстроить.       Он проиграет. Будет осмеян. Побит камнями, изгнан. Откуда эти мысли? Что-что, а изгнание неудачливому комедиографу не грозило. Но даже мысленная игра крайностями не оживила сознания Аристофана. Его внутренняя жизнь замерла, пересохла, обмельчала. Он слышал музыку, которую Конн написал для его пьесы, помнил, что она ему нравилась, но не способен был радоваться. Видел, как выходят на сцену один за другим актеры, но не мог и не хотел на них смотреть. Слышал их реплики и поражался их глупости. Бессмысленности ситуаций и шуток. Из его мира пропали цельность, единство и идея. Осталась только пустота.       — Выпей, — Алкивиад коснулся его плеча, поднес кубок к губам. — До дна. Ты бледен, как утопленник. Ты что-то ел сегодня?       За сценой, между грудами декораций, театральными машинами, бегающими актерами, хоревтами и рабами, Алкивиад усадил Аристофана на бутафорский трон персидского царя и велел своим скифам принести сырных лепешек.       — Твои любимые, — Алкивиад присел на корточки, погладил колено Аристофана, коснулся его лба. — Да ты голишь.       Закутал в одеяло, кормил с руки. На сцене ахарняне гонялись за Дикеополем. Вот-вот он объявит о своей безумной идее — заключить мир со спартанцами. Почему Аристофан раньше не понял, что это невозможно и глупо? Он всегда кичился своим умением говорить о реальном и актуальном, а сам несет перед народом несбыточную чушь. Так чем он лучше хоров, которые поют дифирамбы давно ушедшим временам? Того, о чем он поет, никогда даже не существовало. От напряжения у Аристофана заныла шея.       — Эй, — Алкивиад прижал ладонь к его щеке и повернул к себе его лицо, — я знаю, о чем пьеса Клатина. Мне напели его музыканты. Хочешь послушать? Его пьеса называется «Бутылка». Что скажешь? Холошее название? Гелой «Бутылки» Клатина — толстяк, во всем похожий на автора. Он мечется между двумя женщинами. Женой Комедией, благородной, скромной и целомудренной. И любовницей Бутылкой — уличной девкой с большой задницей и грудью. Как тебе сюжет? Как тебе идея? — Алкивиад усмехнулся и погладил скулу Аристофана. Не умолкал ни на миг, не позволял ему прислушиваться к происходящему на сцене, приковал его внимание к себе. — Жена Комедия узна́ет о любовнице Бутылке. Закатит скандал, будет бить посуду, ломать мебель, кидаться едой, таскать соперницу за волосы и пугать мужа разводом, судом, убийством и самоубийством.       Алкивиад моргнул, на щеку упала ресница. До чего же она темная на фоне блестящей от масла ухоженной кожи. И губы у него неправильно удивительно сухие. Его невозможно не разглядывать, им невозможно не любоваться. Какая подвижная у него мимика, какие забавные гримасы он корчит: то хмурится, то усмехается, то морщит нос. Аристофан больше не прислушивался ни к музыке, ни к голосам, ни к топоту и грохоту из театра. Наплевать ему сейчас было на свой триумф или поражение.       — Выпей еще вина, — Алкивиад наполнил для него еще одну чашу.       Аристофан глотнул, закашлялся и засмеялся. Дышать стало легче. Не нарушили его вновь приобретенного равновесия засуетившиеся вокруг Каллистрат, Эвполид и кифадеры. Представление закончилось. Актеры и музыканты трещали на все голоса, толкались, спорили и улюлюкали.       — Я тоже во время своих первых выступлений всегда хворал, — Каллистрат сочувственно поджал губы.       — Я вовсе не… — Он вовсе не… — одновременно вскинулись Аристофан и Алкивиад. Аристофану показалось, что смех Алкивиада можно пить, им можно согреться, от него можно опьянеть.       Всё позади. Пьеса отыграна. Успех или провал. Хорошо ее принял народ или плохо, Аристофан уже не в силах ничего изменить. Его творение-слова-идеи теперь живут своей жизнью в чужих головах и сердцах. Его пьеса его покинула, бросила, оставила. Танцует перед народом как продажная девка, как блистательная гетера. Так не повод ли это отпраздновать освобождение от забот хорошим вином и вкусной едой? Разве не заслужил автор праздника?       