Глава двадцатая. Анфистерии
5 июня 2022 г., 08:47
Не спорю: легче требовать терпенья,
Чем самому терпеть от рук судьбы.
Но где тот человек, тот бог, скажи мне,
Который бы греха не зная жил?
Послушаешь поэтов, что за браки
Творятся в небе беззаконные!
А разве не было, скажи мне, бога,
Который, в жажде трона, над отцом
Ругаясь, заковал его? И что же?
Они живут, как прежде, на Олимпе,
И бремя преступлений не гнетет их.
Так как же смеешь ты, ничтожный смертный,
Невыносимой называть судьбу,
Которой боги подчиняются?
Эврипид, «Геракл», V в. до н.э.
Они возвратились в Афины накануне праздника цветов. Рабыни в доме Алкивиада всю зиму пестовали розы с маленькими бутонами, окутывали стебли шерстью, обкладывали клумбы навозом. Теперь над землей колыхались гибкие побеги с острыми листьями и бутонами с ноготок. Перед приездом хозяина рабыни срезали половину из них и вплели в венки купленных на рынке цветов. Заморских роз с бутонами не меньше кулака и осыпающимися при каждом движении лепестками, букетиков подснежников, фиалок, маков аттических и юных. Весь дом заполнили корзины и вазы с цветами. Вдыхая их запах, Аристофан почему-то думал о пчелах. Но до лета было еще далеко, и в конце зимы людей донимали только тараканы и мыши: заползали в погреб, сновали по лестницам.
— Сколько стоила эта роскошь? — спросил Аристофан, когда Алкивиад высыпал корзину розовых лепестков на кровать.
— Эти цветы мы завтра сожжем на алтарях Зевса и Гермеса. Только скряга жалеет денег для жертвоприношений. — Алкивиад раздел Аристофана и повалил его на кровать. — Честный человек же дарит богам самое ценное.
Аристофан ничего не мог с собой поделать, думал о Гиппонике и приданом, которое он дал за свою дочь. Дочь и деньги в обмен на беотийские земли. Алкивиад накрыл рукой его пах. Поцеловал в губы. Возбуждение вытеснило из головы Аристофана мысли, но порожденная ими досада осталась, затаилась под ложечкой, кусала, подсасывала, добавляла горечи в сладкое наслаждение.
— Ты ведь помнишь, что Зевса называют покровителем дружбы? — прошептал Алкивиад, покусывая его ухо. — Как думаешь, какое подношение ему угодит больше всего?
Алкивиад обнял пальцами член Аристофана, натянул кожицу, обнажил головку.
— Ты сумасшедший, — Аристофан выгнулся в его руках.
Алкивиад засыпал лепестками его живот и яйца, не переставая ласкать, целовать и возбуждать. Завтра этот безумец принесет на алтарь Зевсу лепестки, пропитанные спермой Аристофана.
***
На рассвете их разбудило пение флейт в саду у соседей. За кирпичной стеной предпочитали приносить жертвы под музыку. Может, играл выводок хозяйских детей. Может, пригласили хор. На улице за воротами уже орали пьяные, бедняки и попрошайки. По традиции в праздник цветов никому нельзя было отказывать в выпивке. Рабы Алкивиада прибрали и украсили двор. Нарядные, с венками на головах, они ждали, когда хозяин совершит жертвоприношения, а после отпустит их гулять. На праздник Анфистерий все рабы получали выходной, кружили по агоре и развлекались наравне со свободными. Алкивиад не стал мучить их ожиданием. Накинул в темноте хитон, поцеловал Аристофана в лоб, перекатил на бок, поцеловал в плечо, стряхнул с простыни и укусил между лопатками. — Спускайся поскорей, — сказал и сгреб с кровати простынь вместе с лепестками, впитавшими их пот и сперму. Он и правда собирался засыпать ими алтарь, Аристофан застонал и спрятал лицо в подушке. Щеки горели от стыдного глупого возбуждения. Счастливый смех невозможно было сдержать. Не в первый раз Аристофан замечал, как быстро распространяется и отчетливо ощущается запах костра в холодном воздухе. Летом запах гари редко бывал таким концентрированным, его разбавляли и смягчали ароматы трав и фруктовых садов. Праздник цветов везде проходил одинаково. На рассвете вся семья, их гости и рабы собирались вместе около алтаря. В доме Эфиальта на Родосе Аристофан стоял среди рабов. Алкивиад вытащил его в центр к самому алтарю. В лицо дыхнуло жаром. Тепло растеклось по груди и заструилось потом по спине. Лепестки, укрывавшие постель Алкивиада и Аристофана ночью, липшие к рукам, ногам и даже к губам, вспыхнули, сорвались вверх искрами, заметались огненными бабочками. Аристофан достал белый лепесток из потемневших зимой волос Алкивиада и подарил его огню. После семейных жертвоприношений рабы и свободные выпили вместе вина и распахнули ворота. Домашние слуги ушли. Оставшиеся при Алкивиаде скифы вынесли на улицу угощения для попрошаек и нищих. На перекрестке их скопилось человек двадцать. Около закованного в прямоугольную каменную глыбу Гермеса — торчат лишь плечи, голова и пенис — соседи уже развели костер и принесли жертвы. Вместе с Алкивиадом Аристофан досыпал лепестков в огонь и добавил к венчающим член бога цветам свой венок. Алкивиад украсил фиалками голову истукана. От тяжести цветов венки с макушки Гермеса сползли ему на шею. — Идем навестим Каллистрата, — Алкивиад переплел пальцы с пальцами Аристофана. — У меня есть для него подарок. Чудесная серебряная кружка-хоас. В первый день Анфистерий все дарили друг другу кружки. Говорили, обычай обзаводиться своей кружкой на праздник цветов пошел со времен, когда афиняне приютили в своем городе бежавшего из Аргоса Ореста. Желая отомстить за отца, Орест убил свою мать; не доверяя правосудию охваченного гражданской смутой родного Аргоса, отдал себя в руки афинскому суду. Но вместо того, чтобы вынести убийце Оресту смертный приговор, афиняне пригласили его на праздник цветов. А чтобы не заразиться скверной матереубийцы, каждый афинянин решил пить на празднике только из своей кружки. Отец Аристофана любил выбираться с семьей в Афины на Анфистерии и принимать участие в трехдневных гуляньях. Когда Аристофану было пять лет, на Анфистерии отец подарил ему его первую кружку для вина и дал попробовать неразбавленного. Воспоминания всколыхнули грусть. Грусть превратилась в тревогу, когда он увидел кружку в руках Алкивиада. — Рисунки на боках не эллинские. Откуда она? Из Персии? Македонии? — Думаешь, Каллистрату не понравится? — Алкивиад вскинул бровь. — Не беда. Тогда я куплю ему хоас в Керамике. Каллистрату понравится, он любит серебро. Но больше, чем подарку, он обрадуется приходу гостей. Ведь кроме рабов у старика нет никого, с кем можно приносить жертвы на праздник цветов. Заморские рисунки на кружке тревожили Аристофана, напоминали ему о заморских друзьях Алкивиада. О связях, о которых он слишком мало знал. О связях, из которых вырос беотийский заговор, из-за которых Элида вышла из Пелопоннесского союза и встала на сторону Афин. На узких улочках люди толкались и наступали друг другу на ноги. На агоре по традиции открывали пифосы с вином. Огромные, пузатые, испещренные красными и черными рисунками. С ручками, украшенными лентами и венками. Под ногами хрустели сорванные с пифосов глиняные печати и хлюпали винные лужи. Вино продавали, вином угощали. Сразу несколько торговцев окружили Алкивиада. Четверо прохожих узнали Аристофана и даже прокричали слова из его комедии: — Будет нам забота: дрыхнуть, веселиться и по ярмаркам шататься. Да девиц щипать. Он не смог удержаться, вскочил на ступени храма и пропел во всю силу легких: — Напиваться, нажираться и кричать «хо-хо-хо»! Алкивиад смотрел на него снизу вверх и широко улыбался. Оттесненный на второй план. Не рвущийся в центр внимания. Сделав первый глоток вина, Аристофан понял, что хочет напиться. Пока Алкивиад покупал кружки-хоасы своим скифам, Аристофану подарили кружку размером с кувшин. На ее боках актеры в театральных масках то ли дрались, то ли обнимались. Опустошив ее пять раз подряд, Аристофан пустился в рассуждения: — Неправда, что фасосское вино самое черное? Разве хиосское не самое терпкое? Зато аттическое молодое самое лучшее! Только, напившись аттического вина на праздник Анфистерий, пьяница