Неистовство влюбленных

Кто станет отрицать, что жизнь влюбленного Трудна? Как на войне ему приходится Быть наготове, в вечном напряжении, Быть терпеливым и служить желанию, Творить, спешить, мужаться, быть находчивым И в самом тупике — о доля горькая! Аристид, комедия «Раненый», V–IV в. до н.э.       Вместе с сотнями афинян, достигших восемнадцатилетия и на Апатурии внесенных в списки граждан, Аристофан пришел на рассвете в Ликей.       Он боялся этого дня как эпидемии или нападения спартанцев.       На деревьях распустились почки и появились листья. На присыпанных песком дорожках стадиона и полях для борьбы виднелись следы метлы.       Командиры, щеголяющие блестящими медными доспехами, велели новобранцам раздеться и разогреться бегом. В первых рядах, среди самых дисциплинированных юношей, Аристофан заприметил Перикла. Обычно на праздниках мальчишка вертел головой, оглядывался, проявлял любопытство и настороженность. Сейчас его тонкая шея словно онемела. Перикл смотрел прямо перед собой, и не было никакой возможности подать ему знак, обменяться взглядами, кивнуть или подмигнуть. Это простое действие помогло бы Аристофану избавиться от чувства одиночества. Рядом шептались, хрюкали, посмеивались, кашляли, чихали, трясли яйцами, жмурились, сплевывали. В начале пробежки эфебы бледнели от холода, потом раскраснелись от движений. Красавцы, воспитанные в палестре и привыкшие к кругам стадионов, держались центра дорожки и высоко поднимали колени. Деревенские силачи и ловкачи шатались от центра к краю, сбивались в кучи, поднимали ногами пыль, роготали как гуси, на окрики командиров не обращали внимания. Худышки, низкорослые, толстяки, кривые, хромые и косоглазые на первых кругах сбились в стадо, потом растянулись в собачий хвост. Длинный, облезлый, дрожащий.       Командиры гоняли эфебов до полудня, не позволяли останавливаться, передохнуть, напиться, гоняли под строгое пение флейт, осматривали и обсуждали, как лошадей на аукционе или рабов на рынке. За это время Ликей заполнился мальчишками, учителями, зрителями, болтунами. Старики-бездельники, любившие коротать время в палестре, рассматривая мальчиков и делясь сплетнями, расселись в портике и под платанами, показывали на эфебов пальцами, чмокали губами, вспоминали молодость. Вместе с болтунами пришел архонт. Тот самый, кто дал Каллистрату разрешение на постановку пьесы. От шлюх Пирея Аристофан знал, что последнее время он страдал мужским бессилием. Может, поэтому архонт смотрел на эфебов насупившись, морщился и кривился, когда они произносили клятву. Это была репетиция, эту клятву они повторят на праздник Панафиней в конце лета перед тысячами афинян, метеков и гостей Афин, перед новым архонтом.       — Клянусь никогда не позорить это священное оружие, никогда не покидать своего места в битве. Один или со всеми вместе я буду сражаться за своих богов и свой очаг. Я оставлю после себя свое отечество не уменьшенным, но более могущественным и более крепким. Я буду повиноваться приказаниям. Я буду подчиняться законам, которые примет народ. Я буду сражаться за эти законы один или вместе со всеми. Клянусь защищать виноградники и оливковые деревья Аттики и всё, что включено в наши границы, сражаться за то, чтобы расширить наши границы до того предела, где нет более культуры, до моря и гор.       Аристофана воротило от пафоса, выворачивало от каждого слова. Он лишь открывал рот, тысяча глоток надрывалась рядом и вбивала в него слова клятвы эфебов будто палками.       После пробежки, водопоя и клятвы Аристофан возненавидел многих эфебов. За хвастовство, дурацкую тягу к соревнованиям, желание перещеголять соседа в выносливости, скорости, длине волос, чистотой выбритых ног, шириной плеч, ростом, размером стопы, силой, глупыми шутками. Стоило командирам ослабить поводья, сильные начали задирать слабых, парочка деревенских вызвала городских модников побороться. Вокруг кувыркающихся в песке мгновенно собрались зрители, разбились на группы поддержки, кричали, прыгали, махали руками, знакомились, шутили и снова хвастались. Четверо командиров-таксиархов от пирейских фил влились в молодежное веселье. Бородатые, на руках и бедрах шрамы от многочисленных военных компаний, а от зрелища хорошей драки в палестре раскраснелись, возбудились и заголосили громче неопытных юнцов. Наблюдая за этим стихийным сближением, братанием, Аристофан развлекался, сравнивая происходящее с театральной постановкой. Примитивной, бессюжетной, но удовлетворяющей простейшие потребности народа.       