Рабы Алкивиада накрывали столы. Трудно было превзойти вчерашние угощения Критона. Всё, что бегает и ползает по горам Аттики, он поймал, замариновал и зажарил. Повара Алкивиада сделали упор на соусы, приправы и подливки. Острое, сладкое, кислое, светлое, темное, густое и текучее колыхалось, волновалось в серебряной и золотой посуде.       — Ты украл блюда и кубки в храме? — Аристофан выпутался из одеял.       — Я знал, что ты оценишь, — Алкивиад вздернул подбородок, совсем как мальчишка в палестре, победивший в своем первом состязании.       Гости сыпались в орхестру как яблоки из-под палки. Богатые и бедные, афиняне и метеки. Знакомые и незнакомые. Рабы устроили пикник среди декораций. Превратили пространство за сценой в рощу, где пируют боги и герои. Клиний, сын Аксиоха, племянник Алкивиада, сплясал и спел прекрасно, заставив стариков сначала замереть, потом прослезиться и долго говорить о красоте юношей. Стратег Гиппократ, жрец Гиппоник, его сыновья, Каллий и Гермоген, Критий — все поздравляли Алкивиада, Каллистрата и Аристофана, не жалея слов.       В полдень, когда половина угощений была съедена, началось представление Кратина. Аристофан оказался в зрительном зале и смеялся вместе со всеми. Кажется, он много выпил, кажется, от него несло потом. Кажется, между зубов у него застрял кусочек смоквы. Забыв обо всем, он позволил себе соединиться, слиться с толпой и раствориться в ней. Кричать, икать и хохотать вместе с другими. Последний раз он расслаблялся так на Родосе.       В конце представления Аристофан растерял всё свое красноречие. Только и мог, что хватать Алкивиада за гиматий и кричать:       — Она прекрасна! Пьеса Кратина чудесна! Остроумна! Необыкновенна!       К ночи зажгли факелы. После перерыва, в который зрители успели выйти из театра помочиться, поздравить актеров и авторов, подкрепиться и напиться, началась третья комедия. Фриних щеголял любовными песнями и коллизиями. Такими переслащенными, что у Аристофана закрутило в животе. Мех с вином передавали из рук в руки. Глаза Крития слезились от выпивки. Родня Перикла, перепив, пустилась в политические споры. Задние ряды закатили визг и драку. Судьи, тоже навеселе, крутили головами и потрясали посохами, призывая к порядку. Эмоции народа звенели громче флейт, колокольчиков и кифар на сцене. Движения окружающих разогрели воздух, чужие крики пронизывали мускулы, Аристофан чувствовал себя марионеткой. Куклой на ниточках. Его подергивало и потряхивало.       А когда пришло время судьям выносить решения, Аристофана снова окатило оцепенением. Да таким сильным, что похолодели руки и ноги, мысли превратились в лед на вершине Парнаса.       — Лаздевайся, — шепнул на ухо Алкивиад.       — Что?       Наверное, Аристофан сошел с ума, раз ему слышится всякая чушь. Наверное, Алкивиад обезумел, если стягивает с него силой плащ. Хочет заставить его обнажиться в театре, как в палестре? Хочет посмеяться над его худыми короткими членами?       — Надень мой плащ, когда пойдешь за венком, — Алкивиад окутал его плечи красной легкой тканью, пощекотал шею, подул в ухо.       Схватил за руку и властно потянул за собой. Аристофан пропустил, не услышал, как их объявили победителями. Алкивиад, в одном хитоне, как бедняк, под аплодисменты и топот зрителей принял треножник от жрецов и судей. Ни один человек в театре больше не мог усидеть на месте. Люди прыгали, пританцовывали, махали руками, кричали и свистели. На фоне этой какофонии судьи шевелили губами. Аристофан решил, что научился читать по губам, безошибочно угадал, когда судьи назвали его имя, вышел в центр, взмахнул плащом. Красиво и эффектно, будто всю жизнь только и готовился к тому, чтобы повторить жест, который подсмотрел у Алкивиада. Каллистрат поспешил обнять Аристофана и прижать к себе.       — Нет? Судьи вызвали не меня? Тебя? — Даже такая оплошность не смогла расстроить Аристофана. Он был не в себе, он был кем-то другим. Один из безмозглых духов, что повсюду следуют за Дионисом.       Расчувствовавшись, Каллистрат поцеловал его в висок, погладил по спине.       — Это твоя победа, веселись. Пусть в жизни твоей будет много таких побед, — сказал и спрятался за спиной, предоставляя им с Алкивиадом сцену.       Нахлынувшие со всех сторон зрители, возбужденные тремя пьесами, хотели прикоснуться, ущипнуть и подергать за плащи героев. Больше всего поклонников окружало Алкивиада. Он снова кому-то что-то обещал. С неприметными, некрасивыми, бедными обменивался приветствиями, как с давними и близкими знакомыми. Позволил крутить себя и обнимать. Закидывал назад голову, когда смеялся, пожимал руки, тряс волосами. Он излучал счастье. Вряд ли боги и герои радовались своим победам больше него. Откуда в нем столько энергии? Инстинкты Аристофана так и вопили: держись к нему ближе, как странник к ручью, присвой, откуси, оторви, укради, сохрани часть его энергии для себя.       Актеры и музыканты смешались со зрителями. На третий день театрального праздника волнение достигло пика, и стихийное гулянье никак не хотело возвращаться к порядку. Лишь когда над головами высоко в небе взошел Сириус, люди начали разбиваться на компании. Искать еду и выпивку. Около давно накрытых хорегами столов спали пьяные, на подушках целовались, в ворохе костюмов и масок — совокуплялись.       Актеры взялись за кифары, музыканты водили хороводы. Хоревты повторяли удачные песни. Особенно кстати пришлись строфы из «Бутылки» о сладости и пряности винных паров. Об иллюзорном и упоительном удовольствии опьянения-затмения.       Их автор, Кратин, в венке и львиной шкуре, пошатываясь протолкался к Аристофану. Взмахнул руками и впился ногтями в его плечи, чтоб не упасть.       — Радуешься победе? Думаешь, твои шутки остроумные и смелые? — Кратин толкнул Аристофана и отвесил ему пощечину. Звон ее насмешил одних и заставил ойкать других. — Вообразил, что создал что-то оригинальное? Но в памяти афинян ты навсегда останешься как юнец, подражавший Кратину! Я первый шутил о Перикле. Высмеивал его, когда он был еще жив и силен. Ты по сравнению со мной…       Кратин замахнулся и зашатался. Каллистрат обхватил его вокруг пояса. Как деревья, сломленные ураганом, вместе они завалились на Эвполида. Пьяно хихикая, он показывал пальцем то на Аристофана, то на путающегося в своих ногах и руках Кратина. Когда ему наконец удалось встать на ноги, Кратин покатился на Аристофана, как толстая и тяжелая бочка, сметая на своем пути танцующих. Уворачиваясь от кулаков Кратина, Аристофан скакал между столами с угощениями как лягушка по болотам, переворачивал кратеры и блюда, поскальзывался на подушках и налетал на людей. Одни смеялись ему в лицо, другие замахивались. Кто-то подал руку, помогая сохранить равновесие.       — Негодник! Бесстыдник! — рычал Кратин под несмолкающую музыку. — Украл мои шутки. Обозвал меня пьяницей, который не понимает, о чем пишет! Я тебе покажу. Я всем покажу. Вот уже двадцать лет в Афинах нет комедиографа лучше меня. Глупые судьи отдали тебе победу только потому, что ты повторил мои шутки про Перикла! Забывчивые, недалекие, необразованные судьи отдали тебе приз, потому что любят мои шутки про Перикла!       Аристофан влетел спиной во что-то твердое и нерушимое, как скала. Обернулся и столкнулся нос к носу с Ламахом. Удивление на лице старика в мгновение сменилось гневом.       — Мелкий трус, — Ламах ударил Аристофана посохом по плечу. — Блевать в мой щит на сцене вздумал? Где ты был, когда на нас напали спартанцы? Что было бы с тобой, если бы я и мой щит не защитили Афины от нашествия спартанцев?!       — Неправда, — увернувшись от Ламаха и ускользнув от Кратина, Аристофан спрятался за спиной Аксиоха. — Когда спартанцы разрушали мою деревню, все воинственные афинские смельчаки прятались за стенами!       — Иди сюда и повтори то, что сказал. Повтори свои фокусы. Не убегай, будь мужчиной! — Ламах затопал ногами.       Чихал и посохом осиновым в купол театра тыкал. Веселил захмелевших гостей не меньше музыкантов и танцовщиц. Одна из них повисла на Ламахе, крутила бедрами, притиралась грудью. Заставила старика забыть о гневе и задыхаться от желания. Видя этот полный страсти танец многие мужчины не смогли усидеть на подушках. Пустились в пляс. Хоровод у них получился лишенным гармонии и грации — сплошные столкновения, объятия и топтания на месте.       — Негодник, — буркнул Кратин последний раз и нашел утешение в кубке вина.       — Вот ты и стал знаменит, — Алкивиад неслышно подошел сзади и положил подбородок на плечо Аристофана. — Отныне каждый сможет остановить тебя на улице и высказать свое восхищение или недовольство.       — До твоей славы мне далеко.       — А ты ее хочешь?       Грянул гром, и купол осветила молния. Аристофан резко развернулся и схватил Алкивиада за руки.       — Испугался? — Алкивиад усмехнулся.       — Гроза?       — Уже давно.       — Я не заметил.       — Еще бы. Ты был слишком увлечен общением с поклонниками, — посмеялся над ним Алкивиад.       Краем глаза Аристофан видел, как Эвполид показывает ему оскорбительный жест, а Каллистрат посылает воздушный поцелуй, увидел, как перешептываются, поглядывая на него, Антифонт и Сократ.       — Я знаю, что сделает эту ночь по-настоящему незабываемой, — сказал Алкивиад.       Чем дольше Аристофан смотрел в его светящиеся глаза, тем больше дрожал. Он чувствовал себя так, будто ему предложили прыгнуть со скалы зимой в холодные воды. По краю сознания скользнула мысль пошлая и ясная, к щекам прилила краска.       Но его фантазиям было далеко до фантазий Алкивиада.       — Мы освободим хиосца! Дадим свободу Филомену — рабу, сыгравшему в твоей пьесе стратега Ламаха!       — Что? Кому? — Аристофан закрутился волчком, глядя, как Алкивиад раскидывает подушки, привлекает внимание, выводит на середину мальчишку Филомена с торчащими ушами.       Каллистрат оценил идею. Захлопал в ладоши. Музыканты, хоревты и танцовщицы с удовольствием поддержали начинание: принесли венки, украсили ими мальчишку-хиосца, Алкивиада и Аристофана и пошли одаривать венками всех, до кого могли дотянуться.       Дрожание факелов. Гром с небес. Гимны. Флейты. Между подушек вспыхнул жертвенник. Аристофан не видел, кто плеснул в огонь масло.       — Нужна жертва. Что за клятвы без жертвы?       — Я могу поймать воробья! — взвизгнул Эвполид.       — Ты так напился, что на ноги не встанешь, — посмеялся над ним Кратин.       — Поймаем голубя и будущее по его внутренностям прочтем! — воскликнул мелкий племянник Алкивиада, Клиний.       — Мышей ловите! — Критий запустил новую шутку.       — Коня бы белого достать и внутренности вырезать, — Аристофан вытер выступившие на глазах от смеха слезы. — Впрочем, у меня есть идея получше. Несите ковш, заколем над ним мех с вином. И поклянемся выпить без примеси.       Одобрение и улюлюканье, свист и пронзительный визг флейты.       — Плизываю в свидетели великих богов и богинь! Олимпийских, Дельфийских, Пифийских! Филомен из Хиоса победил в состязаниях на великом афинском плазднике. Плинес мне тленожник и победу. Филомен заслужил свободу! — Алкивиад был пьян и впервые на памяти Аристофана не прятал и не маскировал свое мягкое «р». Это захотелось отметить. Схватив Алкивиада за плащ, Аристофан не сдержался от насмешки:       — Что ты лепечешь?       — Клятву, — смущения в нем не было ни капли. — И это лишь начало!       — Правда? — засмеялся Аристофан.       — Мало освободить хиосца. Ты сам знаешь, иностланцу в Афинах нужна защита.       — Ты хочешь стать его простатом-покровителем?       — Лучше. Ты и я станем его ксенами.       — Ты и я, — повторил Аристофан.       — Здесь, в Афинах, мы дадим ему дом и еду, наши длузья станут его длузьями, а наши близкие — его близкими. А он, если нам плидется побывать на Хиосе, даст дом, еду и длузей нам.       — Ты и я.       У них не было заранее приготовленных подарков, какими следует обменяться, принося ксенические клятвы.       — Я далю тебе свой тленожник победителя на ленейских театлальных состязаниях. Дай мне в ответ твой венок.       Мальчишка-хиосец всхлипнул. От радости, от вина, впечатлений, усталости и счастья.       — Ты подалишь ему свою нагладу, — Алкивиад обратился к Аристофану.       Он и не помнил, куда девался горшочек с маслом. Но Каллистрат быстро и с радостью отыскал его. Амфора большая и вместительная: стоя на земле, она доставала взрослому до пояса.       — А он тебе… — Алкивиад на миг задумался. У бывшего раба мало что было. — Свой плащ!       Он вытряхнул Филомена из плаща и оставил в одном коротком хитоне. Длинные ноги, длинные руки, красиво закругленные плечи.       — Я клянусь, а вы повтоляйте за мной…       — Ну уж нет, — Аристофан замотал головой. — Я впервые в жизни заключаю ксенический союз. Мне и клясться.       Сказал и замер. Что полагается говорить? Что говорил его отец Эфиальту Родосскому? Клянусь в дружбе. Клянусь всегда поддерживать и защищать тебя и твоих детей. Если ты обеднеешь, если постигнет тебя беда. Если тебе нужна будет помощь. Деньги, покровительство. Здесь, в Афинах, в моем городе, обещаю всегда заступаться за тебя перед согражданами, сопровождать тебя на агору и в храмы, выступать за тебя в суде, заключать торговые сделки.       — Клянусь, — повторил за ним Алкивиад.       — Клянусь, — пискнул хиосский аристократ Филомен.       — Мое богатство, мой дом, мой хлеб, мои рабы здесь, в Афинах, станут твоими.       — Ты не пожалеешь, — Филомен схватил Аристофана за запястья и вонзил ногти ему в кожу. — Мой отец богат. У него много земли. Золото хранится в храме. У него есть ксены в Аргосе, Византии и Абидосе. Любой из ксенов моего отца встретит вас с распростертыми объятиями и окажет любую помощь… — Мальчишка запнулся, а потом вырвал из рук Аристофана плащ и решительно надорвал его. — Покажите моему отцу, моей родне, нашим ксенам порванный плащ, и они сделают для вас всё, о чем бы вы ни попросили. Моя семья никогда не забывает добра. Я не был бы сыном благородного отца, если бы не платил за благодеяние в двойном размере.       Мальчишка-хиосец набивал себе цену, расхваливал свой род и его связи, сулил, обещал награду и пользу от сделки. Аристофан и не заметил, как закончилась гроза и наступило утро. Те, кто не заснул на подушках у столов, потянулись размять ноги на улицу. Филомен-хиосец рассказывал, как ездил с отцом в Аргос, и вдруг повесил голову на грудь и захрапел.       Солнечный свет, робкий и белый, пополз по камням, отражаясь в серебряных кубках.       — Ты действительно одолжил посуду в храме? — шепнул Аристофан Алкивиаду, ему вдруг показалось, что они остались одни на свете — единственные бодрствующие среди храпящих и ворочающихся, и у них в запасе всё время мира. Здесь центр земли, а вовсе не в Дельфах.       — А ты действительно никогда не обменивался ни с кем ксеническими клятвами?       Воздух, пропитанный влагой и дымом потухших к утру костров, оседал на теле липкой пеной, заставлял ежиться от холода и искать тепла у сидевшего рядом.       — Никогда. Ни с кем, — эхом отозвался Аристофан, забыв, на какой вопрос отвечает, и подвигаясь к Алкивиаду ближе.       