мнит, что стал мудрецом! Поверить трудно, но дом Каллистрата спал. Не видно дыма от жертвенников, не слышно возни рабов. Даже привратник исчез вместе с остальными слугами. Наверняка сейчас напивался на агоре. Кто мог остановить и пристыдить слуг, если хозяин дома храпел среди объедков и перевернутых кубков в обнимку с гостем? Конн первым потянулся и протер глаза. Разразился приветствиями, как громом. Следом за Конном, пошатываясь и охая, поднялся с ложа Каллистрат. Полез обниматься и целоваться к Аристофану. Пять кружек выпитого на агоре неразбавленного вина ударили Аристофану в голову, он обмяк в руках старого друга и покровителя. Позволил поливать себя слезами и соплями. — Я так скучал. Так рад вас видеть. После Леней вы оба как сквозь землю провалились. Совсем забыл обо мне мой мальчик. Клянусь, сегодня мы не расстанемся. Ведь для такого старика, как я, нет большего счастья, чем видеть и слышать моего милого мальчика, — заливался Каллистрат, ероша волосы Аристофана и снова их приглаживая. Пока они радовались встрече, Конн откупорил амфору, разлил вино по кружкам и нашел закуску: мешанину из мяса и бобов и хлеба. Потом были прогулки по ярмарке, встречи с друзьями, пьяные песни и хороводы до позднего вечера. — Похоже на одну из твоих сцен, — шепнул Алкивиад в разгар веселья Аристофану. — Я думал о празднике Анфистерий, когда писал фаллическую песнь для комедии. — Я так и знал, — Алкивиад лизнул кончик его уха. Вокруг зажглись факелы. Люди кривлялись, кричали и смеялись. Между прилавками завязалась драка. Аристофан сам не заметил, как оказался в числе болельщиков: советовал, судил, свистел. Пропустил момент, когда к Алкивиаду, Конну и Каллистрату присоединился Критий. Юный Хармид при нем, большеглазый и всегда любопытный, сегодня еле держался на ногах. Конн подшучивал над малышом, гладил по спине и ягодицам, вовсю разыгрывал похотливого сатира при юном боге. Вливаясь то в один карнавал, то в другой, они прибыли на окраину Керамика к дому Пулитиона. Ворота распахнуты. В саду извивались обнаженные гетеры, между ног гостей бегали перепелки. — Какой осел открыл птичник? — орал молодой человек. — Убежал твой обед, — хихикал его приятель, обнимая амфору с вином. «У-о-е», — надрывались кифары и флейты, подражая пьяным шуткам и ссорам. В фонтане бил крыльями лебедь. Улететь ему не позволяла серебряная цепочка на лапе. — Заткнитесь все! — Аристофан прыгнул в воду и попытался успокоить птицу. Девица рядом захихикала, хлопая себя по тяжелой груди. — Что ты там удумал?! — возмутился немолодой, но чисто выбритый мужчина, прилегший отдохнуть у каменного бортика фонтана. — Неужели никто не понимает? — Лебедь укусил Аристофана за плечо, ударил крылом по лицу. Защищая руками голову, Аристофан забыл, зачем вступил в схватку с разъяренной птицей. На краю сознания билась важная мысль, но Аристофану никак не удавалось ее поймать. — Неужели вы все настолько тупы? Не знаете… забыли… есть ведь легенда… вы не могли ее не слышать! Лебедь поет красивее всех птиц! — Ложь! — Неправда! — Сказки! — Никто и никогда не слышал пения лебедя! — раздалось со всех сторон. — Нет! — Аристофан замотал головой. — Всё правда, а то, что слышали его пение немногие, так это оттого, что лебедь поет только перед смертью! — Сконфуженный и как будто обманутый в своих лучших ожиданиях, Аристофан выбрался из фонтана. При этом он спотыкался и поскальзывался, будто взбирался по отвесному склону Акрополя. В Аристофана полетели сливы и смоквы. Только теперь, перепачкавшись в сладком, липком и кислом, он заметил на хитоне пятна от вина. Он выглядел как свинья. А у Алкивиада за целый день даже плащ не помялся, брошь лежит ровно посередине груди. А волосы… Аристофан успел разгадать их тайну. Их вовсе не нужно укладывать. Они вились от природы. В любую погоду ложились кольцами. Были удивительными, прекрасными, любимыми. Он любит волосы Алкивиада? Какие же дикие глупости приходят в голову от вина. — Ты никогда не пьянеешь? — Аристофан упал около ложа Алкивиада на колени. — Еще как пьянею. — Алкивиад приказал слугам принести маслины. Всё так же стоя перед ним на коленях, Аристофан позволил Алкивиаду положить маслину себе на язык. — Соленые, — пожаловался Аристофан и прикусил палец Алкивиада. — Съешь и выпей сок, тебе станет легче. — Мне и так легко. — Станет еще легче, когда в голове прояснится. — Мне и так всё ясно. Я как египетская лягушка. Крокодил подплывает ко мне, и я беру в рот длинную тростинку. И если крокодил захочет меня проглотить, он не сможет, тростинка ему помешает. — Аристофан икнул. Проклятье, почему невысказанной эта мысль казалась верхом мудрости, а стоило произнести ее вслух, она лишилась смысла? Алкивиад погладил его по голове, словно хотел успокоить. — Я любовников счастливых узнаю по их глазам. В них сияет пламень томный — наслаждений знак нескромный, — на ложе напротив Алкивиада опустился Критий. Взъерошенные волосы, будто он только что проснулся, красные щеки, будто недавно дрался, губы синие, как у мертвеца. Он пьян, как и я, Аристофан закинул назад голову и рассмеялся. Следующая мысль была еще забавней. Критий читает ему стихи Анакреонта, которого Аристофан так любит. Теперь все знают, что Аристофан спит с Алкивиадом, но не знают, как сильно он любит стихи Анакреонта. Жалеет Аристофан об этом или гордится этим? — Ты знаешь, а ведь я был первым, кто его поцеловал. — Критий заглянул в свой кубок. — Это я тебя поцеловал, — улыбнулся Алкивиад и посмотрел куда-то поверх головы Крития. В воротах дома мялся Фрасибул. Единственное хмурое лицо на празднике цветов. Гетера висла на нем, а он смотрел по сторонам как на похоронах. — Сейчас вернусь, — Алкивиад погладил Аристофана по плечу и ушел. Аристофан наконец-то встал с колен и перебрался на нагретые Алкивиадом подушки. — Он тебя использует. — Критий посмотрел на ворота, за которым скрылись Алкивиад и Фрасибул. — Всех использует. Со всеми разговаривает и ведет себя так, будто они его лучшие друзья. С тобой. Со мной. И с ними. С Фрасибулом, который, возможно, даже не афинский гражданин. С Антиохом, который за пифос вина продаст родных. С тупым Херефонтом и другими ушлыми ищейкам Сократа. И с Клеоном. — Критий сплюнул. — Это все Аспасия, ее влияние. Она отвратила Перикла от аристократов и Алкивиаду в союзники навязывает чернь. — Ты пьян, — поставил ему диагноз Аристофан. Откинулся на подушки и уставился на небо, ища среди отблесков факелов свет настоящих, подлинных звезд. — Ты ведь слышал о Клеоне? Перед походом на лесбосскую Митилену он провел через народное собрание закон про Эйсфору. Армии нужны деньги, давайте заберем их у богатых! У тех, у кого есть дома и конюшни! Давайте их ограбим! Разденем, заставим платить. И народ радостно вскинул руки вверх. Вся наша демократия прогнила. Сначала мы раздевали союзников, теперь народное собрание и афинские суды раздевают лучших людей города. Алкивиад тебе рассказывал, в чьем доме вы репетировали? Рассказывал, что случилось с Демократом? Он оказал афинянам много услуг. Но стоило ему один раз не добиться успеха, народ отобрал у него всё, приговорил его к изгнанию и смерти. Уничтожил. Растоптал. Раньше важные должности в государстве занимали лучшие люди, как Кимон или Перикл. Аристократы по происхождению и образу мыслей. Теперь народом управляют демагоги. Вроде Клеона, Писсандра или Анита. Они внушают народу опасные мысли. Подогревают его эгоизм, озлобленность, жадность и подлость. А Алкивиад пьет из одной кружки с каждым проклятым демократом в Пирее. — Съешь соленых маслин и выпей рассола, — Аристофан повернулся к Критию. Хотел сказать: «Не надо, вы же друзья, друг не должен так презрительно говорить о друге». — Ты прав, я перепил, — Критий покачал головой. — Считай, во мне говорит ревность. Я с детства его любил и всегда буду