Чем дольше Аристофан разглядывал эфебов, с которыми ему предстояло ближайшие два года делить еду и питье, греться у костров во время ночных дежурств, тереться плечами во время обхода ворот и стен, тем сильнее у него зудела кожа. Весенний день выдался ветреным, после пробежки к обнаженному телу пристали песок, паутина, травинки и листья со всего стадиона. Под мышками и в сгибах локтей Аристофан нашел пару мертвых мушек. Желая смыть с себя пот и грязь, Аристофан направился к купальням. Подростки на другом поле как раз закончили тренировки. У входа в купальни было не протолкнуться от надушенных мелких красавцев в венках, присматривающих за ними рабов-педагогов и охотящихся за мальчишеской красотой поклонников. Вооруженные птичьими клетками, яблоками, розами, мужчины ловили мальчишек в свои сети, как пирейские рыбаки креветок.       Дожидаясь своей очереди у купален, Аристофан увидел Гиппия, посла из Элиды, чемпиона-олимпионика по хвастовству. Что он там говорил на Элевсинском празднике в шатре у Арифронта кроме того, что Алкивиад пригласил его в Афины и предложил ему свое покровительство? Похвалялся, что кроме ораторского искусства овладел множеством других, от сапожного до ювелирного? В Ликее Гиппий щеголял перстнями и поясом из янтаря и лазурита, красным плащом и малиновыми сапожками. Не иначе как и речи свои он сочинял и продумывал, вырезая и полируя камни, раскраивая хитон, валяя шерсть для плаща, натягивая и вымачивая шкуры для сапожек. У обычного человека ни за что не хватило бы времени на все эти разнообразные занятия.       Как и в Олимпии, в Ликее вокруг Гиппия собралось много желающих приобщиться к его мудрости. Как пчелы на цветы, к нему слетелись учителя грамматики и городские сплетники, привлеченные его готовностью отвечать на любые вопросы. Правда, вопросы местных болтунов не отличались изобретательностью. Всё те же знакомые сюжеты из мифов и Гомера, затертые до дыр писателями дифирамбов и трагедий. На первом месте неизменно споры о власти красоты: виновна ли Елена во всеэллинской войне и падении Трои? На втором — вдохновляющее каждого вора и лжеца и неизменно кипящее вокруг Одиссея рассуждение о шаткости границ между подлостью и хитростью. Ведь подлее Одиссея человека в эпосе Гомера не сыскать, а по результатам забега он — герой-победитель, увенчанный венками, прославленный в веках. Следующая тема для околомудрых словесных упражнений и забав перекликалась с современной политической обстановкой и льстила самомнению афинян. Ахейцы, они же дорийцы, они же спартанцы, принесли Элладе много бед: обманом взяли Трою, убили доблестных героев, не пощадили их детей-младенцев, троянских жен превратили в своих рабынь и наложниц. Точно так же их потомки поступили с союзными афинянам Платеями. Предательство и подлость у этого народа в крови. И, наконец, введенные в моду трагедиями Эсхила и Софокла размышления о злоключениях правящих семеек Аргоса и Фив и последовавших за ними гражданских распрях.       Аристофан долго простоял под трубой, подающей холодную воду из источника под горой Ликабет. Пропустил и выбор темы, и большую часть речи Гиппия. Выйдя из купален, он застал Гиппия спорящим с Сократом. Аристофану уже приходилось наблюдать за тем, как Сократ ведет беседу и вьет из собеседников веревки. Теперь он увидел, какой восторг и обожание его уловки вызывают у молодежи. Подростки распахнули рты, эфебы раскраснелись не меньше, чем когда подстрекали приятелей на поле для борьбы.       — Прошу, Гиппий, будь ко мне снисходителен и терпелив. Ведь я не обладаю твоей мудростью и знаниями. Не сердись, если я буду задавать глупые вопросы и переспрашивать. Ведь я это не со зла, а оттого, что искренне хочу понять, — паясничал Сократ на радость собравшимся вокруг мальчишкам. — Вот ты, Гиппий, только что сказал, что считаешь Ахилла более достойным человеком, чем Одиссей. И я никак не возьму в толк, почему так?       Гиппий говорил медленно, с достоинством, цитировал наизусть Гомера, Гесиода, Степсихора и Симонида, только это его не спасло.       — Да бог с ним, с Гомером. — Босой, косматый и неухоженный Сократ напоминал гончую на охоте, так же вытягивал шею, щурился и раздувал ноздри. — Просто разъясни мне своими словами, почему ты считаешь лжеца менее достойным человеком, чем того, кто говорит правду? Нет-нет, прошу, дорогой Гиппий. Умоляю, пощади меня и избавь от длинных речей! Я в них совсем ничего не понимаю. Ведь я человек необразованный, простой и грубый. И если оратор говорит много и длинно, я быстро забываю, с чего он начал свою речь. Нет, не надо мне талдычить о том, что все говорят, о том, что принято и заведено. Если хочешь мне действительно помочь и развеять мое невежество, просто отвечай на мои вопросы, чтобы твоя мудрость — а если бы я сомневался в ней, я бы к тебе не приставал, — стала для меня понятна и доступна.       Учителя грамматики переглянулись. Дряхлые старики нахмурились. Бездельники болтуны откупорили амфору с вином и пустили сосуд по кругу. Перикл-младший и еще с десяток впечатлительных эфебов кивали и шевелили губами, будто повторяли за Сократом каждое слово.       — Вот скажи мне, Гиппий, правду говорят, что ты разбираешься и в арифметике, и в геометрии, и в астрономии?       — Да, это так, — Гиппий пригладил свою удивительную двухцветную растительность на лице: черные усы, белая, седая борода.       — А скажи мне, если бы тебя спросили, сколько будет трижды семьсот, и ты по какой-то причине захотел бы утаить правду, ты сумел бы солгать?       — Конечно.       — А человек, который не знает арифметики, захоти он солгать, мог бы он случайно сказать правду?       — Вероятно, — ахнули вслед за Гиппием мальчишки. Учителя грамматики и гимнастики почесали виски, бороды и животы.       — Значит, выходит, тот, кто искушен в арифметике, способен солгать насчет подсчетов лучше, чем тот, кто в арифметике ничего не смыслит? А тот, кто знает астрономию, способен лучше солгать о звездах, чем тот, кто не знает и может случайно сказать правду? И что касается замеров, тот, кто искушен в геометрии, как бы его ни расспрашивали, какие бы ему вопросы ни задавали, если захочет соврать, всегда будет лгать последовательнее и убедительнее, чем человек, который не понимает, о чем говорит, и которого из-за этого легко поймать на ошибке?       — Это так, Сократ.       — Похоже, Гиппий, так происходит и во всех остальных делах. Человек искушенный способен лгать лучше о том, в чем он искусен, чем невежда.       — Это кажется правдоподобным.       — А скажи мне, Гиппий, считаешь ли ты человека, который быстро бегает, лучшим бегуном, чем тот, который бегает медленно?       Учитель гимнастики, бывший атлет, пузатый и широкоплечий, хохотнул. Улыбки расцвели и на лицах подростков.       — Конечно, тот, кто бегает быстрее, тот лучший бегун, иначе и быть не может.       — А если хороший бегун добровольно побежит медленнее, кого мы назовем лучшим бегуном: того, кто добровольно и намеренно бежит хуже, или того, кто невольно, потому что не способен бежать быстрее?       — Того, кто добровольно бежит медленно.       — А какого стрелка ты назовешь более достойным и искусным, Гиппий? Того, кто умеет метко стрелять, но добровольно не попал в цель, или того, кто не попал невольно, потому что не умеет стрелять?       — Тот стрелок, кто добровольно промахнулся, тот и есть лучший стрелок.       — Так, наверное, и во всем. Врач способен добровольно причинить телу зло, а тот, кто не смыслит во врачебном искусстве, причиняет зло невольно?       — Да.       — Значит, тот, кто причиняет зло добровольно или добровольно совершает что-то постыдное, лучше и достойнее того, кто невольно причиняет зло или совершает постыдное?       — Однако бы чудно это было, Сократ, если бы добровольные злодеи оказались лучшими людьми, чем невольные.       — Но это вытекает из сказанного.       — По-моему, это неверно.       — А я думаю, Гиппий, что и тебе это кажется верным. Ответь мне. Справедливость не есть ли некая способность или знание или то и другое вместе? Ведь необходимо, чтобы она была чем-то?       На опустевшие беговые дорожки выбежал заяц, но никто не обратил на него внимания.       — Да, — Гиппий вздохнул.       — Ну, а если справедливость есть знание, разве более мудрая душа не более справедливая, а более невежественная менее справедливая?       — Думаю, это верно, — Гиппий посмотрел на свои перстни.       — Так ведь душа, более способная и мудрая, как показали наши предыдущие рассуждения, оказывается более способной совершать и то, и другое — и прекрасное, и постыдное — в любом деле. — Голос Сократа стал тихим и вкрадчивым, вынуждая зрителей навострить уши в ожидании кульминации агона.       — Да.       — Следовательно, мой многомудрый Гиппий, тот, кто добровольно грешит и чинит постыдную несправедливость — если только такой человек существует, — будет никем иным, как человеком достойным.       — Трудно мне, Сократ, согласиться с тобою в этом.       — Да я и сам с собой не согласен, Гиппий, но всё же это вытекает из нашего рассуждения. Однако, как я говорил, я блуждаю в этом вопросе вокруг да около и никогда не имею одинакового мнения на этот счет. Правда, для меня и любого обычного человека в такой запутанности нет ничего страшного. Но если и вы, мудрецы, ничего в этом не понимаете, то кто нам, обычным людям, объяснит наши ошибки? — уличая прославленного мудреца в невежестве, Сократ разглядывал зрителей.

***

      Приезжая в Афины, Аристофан всегда много времени проводил на агоре. Собирал новости и слухи, знакомился с людьми. Он привык к тому, что в Афинах полно болтунов разных мастей: странствующие рапсоды, музыканты, поэты, прорицатели, гадатели, фокусники, сумасшедшие и просто бездельники, которые любят коротать жаркое время дня за разговорами. Раньше Аристофан никогда к ним специально не приглядывался и не прислушивался. Гораздо больше осиротевшего мальчишку с Родоса, приплывшего в столицу Афинского морского союза следом за своим оклеветанным, лишенным свободы ксеном, интересовали афинские судьи и чиновники. Его пугало могущество и равнодушие афинян и тревожило, что олицетворявшие несправедливость и жестокость Афин люди при знакомстве каждый по отдельности оказывались добродушными, доверчивыми простаками. Миновал год, Аристофан выиграл Ленеи, влюбился в Алкивиада, и теперь чувство тревоги у него вызывал Сократ.       Во времена своей эфебии Аристофан повсюду на него натыкался. Сократ появлялся в Ликее едва ли не каждый день. Болтал с уважаемыми людьми и мальчишками. С первыми корчил из себя простака, но едва они позволяли втянуть себя в разговор, как хищник загонял в ловушку. Его умение хитро и иронично запутать любого мудреца, общипать перья хвастуну, сбить спесь с зазнайки притягивало к Сократу молодежь как магнитом. Подростки и эфебы ходили за ним стадами, одни робели перед ним, другие, наоборот, затевали между собой споры, чтобы привлечь к себе его внимание, но все жаждали послушать, как Сократ докажет очередному уважаемому человеку, что он ничего не знает, не понимает, не улавливает сути, путается в определениях и понятиях.       Разговоры с мальчишками доставляли Сократу не меньше удовольствия, чем со взрослыми. Он набрасывался на них со всем присущим ему пытливым энтузиазмом и не подслащивал пытку разговорами о своем невежестве, как с людьми старшими и опытными. Скорей, молодых он гонял как жеребят по кругу, снова и снова испытывая их разум на выносливость и изворотливость. Для каждого своего собеседника Сократ умел подобрать нужную наживку. Взрослых и опытных мужей цеплял разговорами об их занятиях, частных и общественных делах, мальчишек ловил на разговоры об их мечтах, будущем и планах на жизнь.