Алкивиад повернул лицо. Они коснулись носами. Одновременно вздохнули и облизали губы. Аристофан отстранился, испытывая и проверяя себя. Он разорвал случайное прикосновение, но не избавился от притяжения. Глядя в черные глаза Алкивиада и на затаившиеся в уголках его глаз морщинки веселья, Аристофан прижался своими губами к его губам. Как он и думал, сначала он не почувствовал ничего, кроме вкуса вина. Потом пришло осознание, появились мысли и фантазии, от которых бросило в жар. Мгновенье Алкивиад сидел неподвижно, а потом провел языком по нижней губе Аристофана. Взял его лицо в ладони и отстранился, рассматривая его пристально и внимательно, будто видел впервые.       — Не сидите на камнях, застудитесь и будете мочиться кровью. Не видите, мороз ударил! — потрясая животом, над ними навис Конн.       — Да, — Алкивиад отвлекся от Аристофана и моргнул. — В моем доме слуги всю ночь коптили мясо и пекли лепешки. Скажи всем, я угощаю. Приглашаю выпить за мою победу в тепле. Скажи, что будут фокусники и аклобаты.       Он отыграл роль хорега до конца. С царским размахом. Украсил дом. Открыл ворота. Развел костры и расставил угощение в залах, во дворе и даже на улице. Для друзей, наемных рабочих, случайных прохожих. Нищих и безумцев.       Алкивиад празднует победу на Ленеях, выпьем за его радость, раздавалось из переулков. В этот день в Скамбонидах собралось больше народу, чем на агоре.       Ближайшие друзья Алкивиада устроились в зале с росписями на стенах. В скудном освещении казалось, что колесницы, кони и наездники вот-вот вырвутся из заточения краски и штукатурки и смешаются с гостями.       После третьей смены блюд Каллистрат раскис, поник и пожаловался на головную боль. Раздобыв лимоны, Аристофан сделал ему освежающее питье и примочки на лоб. Заботился как мог, но шум и гам вокруг мешали старику расслабиться.       Алкивиад, как опытный внимательный хорег, чутко следил не только за угощением, но и самочувствием гостей. Заметил состояние Каллистрата и предложил отвести его в спальню. Вдвоем с Аристофаном они поднырнули под руки старика.       — Слава великому сладкоголосому, медоустому Каллистрату, — Конн поднял чашу, гости подхватили хвалы: — Сладкоречивый, медоголосый. Острый на язык Каллистрат. Быстрый умом. Победитель священных состязаний. Любимец харит. Благодарим тебя за радость и удовольствие, которые ты принес афинянам. Доблестный муж. Фиалковенчанный, ликующий, ты примчался к нам в колеснице муз, чтобы опьянить медом своих стихов.       Положив голову на плечо Аристофана, пьяный и уставший Каллистрат едва слышно поблагодарил поклонников и друзей, хорега, хоревтов, музыкантов и зрителей.       Когда Алкивиад и Аристофан дотащили его до спальни и опустили на кровать, старик заснул с улыбкой на лице, повторно переживая свой триумф во сне среди подушек и простыней из тонкого египетского льна. Настолько тонкого, что, прикоснувшись, можно было почувствовать отдельные нити. Комната вокруг была маленькой, полностью занята огромной кроватью и сундуками, обитыми медью, с вырезанными на боках зверями и растениями. Каллистрат захрапел и заворочался, сталкивая с кровати Аристофана и Алкивиада.       Внизу пели о Гармодии. Хвалили его молодость, красоту и смелость. В коридоре около лестницы Аристофан наступил Алкивиаду на ногу и оказался прижат к стене. Почувствовал прикосновение губ к шее, подбородку, скуле. Укусил в ответ. Ощупал плечи, потеребил серьгу в ухе Алкивиада, дернул его за волосы и потерялся, когда соприкоснулся губами с его губами. Ничего упоительней Аристофан в жизни не знал. Никогда он не чувствовал себя таким важным и незначительным одновременно. Красивым и уродливым. Он видел вспышки перед глазами. Во всем винил вино, Диониса, инстинкты и вечную эллинскую страсть к красоте. Его с детства приучали поклоняться ей, как натаскивают охотничьих собак загонять добычу, Аристофан рассмеялся. Он одновременно смеялся и задерживал дыхание. Спешил ощупать, обнюхать и попробовать на вкус кожу Алкивиада. Распалялся, нагревался и перегревался, касаясь его груди, живота, поясницы и ягодиц.       — Смеешься? — Алкивиад пощекотал дыханием ухо Аристофана.       — Не думал, что мне придется перед кем-то встать скамеечкой.       — Мы можем не…       — Молчи, — Аристофан зажал ему рот рукой, пьянея от вседозволенности.       За нее ему придется заплатить, придется подчиниться, унизиться, прогнуться. На задворках сознания он слышал ядовитый смех Эвполида. Забыл, что ты уже мужчина, встал перед ним скамеечкой на четвереньки. Но стыд, страх позора, насмешек и боли оказались слабее желания. Он жаждал заполучить Алкивиада. Испить его красоты и силы, присвоить его дыхание, впитать его смех, слюну и пот. Что ж, если к этому прилагается его сперма, Аристофан согласен.       Внизу вспоминали стратегов, послов и гетер.       — Иди сюда, — Алкивиад открыл дверь в комнату. За незанавешенным окном увядал день. Сочащееся синим солнце. Бесцветное небо. Холод. Алкивиад сдернул одеяло с кровати и накинул его на крюки над окном. Аристофан перехватил его за пояс, сбил движения и утянул на кровать. Оказался сверху, потом снизу. Запутался руками и ногами. Кусал Алкивиада за шею и подбородок, стягивал с него одежду, вспоминая все взгляды, шутки и пошлости, которыми они обменивались.       — Ты и правда бреешь волосы на теле, — Аристофан погладил щетину в паху Алкивиада.       — Тебе тоже иногда стоило бы.       Алкивиад щипнул его за ляжку, пощекотал бока и просунул колено между ног. Ласкал, дрочил и целовал. Потеребил яйца, пробрался под них.       — Ты знаешь, однажды я сбежал от шлюхи, когда она засунула в меня палец, — фыркнул Аристофан.       — Я думал, ты невинен, — посмеялся Алкивиад и укусил его за нижнюю губу.       — Спереди нет, но сзади да, — Аристофан выгнулся и зажал руку Алкивиада между ног.       — Нам не обязательно…       — Нет, я всё решил.       — А твоя ловкая шлюха ласкала тебя губами? — Алкивиад поцеловал его в сосок.       — Да.       — Сосала и облизывала? — провел языком по животу.       — Да, — Аристофан задрожал и голосом, и телом.       — Спереди? Но не сзади?       — Что? — Аристофан схватил его за волосы и заглянул в глаза. — Это отвратительно.       Алкивиад сжал губы и пустил густую каплю слюны на яйца Аристофана.       — Кто после таких игр с тобой из одного кубка будет пить? — возмутился Аристофан.       — Ты.       Разве он не согласился на всё? Решил довериться, отдаться. Стать ближе к нему, насколько это возможно.       — Пожалуйста, только не так, — Аристофан готов был расплакаться. Недавно он храбро отринул стыд, а теперь задыхался от него.       — Стесняешься?       — Это слишком.       — Слишком что? — Алкивиад поймал его колени.       Они боролись, толкались и целовались. Прижимались животами, наслаждались пульсацией в паху и кусались.       — Я просто не могу.       — Не можешь что? Подчиниться мне? — Алкивиад потерся носом о его скулу.       — Прошу, возьми лучше масло.       — Командуешь? А обещал встать для меня скамеечкой.       — Да. Нет.       — Язык поклялся, селдце — нет.       — Ты издеваешься?       Опьяневший от вина, бесконечного праздника, победы, вседозволенности, отчаянно возбужденный, взвинченный и нервозный от борьбы с самим собой, Аристофан отвесил ему пощечину. И тут же получил в ответ ладонью по лицу. Обжигающее тепло. Звон в ушах. Слезы на глазах. Всё стало просто и легко. Он вцепился в Алкивиада, хотел то ли задушить, то ли проглотить, лягушкой разметался по кровати, раскинул ноги, потерся пахом о пах. Глядя Алкивиаду в глаза, Аристофан ломался, раскрывался, выворачивался наизнанку, таял, опустошался, исчезал. Хватит пустых разговоров. Аристофан злился, бросал вызов. Требовал, чтобы его… чтобы в него… Действие было ему сейчас милее разговоров. Подкинув бедра навстречу смазанным маслом пальцам, Аристофан напрягся и задержал дыхание.       — Маленький мой, — шепнул Алкивиад.       Аристофан крепче прижал его к себе. Как он может? Одновременно говорить, улыбаться, целоваться и вдавливаться внутрь. Его так много. Он распирает, заполняет и заслоняет собой весь мир. Получил наконец-то то, что хотел? Да, нет, не знаю. Хочется еще. Алкивиад полностью, по яйца, в нем, а его уже съедает тоска. Аристофану хочется большего. Он не может насытиться. В нем еще остается место для мыслей и сомнений. Он всё еще остается собой. Стремясь усилить ощущения, Аристофан царапал спину Алкивиада, кусал его плечи и подбородок. Удары внутри, сначала резкие и отбирающие чувствительность у ног, стали мягче, то нестерпимо жгли, то окатывали волной тепла. Аристофан ерзал, изворачивался и скулил, когда Алкивиад вдруг вышел из него и отклонился. Взял его в рот, зажал губами и языком. Оргазм пришел оглушительный и отупляющий.       — Ты кончил? — снова и снова спрашивал Аристофан, притягивая Алкивиада к себе, целуя уголки его губ и глаз.       — А ты не почувствовал?       — Нет, — он ощущал себя почти что виноватым.       — Не печалься, в пелвый лаз ощущения всегда смазаны.       — Мне не было больно! — он почти гордился собой.       — Потому что ты был пьян.       Внизу запели о боевых подвигах, героях и славе.       — О нет, я не хочу возвращаться, — простонал Аристофан и уткнулся носом в подмышку Алкивиада.       — Тогда останемся здесь, — Алкивиад поцеловал его в макушку.       За окнами свистел ветер, ругались пьяные. Лаяли собаки.       — Ты подкупил судей? — едва слышно, прижимаясь губами к его груди, выдохнул Аристофан.       — Я не стал бы тебя так унижать, — Алкивиад запустил пальцы в его волосы.       Тела остыли. Стараясь согреться, Аристофан подтянул под себя ноги и уткнулся коленями Алкивиаду в бок.

***

      Они проснулись от пения птиц. Окна сочились бледным светом зимнего дня.       — Думаешь, гости уже ушли? — прошептал Аристофан.       — Не знаю.       — Я не слышу музыки.       — Я тоже.       Они лежали не шевелясь, касались коленями и рассматривали друг друга. Низ живота свело от возбуждения и воспоминаний. Аристофан первым подался навстречу.       Гости. Каллистрат. Афины. Пусть все исчезнут. Он не хотел больше ничего о них слышать. Не хотел больше никогда покидать эту комнату. Он больше не был пьян. Вчерашние страхи и волнения казались смешными и мелкими. Целуя грудь и живот Алкивиада, Аристофан сполз вниз и взял его в рот. Соленый вкус, пульсация. Его дрожь под пальцами и на языке. Его руки в волосах и на плечах. Одобряющие, направляющие. Аристофан бросил вызов сам себе и удивился крепнущему возбуждению. Раньше он и представить не мог себя с членом за щекой. А сейчас крутил головой, старался вспомнить и повторить, что вчера выделывал языком Алкивиад. Он проглотил все, выпил меня до капли, только сейчас дошло до Аристофана, и он излился. Как мальчишка. Как первый раз в жизни. Как в полусне. Не касаясь себя. Усмехнулся и тут же подавился членом. Алкивиад накрыл ладонями его уши, отрезая все звуки, сжал виски, плотно, крепко. Аристофан закрыл глаза. В горло хлынуло теплое и густое. Он не сумел, не успел сглотнуть и закашлялся. Сперма капнула из носа. Плоть на языке продолжала пульсировать. Кажется, Аристофан зацепил ее зубами. Алкивиад затащил его на себя, целовал его губы, нос и подбородок.       Они оба не хотели выходить из комнаты. Не хотели выходить к людям, разрывать прикосновение и отдаляться. Наблюдая, как стареет день за окном, пили разбавленное водой вино, считали родинки и шрамы на телах друг друга. Разглядывали линии на ладонях, морщины на пальцах, растирали друг другу маслом пятки и плечи.