любить. Аристофан поднялся с ложа. Сбегая от Крития, он присоединился к мужчинам, играющим в коттаб. Критий прав во всем насчет пирейской знати и порчи, которую они навели на народ. Подай это Критий в другой форме и на трезвую голову, Аристофан бы с ним согласился. Но согласиться сейчас — значило предать Алкивиада. Подвешенная на палках медная миска раскачивалась над головами. Пьяные приятели Пулитиона немного изменили правила игры. Остатки вина в миску посылали не из чаш, а прямиком изо рта. Пулитион, хозяин дома, хлопал в ладони и считал: — Один! Два! Три! Молодой аристократ со свекольно-красным носом глотнул вина и надул щеки. Привстал на носочки, плюнул и промахнулся. Его струя разбилась о пузатый бок коттаба на мелкие брызги. — Чье имя ты загадал? Чьей любви искал? Мальчика? Женщины? Сразу и мальчика, и женщины? — потешались над неудачником приятели. — Не видать тебе ласк, не бороться на ложе. — Эгей! Слушайте все! — Пулитион заголосил, призывая в свидетели гетер, танцовщиц, пригожих мальчишек-виночерпиев, не иначе как нанятых в распутном доме для услады гостей. — Наш дорогой Ферамен проиграл, промахнулся, обмочился в постель! В наказание и к своему позору ему суждено провести сегодняшнюю ночь без любви. Эй вы, прелестники и прелестницы, к вам обращаюсь, развратники и развратницы, все, кто кормится с моего стола! Не смейте подпускать Ферамена к вашим губам и бедрам. Я запрещаю его обнимать, целовать, вставать перед ним на колени или тереться о него! Кто меня ослушается, с того живьем сниму кожу! Гетера в венке из роз звонко хлопнула по обнаженной заднице подружку с лентами в волосах. Та взвизгнула и бросилась искать утешения у аристократа с выпученными глазами. Следующим в коттаб «стрелял» Каллий. В золотых браслетах, с венками на шее, груди и вспотевшей макушке. Три раза глотнул вина, прежде чем набрал полный рот. Слишком долго примеривался. Его плевок долетел полностью. Всего лишь несколько капель стекли по стенкам сосуда. Послышались поздравления. Гетеры и мальчишки-виночерпии увлекли Каллия в пляс. Аристофан глотнул вина, прополоскал рот, чувствуя, как крепленое хиосское пощипывает язык, нёбо и щекочет в носу. — Давай! Не трусь! Имя не забудь загадать! Имя того, кого любишь. Того, о ком грезишь, чьей благосклонности ищешь. Алкивиад был рядом всего несколько мгновений назад, а Аристофан чувствовал себя так, словно после их расставания прошла вечность. Если он промахнется, провал будет страшнее, чем третье место на Ленеях. Аристофан поднял голову, втянул носом воздух, дернул кадыком. Он всегда хорошо плевал. Нагретое во рту вино описало в воздухе дугу и булькнуло в сосуде. — Я знаю, чье имя он загадал! — завопил Каллий. Вместо того чтобы надеть венок Аристофану на голову, Каллий пихнул плетенку из цветов ему в лицо, ослепил и засипел на ухо: — Алкивиад! Ты загадал Алкивиада. Чтобы сегодня ночью он с тобой… он тебя… Аристофан давно расстался с надеждой скрыть их связь. Его разозлили не слова, но пьяные прижимания Каллия. Аристофан толкнул его слишком сильно, а может, Каллий был слишком пьян — завалился на друзей, схватился за их хитоны, почти раздел приятелей и утянул их на землю. Смех, ворочающиеся в ногах тела, вползающие друг другу на спины, как при борьбе, медлительные, как черепахи во время случки. Аристофан скривился. Кто-то подсунул ему кубок. Он опустошил его. Еще один плевок в коттаб. Еще один проигравший, объект для насмешек. Когда вино болтал во рту, надувая то одну, то другую щеку, Конн, Аристофан поймал себя на том, что свистит и топает. Он сам не понимал, хочет он поддержать Конна или помешать ему. Какая разница? Всё смешалось, чужое и чуждое веселье всосало Аристофана в свой хоровод. Кто-то предложил погадать. Мужчина с синяком на лбу стремился заглянуть в будущее. Пулитион набросил на плечи пятнистую шкуру гепарда. Обжора Геракл, посмеялся Аристофан по привычке, но память подсунула последнюю трагедию Эврипида, напомнила о притязаниях афинян на Беотию и подпортила веселье. Обмениваясь кубками, съедая с чужих рук фрукты, угощая тех, кто оказался рядом, Аристофан вместе с галдящей толпой переместился из портика в сад. Деревья здесь были такими высокими, что им хотелось поклониться. Смех, шепот, толчки, поглаживания по спине, отдавленные пятки. — Кикеон! Этот напиток пьют мисты на Элевсинских мистериях. Говорят, он позволяет заглянуть в тайны богов. Пулитион похвастался, что его отец дружен с Бузигитами, разводящими быков для Элевсинских жертвоприношений. Друзья Пулитиона подпрыгивали, пробивались вперед; судя по их радостному нетерпению, кикеон они пробовали не первый раз. В деревне Аристофана был мужик, который каждую осень после сбора урожая варил кикеон из пшеницы и ячменя, а зимой продавал соседям кувшин зелья богини Деметры за курицу или индюка. Однажды, пока отец ходил отлить, Аристофан заглянул в его кружку. Запомнил отвратительный запах и горечь. И всё — ни приятного, сопутствующего вину опьянения, ни головокружения, ни тепла внутри. Только тошнотворная вонища. Кикеон в доме Пулитиона не вонял. Выглядел густым и масляно блестел в широком кратере. Гости обступили кратер, кто — сунул нос, кто — макнул палец. Пулитион в звериной шкуре на плечах взял на себя роль виночерпия. — Не пей, — шепнул Алкивиад. Подкрался сзади к Аристофану, подул на шею. — Ты целый день ходишь сам не свой. Кикеон усилит тревогу. Аристофан обернулся. Поймал его руку, поймал его взгляд. — Не волнуйся обо мне. — Я вижу будущее, — молодой аристократ поднял лицо к небу. Губы и подбородок блестели масляным напитком. — Персидский сатрап называет меня царем. Взрыв смеха. Плач флейты. — Я летаю над Пелопоннесом, как птица. Над морем. Над Беотией! — Я спустился на дно морское и пирую с Посейдоном! Это было похоже на театральное представление. Только без репетиций, смысла и порядка. Хлебнувшие кикеона мужи соревновались в выдумке. Подражали гадателям. Выглядели глупцами и сумасшедшими. Я тоже стану похож на глупца, обеспокоился Аристофан, делая глоток. Язык мгновенно прилип к нёбу. — Пей еще, — Пулитион хлопнул его по спине. Он выпил всего лишь каплю, но рот почему-то переполнился. Трудно сглотнуть, невозможно не расплескать. Алкивиад вытер своим плащом подбородок Аристофана. Значит, он таки пролил. Посмеявшись над своей неуклюжестью, Аристофан пристал с шутками к Алкивиаду: — Не хочешь ли тоже? Попробовать? Заглянуть в будущее? Прошлое? Слетать к богам на Олимп? На навозном жуке? — хихикал, трясся, горбился и не мог заткнуться. А когда Алкивиад прижал его к себе, почувствовал безграничную, бесконечную благодарность. Аж слезы из глаз брызнули. — Ничего, — шепнул Алкивиад. — Это пройдет. Не отпускал, смотрел сверху вниз. Аристофан устыдился своего маленького роста. Вспомнил про испачканный хитон. Вспомнил все обидные насмешки, которые ему приходилось слышать в жизни. Почувствовал себя ничтожеством, последним человеком на земле, не достойным даже смотреть на Алкивиада, не то что прикасаться к нему, и расплакался уже по-настоящему. Навзрыд, с отвратительными всхлипами и причмокиванием, не в силах выбраться из отвращения к себе. — Это ненадолго. Со мной тоже так было от кикеона, — Алкивиад гладил его по плечам и голове. Смех разрезал воздух. Крик ночной птицы отозвался вибрацией внутри. От визга людей захотелось заткнуть уши. Отвращение к себе не прошло, но на него не осталось сил. Аристофан втянул голову в плечи, спасаясь от ставших болезненно резкими звуков. Он запомнил, что долго прятал лицо у Алкивиада на груди. Потом отталкивал его, танцевал, целовал гетеру и дергал ее за соски. В памяти не сохранилось воспоминаний о том, какими переулками они добрались до дома Алкивиада, лишь отпечаталось желание, сжигавшее Аристофана изнутри: по пути он трижды пытался вскочить Алкивиаду на спину, а когда они зашли за ворота, едва не опрокинул его на опустевшую розовую клумбу. Он запомнил, как Алкивиад заломил ему руки за спину. Самостоятельно Аристофан поднялся наверх или Алкивиад отнес его в спальню? Потом Аристофан боролся, шипел, кусался и рвал одежду на Алкивиаде. И лишь оказавшись прижатым его весом к ложу, почувствовал утешение и покой. Почувствовал себя любимым, желанным и нужным. — Если снова расплачешься, я тебя задушу, — рыкнул на него Алкивиад. Хотелось смеяться, но смех застревал в груди, трепыхался, бился о ребра. Хотелось говорить, но горло не пускало слова. Хотелось целоваться, но губы онемели и утратили чувствительность. Чувств было слишком много, Аристофан не мог с ними справиться. Его эмоции превратились в его врагов. Разрывали его на части, варили в кипятке, жгли огнем, пронзали и выворачивали.***
Кровь была повсюду. На простынях. На полу под босыми ступнями. Дым мешал вздохнуть, не позволял ничего рассмотреть. Аристофан споткнулся, упал. Ударился коленями и локтями. Увяз пальцами в горячем и липком и закричал от ужаса. Не видел, не понимал, но чувствовал: гладкую кожу, глубокую рану, выплескивающую толчками кровь. Стрела, древко копья. Спазмы в горле, слезы от дыма. Холод внутри. Кровь на кончиках пальцев и ладонях. Проклятые стрелы и копья мешали ощупать и обнять тело, вокруг которого Аристофан ползал и скулил. Так много копий, так много стрел. Аристофан никогда не бывал в бою. Его отцу копье пробило бок, и этого было достаточно, чтобы он никогда не смог подняться. — Нет! — закричал Аристофан. Так не бывает. Десяток копий могли воткнуть в землю, в песок в палестре, но не в грудь одного человека. Аристофан ощупал толстое древко, бездумно дернул на себя, но не сумел сдвинуть копье с места. Представил тяжелый зазубренный наконечник, разбивший ребра и позвоночник и вонзившийся в пол. Рядом еще одно древко, и еще одно. Будто человек стоял неподвижно, пока в него бросали копья как в живую мишень. — Нет! Алкивиад! — Даже голову его пронзили стрелы. Одна пробила глаз. Другая вошла в щеку, наконечник застрял между стиснутых зубов. — Нет! Нет! — Алистофан! Я здесь. Ничего не случилось. Успокойся, — Алкивиад поймал его и сжал виски. — Всё позади. Это всего лишь сон. С тобой ничего не случилось. — Ты, — просипел Аристофан. — Я видел твою смерть. — Это всё кикеон. Он запутал твой разум. Вспомни Клиния в Элевсине. Он обезумел и едва не убил меня. Аристофан закусил губу и замотал головой. Нет. Клиний и так наполовину безумен. Я видел твою смерть. Всё было таким настоящим. — Ты думаешь, я тоже обезумел, как Клиний? — всхлипнул он. — Вот еще, — улыбнулся Алкивиад. — У тебя ума больше, чем у любого из нас. Аристофан застонал. — Только кикеон для тебя яд. — Ты говорил, что ты тоже плакал от кикеона. — Плакал, видел ужасные сны, но не будил воплями весь дом. — Алкивиад отпустил его голову, лег рядом, переплел пальцы с его пальцами. Свет бился прибоем за занавешенным одеялом окном. В комнате было холодно. Простыни пропитались потом Аристофана. Топот ног за дверью. Перешептывания. Возня. Стук. — Алкивиад, — писк кухарки. Розовощекая и пышнотелая, она пекла лучшие пироги с ревенем, которые Аристофан ел в своей жизни. У Аристофана забурчало в животе. Алкивиад усмехнулся. — Всё в порядке, Лина. Прости, если наши вопли тебя напугали. — Я… — за дверью рабыня переступила с ноги на ногу и привалилась плечом к косяку. — Я не стала бы беспокоить, но… молодая госпожа, она испугалась. Плачет, собирает вещи, дерется и хочет бежать к отцу. Алкивиад вздохнул и сел. — Ты бы поговорил с ней. Успокоил. Бедняжка первую ночь в доме мужа и слышит крики, будто кого-то убивают. Плохое предзнаменование. Плохое начало. Дурной знак… — Молодая госпожа? — Аристофан подкинулся на кровати. — Я уже иду, — Алкивиад посмотрел на него виноватым взглядом, накинул хитон и вышел, не повязав пояса. Они перевезли невесту ночью в его дом. Гиппоник, отвесивший приданое в десять талантов и надеющийся разжиться большим в Беотии. Каллий не мог не знать. Но он ничего не сказал на пиру у Пулитиона. Аристофан бросился к двери и тут же остановил себя. Куда ты пойдешь? На женскую половину? Смотреть, как он ее утешает? Крепок его стручок и сочна ее смоква — вспомнились слова из сочиненной им свадебной песни. У Алкивиада всегда были от него тайны, сейчас всего лишь добавилась еще одна, но ноша показалась непосильной. Аристофан тщательно умылся, расчесался, выбрал чистый хитон из вещей Алкивиада и спустился вниз. Рассчитывал позавтракать с Филоменом, их общим хиосским ксеном, и увидел, что дом кипит и гудит, готовясь к вечернему пиру. Об этом Алкивиад тоже ничего не сказал Аристофану. А может, говорил, но он так напился вчера, что ничего не понял. Рабы мыли полы, носились со столиками, как с пойманной на охоте дичью. В распахнутые ворота вкатилась телега с вином. Больше сорока пузатых пифосов. Торговец клял медлительность скифов, разгружавших ее. Печь для хлеба дымила. У стен стояли корзины с венками. Через двор тянулись бечевки с подвешенными для просушки домашними колбасками. По мнению Аристофана, Алкивиад пробыл на женской половине слишком долго. Достаточно долго, чтобы сделать жене ребенка и принять роды. В закрытые за торговцем вином ворота снова постучали. Стратег Гиппократ в обнимку с фиванским изгнанником. Арифронт и Аксиох, родня со стороны Перикла и Алкмеонидов. Дожидаясь хозяина, гости принесли жертвы на домашний алтарь. Птоиодор, фиванец, рассказывал о своей идее раскрасить стены во втором городском доме Алкивиада, где жил после приезда в Афины, и ссоре с художником, когда явился Алкивиад. В плаще, мягких сапожках, с блестящей серьгой в правом ухе. Аристофан сморгнул, глаза пекло, будто он засмотрелся на солнце. Заправившись вином, вооружившись масками и кубками, компания высыпала за ворота. Обогнув на перекрестке недовольную каменную Гекубу и вечно возбужденную статую Гермеса, влилась в карнавал. Беря исток на агоре, он расплескался по улицам, бурлящим потоком тек в Пирей встречать корабль Диониса. Среди шутов, музыкантов и танцовщиц мелькали козлиные шкуры и рогатые маски. По случаю шествия Диониса старики обернули свои посохи пучками шерсти и приладили к их концам копытца. Лучше всего сатиров — свиту Диониса изображали юноши на телегах. С каждым поворотом колеса с телег, как яблоки по осени с яблонь, осыпались цветы. Желтые, розовые, синие лепестки исчезали под ногами пляшущих, бегущих и спотыкающихся людей. Масть коней невозможно было угадать из-за опутавших их шеи, ноги и спины ярких лент. Даже уздечки и копыта были испачканы краской. Мальчишки на телегах, все — безбородые красавцы, под шкурами — обнажены и смазаны маслом. Напившись специального возбуждающего зелья, они покачивали вздыбленными фаллосами и выглядели так, как и полагается выглядеть верным спутникам Диониса — готовы пить и совокупляться без устали. Как истинные спутники Диониса, юноши играли на свирелях, терлись друг о друга, раздавали венки и разливали вино. — Этот хор оплачивает Никий, — болтали вокруг. — Телеги, на которых разливают вино, принадлежат стратегу Гиппократу, — выплюнул Аристофану в лицо лопоухий пьяница. За спиной лопоухого с десяток рогатых масок закивали и подняли кружки-хаосы за здоровье Гиппократа. Они запомнят щедрость Гиппократа и, когда он предложит напасть на Беотию, проголосуют за него в народном собрании. Аристофана толкали, хватали за руки и плечи, угощали вином. Сладким и кислым. Мальчишка-вор ощупал пояс Аристофана, но не нашел кошелька. Солнце поднялось высоко, на лбах и шеях людей выступил пот. Поэты в толпе, как во время элевсинских гуляний, выкрикивали оскорбительные шутки. — Видел я вчера, как Клеон угрожал союзному городу: отдавай свое вино, масло и золото, а не то я приведу под твои стены воинов, натравлю на тебя наемников, они ограбят и убьют всех твоих мужчин и изнасилуют всех твоих женщин. На одной из телег Аристофан заметил Эвполида. Звериная шкура и нагота сделали его похожим на бога веселья. — Наш доблестный Никий в дни праздников звенит серебром из своих лаврентийских шахт, а как придет время в военный поход отправляться — три дня советуется с предсказателями, прежде чем снять копье со стены! — голос Эвполида звучал громче других. Никий, весь в белом, болезненный и печальный, шел в компании старцев и слуг. Венок из майорана, посох из оливы. Богач, не жалевший золота на развлечения народа, никогда не отваживался раздражать бедняков яркими одеждами. — Никий, сын Никерата, решил съездить за солью на необитаемый остров Миной. Для этого похода он выпросил у народного собрания тридцать триер! Готовясь к бою с минойскими мышами и лягушками, острожный и предусмотрительный Никий под завязку загрузил тридцать триер гоплитами и всадниками. Эти стихи заказал Гиппократ? Или Гиппоник? А может, Алкивиад? Любому из них выгодно выставить успешного стратега и известного богача Никия нерешительным трусом, чтобы, когда они вынесут вторжение в Беотию на голосование в народном собрании, Никий не вздумал вставлять им палки в колеса, а народ не вздумал его слушать. Еще прошлой осенью Аристофан взобрался бы на телегу к Эвполиду или стянул его вниз и расспросил обо всем. Узнал бы, кто кому и что заказывал. Но наступила весна. Аристофан выиграл приз на Ленеях, запрыгнул в постель к Алкивиаду и больше не мог рассчитывать на дружбу Эвполида. — В Олимпии Алкивиад, сын Клиния, сплясал перед спартанцами кордак. Теперь вся Спарта мечтает взять его в любовники. Кто это заказал? Аристофан закрутил головой. Никий? Феак, который однажды повредил колесницу Алкивиада? Филаиды, вражду с которыми он получил в наследство от Перикла и с которыми недавно пытался договориться? Или люди в масках, убившие спартанцев в доме Гиппоника? Аристофан даже не знал всех врагов Алкивиада по именам. Не знал, что связывает его с Пиреем и Клеоном. Раньше он был гораздо прозорливее и любопытнее, а спутавшись с Алкивиадом, будто ослеп и начал на многое закрывать глаза. На Длинных стенах танцевали обнаженные танцовщицы и танцовщики. Бросали вниз венки и ленты. Шутили о жадности пирейских богачей, о прожорливости спортсменов, поименно вспоминали чиновников-взяточников. — Народ выбрал Писсандра смотреть, чтобы торговцы на агоре не обманывали покупателей, так он сам начал обманывать торговцев. — Антифонт из Ранмута берет деньги с метеков и врет за них афинским судьям. — Старик Фукидид, сын Мелесия из рода Филаидов, раньше был известным государственным мужем и нападал на Перикла, теперь — известный пьяница и нападает на цирюльников. Танцовщица на Длинной стене изобразила цаплю, подняв высоко ногу. Прогнулась, подставила солнцу пупок, коснулась ладонями щиколоток. Пошатнулась и сорвалась с края. Пролетев пять локтей, девушка упала на руки проходивших внизу людей. Мужчины подхватили ее, закрутили, с улюлюканьем передали над головами, ощупали, облизали, потом зажали у стены. Пирейские ворота напоминали узкое горлышко амфоры. За столпотворение здесь отвечала компания голодранцев. Пьяно крича и толкаясь, они не могли решить, идти им в Пирей или в Афины. В тесноте Аристофана лягнула лошадь. Стратегу Гиппократу кто-то подставил подножку. Желая увидеть корабль Диониса, самые ловкие горожане вскарабкались на крыши домов. Самые предусмотрительные — еще ночью заняли места на пристани. В праздник Анфистерий рабы выпивали и спорили со свободными. Гиппоник с сыновьями и друзьями устроился на склоне холма Мунихии. Над их головами развевалось белое полотно, которое удерживали на шестах слуги. Каллий разорался во всё горло, зовя Алкивиада. Гиппоник использовал присказку Гомера, приглашая выпить доблестного стратега Гиппократа и его прославленного отца Арифронта, брата Перикла. Аристофан оказался среди приглашенных случайно. Подпухший и пошатывающийся после вчерашней попойки у Пулитиона Каллий встретил его подмигиваниями и пошлыми намеками. Его брат Гермоген, босой и трезвый, презрительно кривил губы, глядя на разгулявшийся народ. — Братец мой совсем свихнулся, — шепнул Каллий Аристофану. — После того как в дом к нам ворвались пирейские мрази, забыл все радости жизни. Не пьет, на пиры не ходит, к гетерам не заглядывает. Наложника своего отослал в деревню. Наложницу — подарил мне и даже в сторону ее больше не сморит. — А ты как будто стал больше пить, — буркнул Аристофан. — Жизнь коротка. Что, кроме удовольствий, имеет в ней значение? — Каллий попытался поцеловать Аристофана, но тот увернулся. Гермоген с кислой рожей жался к Сократу, будто искал защиты. Сократ хоть и пришел босым, но жизни радовался вовсю: смеялся, хлестал вино и наслаждался лестью. Его приятель Херефонт, верзила с заячьими зубами, рассказал о том, как съездил в Дельфы и задал Пифийской жрице хитрый вопрос. Правда ли, что Сократ самый мудрый человек на свете? Умалишенный криволицый лопоухий Херефонт раздражал Аристфоана едва ли не больше, чем сплетни ряженых. — И догадайтесь, что сказала жрица? Да, вдохнул в ее уста Аполлон, нет среди людей человека мудрее Сократа. Корабль Диониса появился из-за мыса. Высокая триера. Из люков для гребцов торчали букеты полевых цветов, на мачтах развивались ленты. Кормчий нарядился сатиром. Дионис в короне, похожей на египетскую, махал толпе систром и трезубцем. С незапамятных времен роль Диониса на афинском празднике исполнял архонт-басилевс. Логика древних была проста и понятна: на роль бога они выбирали лучшего из них. В древности басилевс был царем, носил свой титул пожизненно, управлял армией и податями. Безудержное ежегодное гуляние отражало миф о женитьбе Диониса. Царь демонстрировал свою мужскую силу и подтверждал свое право на власть. Во времена демократии от этой традиции мало что осталось — в одеждах бога теперь шаркал старец, выбранный жребием на год. Власть его сводилась к организации праздников и отправлению ритуалов. До темноты корабль Диониса курсировал вдоль берега. Отчаянные гуляки прыгали в воду, добирались до него вплавь и пытались забраться на палубу. Получив веслом по голове, возвращались и рассказывали о своем путешествии как о подвиге. Музыка и пение не смолкали. Хоревты-сатиры спрыгнули с телег и пустились в пляс. В центре базарной площади расставили прилавки с вином. Началось соревнование — кто кого перепьет. Победителей ждала награда — мех с вином. Мужчины вокруг прилавков дрались и обнимались. Херефонт без устали трепался о Дельфах. О жрецах, сокровищницах, ящерицах, устроивших гнездо под камнем, прозванным Пупом земли. О людях, месяцами дожидающихся встречи с Пифией. Мудрец из Ионии. Богач из Мидии. Шутник из Сицилии. — Паломник из Фив, муж рассудительный и богатый, подарил мне флейту, — сказал Херефонт и передал флейту фиванскому изгнаннику. Тот поднес ее к губам, но вместо того чтобы играть, вытащил из трубки свернутый папирус. Читая, Птоиодор улыбался и кивал сам себе. Рабы Гиппоника угощали всех под навесом перепелами на вертелах и маринованными маслинами. — Спасибо, Херефонт, за то, что привез весточку от моих родных. — Надеюсь, у них все хорошо? — подал голос Сократ. — Моя дочь родила сына. — Я слышал, — Аристофан икнул, — дельфийские жрецы — известные хитрюги и мошенники. И эллины едут к ними за советами не потому, что надеются на милость богов, а потому, что у Дельф повсюду есть глаза и уши. Алкивиад сидел с Гиппократом на раскладных стульях. Болтали, покачивали кубками и считали дельфинов в море. Гиппоник посмотрел на Аристофана, моргнул и улыбнулся. Все сделали вид, что не услышали его слов. Немудрено: вокруг бурлили голоса, смех и крики. Когда на пристани зажгли первые факелы, корабль Диониса причалил к берегу. Архонт-басилевс перебрался в телегу. Под улюлюканья, музыку и пение телега прокатилась по площади и потащилась к храму Диониса. Там, за закрытыми дверями, Дионис должен предаться страсти с красавицей-женой. На деле выбранный жребием немощный архонт-басилевс обнимет свою дряхлую супругу. После соревнования выпивох пьяницы разлеглись отдыхать у стен домов. Хоревты-сатиры отработали свое выступление и разбежались. Одни переоделись и примкнули к друзьям, других пригласили на пиры богачи. Гиппоник объявил, что хотел бы покинуть Пирей, пока народное гулянье не стало совсем диким. Сократ добавил, что охотно посостязается в том, кто кого перепьет, с друзьями. А мы сыграем в коттаб, Каллий повис на Аристофане, самостоятельно идти он уже не мог. Фиванец вспомнил, что видел утром в доме Алкивиада амфоры с молодым вином. — Всё, что принадлежит мне, принадлежит и моим друзьям. — От возлияний, солнца и ветра щеки Алкивиада сияли румянцем. — Надеюсь, сегодня вы не откажетесь отведать вина и угощений в моем доме. Танцовщицы исчезли с Длинных стен, разошлись по частным пирам. Вместо них на стенах приплясывали эфебы, которым выпало дежурить в ту ночь. Богатые и бедные мальчишки, разгоряченные вином, пронзали копьями небо и вибрировали горлом, подражая чайкам и голубям. Внизу перевернутые в суматохе и толкучке телеги превратили в сцены и прилавки. Из лачуг деревенских беженцев, после начала войны заполнивших коридор между стенами как плесень, продавали вино и закуски. Пробираясь между телегами, прилавками и палатками, Аристофан потерял из вида Алкивиада. Старик с глазами, смотрящими в разные стороны, принял Аристофана за давнего знакомого, повис на шее, отчитал за то, что давно не навещал. На улицах Афин и на агоре метались факелы, играла музыка. Победителей в питейных соревнованиях носили на руках. На каждом перекрестке Алкивиада, Каллия, Гиппоника, Гиппократа окликали, обнимали, бросали в них то цветами, то гнилыми смоквами. Аристофану тоже за шкирку прилетело липкое и мокрое. В доме Алкивиада гостей встретили кифареды. Братья Арифрад и Аригнот, что играли в пьесе Аристофана. Радостные, смешливые, пьяные, они бросились обниматься. В портике среди столов медленно крутились танцовщицы с мечами. В скифских штанах и шапках, с голой грудью изображали экзотический, непонятный бой. На ложах в портике уже сидели мрачно серьезный Фрасибул и Антиох, развлекающийся смешиванием вин. — Когда я служил на «Парале», мы доливали хиосское вино в фасосское, чтобы прогнать усталость. Вино же с Лесбоса, смешанное с вином мидийским, мы использовали, когда сон не шел. А знаешь ли ты, что торговцы в Митилене часто с мехом вина продают пучок колючек? Если эти колючки бросить в чашу вина, то тот, кто выпьет ее, станет в бою бесстрашным, сильным и непобедимым, как Геракл. Аристофан пригубил из протянутого Антиохом кубка, не задумываясь о том, что за коктейль ему подсунули. Гораздо больше его волновали разговоры вокруг фиванского изгнанника Птоиодора. — Клянусь, мои друзья в Сифах готовы в любой момент встать на сторону Афин. — Сифы — приморский город, — сказал Алкивиад. — Напиши своим друзьям письмо, а Антиох под видом торговца его доставит. — В Дельфах твой родственник упомянул, что ты можешь всегда положиться на родню своего зятя в Орхомене. — Сократ глотнул вина. — Мой зять — уважаемый человек. У него много друзей в Орхомене и в близлежащей Фокиде. Свое богатство мой зять нажил, поддерживая своих фокидских друзей в их распрях с соседями. Для этих войн он даже собрал отряд наемников на Пелопоннесе из враждебных спартанцам мессенцев. Если мы обратимся к моему зятю за помощью, за разумную плату он не только предоставит нам своих наемников, но и уговорит своих фокидских друзей поддержать нас. — Я хотел бы с ним встретиться, — сказал Гиппократ, глядя на танцовщиц, срезающих кинжалами друг с друга одежды. — Фрасибул съездит в Орхомен, отвезет письмо Птоиодора и договорится о встрече, — Алкивиад передал миску с медовыми лепешками отцу стратега Гиппократа, Арифронту. Лицом похожий на своего великого брата Перикла, Арифронт во время обсуждений государственных дел молчал как рыба. — Лучше, чтобы наша встреча прошла на территории Фокиды, у фокидских друзей твоего зятя, — Гиппократ кивнул. — Я хотел бы познакомиться с ними и лично убедить их в том, что афиняне умеют быть благодарными и великодушными. — Не вижу причин, по которым мой зять отказался бы от такого выгодного предприятия. — Птоиодор вспотел и покраснел от вина, часто утирал лоб и верхнюю губу. — А с помощью его связей, наемников и фокидских друзей афиняне войдут без боя не только в Орхомену, но и в Херонею. Превратив эти города в свои опорные базы, афиняне легко вернут себе всю Беотию. — Меня тревожит храм Аполлона в Делии. — Сократ окунул сельдерей в мед. — Золота в нем больше, чем в любом другом храме Беотии, — вздохнул Птоиодор. — В случае восстания Сиф, Орхомена и Херонеи, правители Фив, Коронеи и Танагры соберутся в храме Делия обсудить дальнейшие действия. Денег в храме Аполлона хватит на то, чтобы снарядить послов в Спарту и Коринф, а может, и в Лидию, — Сократ посмотрел на Алкивиада. Аристофану показалось, или Алкивиад едва заметно качнул головой. Нет? Ему не удалось склонить персидских друзей Феака на сторону Афин? Исходя из того, что Аристофан слышал на агоре, со времен Потидеи попытка заручиться помощью персов стала для спартанцев и афинян сродни соревнованию. Задача создания прочных связей эллинов с персами усложнилась внутренними распрями в Персии: после смерти царя Артаксеркса его сын Дарий грызся с родней и полководцами. — Значит, надо взять одновременно, в один день, Сифы, Орхомен, Херонею и Делий, — стратег Гиппократ сжал кулаки. — Не позволить беотийцам договориться о совместных действиях, а заодно забрать сокровища из храма. — Каждый, кто бывал в Делии, видел афинские щиты на стенах храма Аполлона. Еще больше щитов и доспехов афинян, убитых беотийцами в битве при Коронее, хранится в сокровищницах храма, — Херефонт повернулся к Алкивиаду, моргнул водянистыми глазами. — От дельфийского жреца я слышал, что в Делии, в святилище, за статуей Аполлона, хранят нагрудники стратега Толмида и всех его гиппархов и таксиархов. Аристофан сглотнул. Битва при Коронее произошла больше двадцати лет назад. Его еще не было на свете, Алкивиаду не исполнилось и трех лет. Беотийцы с помощью Коринфа устроили заговор против владычества афинян в Беотии и изгнали их. Афинский стратег Толмид пытался остановить заговорщиков и защитить афинские позиции в Беотии, но погиб вместе со своими лучшими людьми при Коронее. Одним из его гиппархов — командиров конницы — был отец Алкивиада. — В память о погибших под Коронеей и желая отомстить за своих граждан, казненных в Платеях, афинский народ одобрит поход в Беотию и не пожалеет ради него денег из казны. А если понадобится, ради этого похода народ примет псефизму о сборе экстренного налога — Эйсфоры. — Стратег Гиппократ протянул руки к танцовщице. Девочка с мечом присела, позволяя государственному мужу дотронуться до своей груди, как до ветки винограда, и тут же отпрянула, продолжая танец. — Соблазнительница, — довольно хрюкнул Гиппократ. Аристофан опустошил кубок, приготовленный для него Антиохом. — Я бывал в Сифах, — сказал Антиох. — Давно, когда еще плавал с Демократом. Мы продавали там купленную у керкирских пиратов серебряную посуду. Один раз зимой из-за бури мы застряли в Сифах на два месяца. Благодаря задержке, я познакомился с одной развеселой вдовой. Думаю, она до сих пор живет на второй улице от порта. Буду рад снова с ней повидаться и повеселиться. — Ты плавал с Демократом? — Аристофан пристальней вгляделся в Антиоха. Сколько ему лет? Тридцать? Максимум тридцать пять. Смешлив, болтлив, на море и в дальних землях провел едва ли не больше времени, чем в Афинах. — Четыре года. Был с ним в торговых миссиях и тогда, когда он исполнял триерархии. Наш корабль стоял на правом фланге во флоте Формиона, когда он топил коринфские корабли у Сиботских островов. Самое начало Пелопонесской войны. Керкира, колония Коринфа, в споре с Коринфом обратилась за помощью к афинянам. Какую роль сыграл Демократ в установлении демократии на Керкире? Но волновали Аристофана сейчас не заморские заговоры афинян. Рядом с Алкивиадом он действительно ослеп и поглупел. — Ты познакомился с Алкивиадом, когда служил на корабле Демократа? Антиох фыркнул, глядя на Аристофана поверх кубка вина. — Когда я познакомился с ним, он был мальчишкой. Когда Демократ притащил его на корабль, Алкивиад был так пьян, что не стоял на ногах. А на следующий день он проспался и устроил скандал. Антиох усмехнулся. — Это плавание я запомню на всю жизнь. Благодаря фокусам Алкивиада пятнадцатидневное плавание до Керкиры превратилось в бесконечный праздник Дионисий. Чем бы ни упился Алкивиад в Афинах, протрезвев, он решил прыгнуть в море и добраться до берега вплавь. Когда по приказу Демократа матросы отрезали его от бортов, он вскарабкался на мачту. Кричал, что скорее разобьется о палубу, чем станет подчиняться Демократу. — Антиох хлопнул себя по ляжке и разразился похожим на собачий лай смехом. — Мы едва уговорили его спуститься. После этого некоторое время мальчишка вел себя смирно. Обедал с Демократом на корме, осматривал с ним корабль, но всё время обиженно молчал. А через несколько дней Алкивиад придумал новый фокус и начал крутиться около меня. Я тогда сидел на руле. Ночью по звездам путь сверял. Сначала Алкивиад о звездах спрашивал. Рассказывал сказки, которые слышал от безбожников. Знаешь ведь, что Афины притягивают заезжих умников, не верящих в богов? Однажды я видел, как на агоре жгли чучело безбожника из Клазомен, которого народ обвинил в бесчестии, а он сбежал из города. Дурак, подумал Аристофан, ты столько лет знаешь Алкивиада, а даже не выяснил, что Анаксагор из Клазомен жил с ним в одном доме, был другом его опекуна и за это пострадал. Или, что еще глупее, ты узнал об этом, но забыл, не придал значения, посчитал неважным. — Потрепавшись со мной две ночи о звездах, Алкивиад начал меня соблазнять. Знаешь, как это делают мальчишки? Аристофан отрицательно мотнул головой. — Приходил ко мне на корму, снимал хитон, смазывался маслом, якобы чтобы заняться гимнастикой, вертелся перед глазами, отжимался, наклонялся, приседал и по-разному изгибался. Он и сейчас красив, а когда был мальчишкой… Стоило мужчине на него взглянуть, его охватывали желание и тоска, заполучить мальчишку хотелось, как приз на соревнованиях. Я тоже не устоял. Запал на него. Поверил его обещаниям. Пустил его в свою голову. Возомнил, что мы хотим одного и того же. Вообразил, что, когда я сделаю то, о чем он просит, он будет принадлежать только мне, а его опекун заплатит мне столько денег, что я смогу купить собственный корабль. Он хотел, чтобы я поднял бунт и захватил корабль, Демократа связал или сбросил в море, а его отвез назад в Афины. — И что было потом? — никогда Аристофану не приходилось слышать более интересного сюжета. Он одинаково хорошо сгодился бы для трагедии и комедии. — Мы подплыли к Керкире. Я объяснил Алкивиаду, что сейчас бунтовать невыгодно. Если бунт удастся и мы повернем назад, плавание от Керкиры в Афины долгое, я не смогу удержать власть. Алкивиад обиделся и заявил, что в таком случае он справится без меня и сбежит от Демократа в Керкире. На следующий день они сошли на берег и пробыли в городе десять дней. Я пил, думал о том, что упустил, и переживал о том, что мне никогда не достанется. А через десять дней Демократ вернулся на корабль и привел с собой керкирских аристократов, желающих обратиться с просьбой о помощи к афинскому народу. Алкивиад тоже вернулся. Он не только не сбежал, но теперь ходил за Демократом как на привязи. Не знаю, чем Демократ его опаивал, но только во время обратного плавания в Афины я и команда не могли выспаться из-за шумного мальчишки. Когда Демократ его долбил, толкал и мял, он то скулил как собака, то стонал как шлюха. Он и сейчас такой же шумный в постели? Антиох подмигнул Аристофану, и тот растерялся. Заслушался, выпал из реальности, будто история его не касалась, не ожидал, что его вырвут из зрительного зала и сделают персонажем этой абсурдной пьесы. — Когда вы… Когда ты его… Когда он тебя… — Антиох хихикал, шмыгал носом и хлопал Аристофана по колену. Аристофан лягнул его, перевернул кубок и встретился взглядом с танцовщицей. На разукрашенном белилами лице мелькнуло то ли сочувствие, то ли насмешка. Утром Аристофан клялся себе не напиваться. Теперь от выпивки у него звенело в ушах. Он чувствовал себя одновременно пьяным и трезвым. Способным уследить за каждым словом и жестом в этом зале. У многих гостей он даже мог прочитать мысли. — Однажды афиняне уже спасли Беотию от мидян, — сказал Алкивиад. — Когда Фивы открыли персам ворота и отдали им свои поля и виноградники, афинские воины принесли Беотии свободу. В битве у Платей наши предки совершили подвиг и побили персидское войско, в пять раз превосходящее их числом. В Платеях остались могилы афинян, отдавших свою жизнь за свободу Беотии. Фивы нарушили все человеческие и божественные законы, когда начали злоумышлять против нас, вторглись в дружественные нам Платеи и вместе со спартанцами уничтожили наших союзников платейцев и сожгли могилы наших предков. Во имя наших предков и беотийцев, сражавшихся с ними бок о бок против персов, мы обязаны предложить беотийским городам — Делию, Орхомену, Сифам и Херонее — перейти на нашу сторону. Но если они не захотят, если у беотийцев не хватит смелости, ума и достоинства принять свободу, нам придется их завоевать. Мы не можем позволить беотийцам вредить нам, помогая нашим врагам — Лакедемону и Коринфу — деньгами и воинами. Глядя на Алкивиада, Аристофан понял смысл своего утреннего кошмара. После танцовщиц гостей развлекали певцы, чернокожие акробаты и шуты с несвежими, прокисшими шутками. Перед рассветом Фрасибул исчез. Старик Арифронт заснул, положив руку под щеку. Каллий угощал вином и фруктами танцовщиц, устроив голову на коленях у одной и закинув ноги на бедра другой. Антиох вышел отлить и вернулся вместе с Гиппократом. Увлеченные беседой, они уселись рядом и разделили на двоих одного голубя и один кубок вина. О чем говорить потомственному аристократу с корабельной чернью, пусть он и искусный кормчий, как не о подготовке политического переворота в Беотии? Когда Алкивиад встал, Аристофан пошел за ним. Поднялся на второй этаж, застал его достающим из сундука серебряный гребень и чашу. — Как думаешь, что больше понравится Херефонту? — заметив Аристофана, Алкивиад улыбнулся. — Херефонт, — протянул Аристофан и скривился. — Конечно. Спешишь отблагодарить его за то, что он съездил в Дельфы и повидался с родней Птоиодора? Думаю, тебе не стоит стараться, Херефонт влюблен в Сократа и сделает всё, что тот попросит, без всякой платы. Даром. Алкивиад перестал улыбаться и выпрямился. Выбор подарка он совершил легко — оставил гребень, забрал поблескивающую в первых лучах рассвета чашу. — Ты станешь стратегом? — спросил Аристофан. — Как только тебе исполнится тридцать, ты выдвинешь свою кандидатуру на пост стратега! А заговор в Беотии, если он сработает, будет твоим рекомендательным письмом, Аристофану не хватило воздуха произнести это вслух. — А как иначе? — Алкивиад шагнул к Аристофану. Аристофан отвесил ему звонкую пощечину. Такие пощечины раздавал ему отец за глупость. От неожиданности Алкивиад выронил кубок — серебро зазвенело о доски, внизу раздался смех. Уже в следующий миг Алкивиад доказал, что драться умеет лучше Аристофана. Подставил подножку, вывернул за спину руку, бросил на кровать и навалился сверху. Долгий миг они лежали без движения. Алкивиад молчал и выдыхал тепло Аристофану в ухо. Перед глазами Аристофана прояснилось. Он всхлипнул и забился как рыба в сети. Бил затылком, изворачивался, дергал ногами и царапался. Никогда раньше ему не было так трудно разобраться в своих чувствах. Он ненавидел Афины. Их политиков и стратегов. Ненасытных и жадных, затевающих всё новые и новые войны ради наживы и славы. И одновременно под слоем этой ненависти Аристофан чувствовал обиду и жалость к себе. Он сам не понимал, ненависть или жалость к себе заставили его сцепиться с Алкивиадом. Хотел ли он причинить Алкивиаду боль или ему необходимо было, чтобы Алкивиад крепко сжал его, держал, не отпускал и, как утром, прогнал кошмар? Только утром для этого было достаточно нежных прикосновений и поцелуев, теперь Аристофан требовал настоящей борьбы. Он стиснул зубы и рванулся всем телом. Алкивиад позволил ему перевернуться на спину, но на всякий случай ограничил в движениях, сунув колено между ног. Они смотрели друг на друга, вдыхали дыхание друг друга. Как же Алкивиад красив, когда дерется, напряжен и возбужден. Сколько жизни и чувств отражается в его подвижных чертах. Аристофан плюнул ему в лицо. Алкивиад зажал губами его рот. Показал зубы, поделился кровью из разбитой губы, просунул ладонь под затылок. Аристофан вцепился ему в волосы. Не понимал, тянет на себя или отталкивает. Стиснул коленями его бока, сплел щиколотки на пояснице, потерся членом о его живот, теряясь в ощущениях и освобождаясь от мыслей. Алкивиад отстранился, вгляделся в лицо Аристофана и потянулся к плошке с маслом. Аристофан снова его ударил, хлопнул по щеке, запрещая отворачиваться, отвлекаться. Не нужно масла, не нужно нежностей, выл внутри него ненасытный голодный злой голос. Алкивиад почувствовал, угадал его желания, грубо встряхнул Аристофана и перевернул его на живот. — Нет! — заскулил Аристофан. Впервые с момента, как он набросился на Алкивиада, к Аристофану вернулся голос. — Только не так! Пожалуйста. Я хочу смотреть на тебя. Но давление лишь усилилось. Алкивиад вдавил ладонь Аристофану в плечи, вздернул вверх его бедра и задрал хитон едва ли не на его макушку, обнажая не только ягодицы, но и спину. Не позволял дышать, шевелиться и даже голову повернуть. Втиснулся внутрь, обжигал и растягивал. Не спешил, но и привыкнуть не дал. Заставил почувствовать свой размер, напор и вес. Впечатал себя в Аристофана, подчинил его и окунул в безопасную беспомощность. Аристофан и сам не понимал, с каких пор он стал находить удовлетворение и успокоение в осознании собственной ничтожности. Он ничего не может сделать. Ни с тем, что ему не нравится, ни с тем, что ему нравится. Так нравится, что он скулил как собака, стонал как шлюха, и вскрикивал как голодная чайка. Или что там нес Антиох? Зачем Аристофан думает об этом сейчас? Он повернул голову, мазнул губами по руке Алкивиада и затянул в рот его палец. Алкивиад погладил его щеку изнутри. Отвечая на непрошеную ласку страстью, Аристофан сомкнул челюсти и вонзил зубы в палец Алкивиада. Алкивиад зашипел оглушительно громко. Врезался бедрами в Аристофана, распластал его на кровати и навалился всем весом. Борясь за глоток воздуха, Аристофан разомкнул зубы, распахнул рот. В его щеки тут же впились жесткие пальцы. Сплющили губы, смяли лицо. Алкивиад ускорился, бил глубже, пронзал острее, ломал на части. Аристофан напряг все до единой мышцы, стремясь усилить ощущения. Он кончал бесконечно долго, казалось, вместе со спермой из него уходили не только ярость и чувство беспомощности, но и жизнь. Когда сердцебиение успокоилось, Аристофан был благодарен слабости, с радостью принимал нежность, целовался самозабвенно, до изнеможения, и заснул, спрятав лицо на плече у Алкивиада. Распахнув глаза, Аристофан увидел солнце, зависшее в правом углу окна. Он так много времени провел в спальне Алкивиада, что по положению солнца за окном безошибочно определил, что полдень давно миновал и скоро опять наступит ночь. Алкивиад не спал, но старался не шевелиться и не тревожить Аристофана. Лежа у него на груди, Аристофан не видел его лица, но увидел, как он свободной рукой поправил яйца. Аристофан улыбнулся, выкрутился из объятий, сполз вниз. Лизнул головку и встретился взглядом с Алкивиадом. Он смотрел неправильно, непростительно серьезно и обеспокоенно. Аристофан двинул головой, позволил Алкивиаду скользнуть по языку в горло и почувствовал, как внутри закипает ревность. Сколько бы он ни облизывал член Алкивиада, сколько бы ни заглатывал, давясь и смаргивая слезы, он не мог от нее избавиться. Антиох, Демократ, стонал как шлюха, скулил как собака, обещал себя мне, лег под Демократа, крутилось в голове Аристофана и подстегивало возбуждение. Заполнив его глотку спермой, Алкивиад притянул Аристофана к себе и заглянул ему в глаза. Погладил лоб, причесал пальцами волосы. — Демократ опоил тебя, поэтому ты ему отдался? — спросил Аристофан. Алкивиад моргнул. Не ожидал вопроса. Потом рассмеялся. — Ты говорил с Антиохом? — Да. — Учись делить всё, что он болтает, на два. — Сейчас попробую. — Аристофан закусил губу и с удовольствием отметил, как взгляд Алкивиада метнулся к его рту, потом снова к глазам. — Он сказал, что ты оказался на корабле Демократа без сознания. Когда пришел в себя, был готов добираться вплавь до берега или разбить себе голову, прыгнув с мачты. — Ты видел мачты на триерах? От такого прыжка я максимум сломал бы себе руку или ногу. Кто тебя напоил? Как ты оказался на корабле Демократа? Это была сделка? Заговор? Но ревность Аристофана требовала, чтобы сначала он задал другой вопрос. — Демократ был тебе противен, и ты хотел от него сбежать. Как он заставил тебя лечь под него? — Я уже говолил. — Нет. — Аристофан разозлился и дернулся, но Алкивиад сжал руку в его волосах и не позволил ему отстраниться и сесть. — Ты сравнил его со мной! Это было обидно, — Аристофан сморгнул подступившую к глазам влагу. — Я сказал, что, когда я узнал его, я захотел ему отдаться. — Но на корабле ты хотел от него сбежать! — возмутился Аристофан. — А на Керкире он спас мне жизнь. Аристофан открыл и закрыл рот. Алкивиад отпустил его волосы и начал массировать пальцами макушку. Аристофан рассмеялся. — А потом Демократ повез тебя назад в Афины, и ночами ты не давал своими стонами на корабле всем спать. — Аристофан судорожно вздохнул. Его ослепило пониманием. На месте Алкивиада он вел бы себя точно так же. — Ты знал, что тебе не удастся скрыть вашу связь с Демократом. Знал, что афиняне тебя осудят, обзовут развратником, будут стыдить, позорить, сплетничать. А раз этого не миновать, своими стонами ты хотел доказать всем, что за такое удовольствие не жалко заплатить позором. Не видя ничего, кроме сияния глаз Алкивиада, Аристофан забрался на него, прижался грудью к груди. Гладил волосы, уши и шею, целовал брови, глаза и нос. Вообразил, что понимает Алкивиада лучше всех и опьянел от этих иллюзий. Тебя подставили, загнали в угол, разыграли, опозорили, и ты убедил всех, что сам этого хотел. Что же ты за человек такой? Способен жестко брать и отдаваться без остатка. Не боишься показаться слабым и умеешь слабость выдавать за силу. — Ты слишком поэтичен, — посмеялся над ним Алкивиад. — Время, проведенное за чтением и сочинением пьес, наложило отпечаток на твои суждения. Аристофан провел пальцем по губам Алкивиада, любуясь своим отражением в его зрачках. Если однажды я сочиню пьесу о тебе, я обязательно расскажу в ней, как вчера во время попойки ты составил речь для своего косноязычного, глупого и прямолинейного родственника Гиппократа. Чтобы, выступая перед народным собранием с идеей вторжения в Беотию, этот идиот не вздумал упомянуть экстренный налог Эйсфору и тем самым лишить ваше предприятие поддержки аристократов-богачей.