***

      В пасмурный весенний день измученные тренировками эфебы по дороге из Ликея в Афины хрустели луком-пореем и крошили ячменные лепешки, спеша вернуться по домам до темноты.       В тот день Перикл победил в беге на стадию, голову его венчал пышный венок из полевых цветов. Куриная слепота, подснежники и клевер. Сократ и его приятели подошли поздравить мальчика. Херефонта в Ликей с собой Сократ не брал. Здесь его свита обычно состояла из молодых и богатых бездельников, закончивших эфебию, но еще не созревших для государственных дел, и граждан среднего достатка. Крепыши-гоплиты, одного с Сократом возраста, от сорока до пятидесяти. Пробегая мимо них во время тренировок, Аристофан часто слышал, как они рассуждают о ведении хозяйства и воспитании жен и детей. Нередко Сократа сопровождали в Ликее посредственные актеры и поэты.       За десять дней эфебии Аристофан не нашел ни одной причины для сближения с ровесниками. Оберегая свою мнимую и уязвимую независимость, возвращаясь в Афины, он держался на пять шагов в стороне от дороги. Бредя по высоким сорнякам, слышал, как от похвал ловкости и силе Перикла Сократ перешел к вопросам.       — И чего же ты хочешь добиться в жизни, Перикл? Прежде всего, наверное, как и все, мечтаешь стать счастливым? Надеюсь, у тебя это получится. Если только ты не считаешь, что здоровье, красота, богатство и слава приносят человеку счастье.       Перикл мотнул головой, как лошадь под тугой уздой. Венок соскользнул мальчишке на лоб. Сократ заботливо его поправил. Точно так же жрецы поправляют венки на рогах быков перед Гекатомбой — жертвоприношением ста быков во время панафинейского праздника в первый месяц года.       — Нет, именно здоровье, красоту, богатство и славу я считаю важными и обязательными составляющими счастья.       — Как же так? Разве ты не знаешь, что здоровье может стать причиной зла? — посмеялся над Периклом Сократ. — Кого ты назовешь более счастливым: того, кто был здоров, отправился на несправедливую войну и погиб в ней, или того, кто по причине болезни остался дома и уцелел?       Перикл нахмурился.       — Ну, уж богатых людей точно нельзя назвать счастливыми, потому что у них всегда много завистников и врагов.       Перикл опустил взгляд.       — Да и красивым людям их красота зачастую приносит больше неприятностей, чем счастья. Из-за своей красоты красивые мальчики часто становятся добычей мужчин, которые развращают их. Нет, Перикл, если хочешь назвать мне качество, которое может сделать человека счастливым, подумай лучше.       — Мудрость? — Перикл вынул ромашку из своего венка и принялся обрывать ей лепестки. — Мудрость способна сделать человека счастливым.       — Может быть. — Сократ прикрыл один глаз, будто целился. — Хотя нет, не думаю. Вспомни Дедала. Из-за его мудрости Минос превратил его в раба. Из-за мудрости Дедала погиб его сын. Вспомни Паламеда, если бы он не был мудр, он бы не разоблачил обман Одиссея, когда тот, не желая отправляться на войну, прикинулся сумасшедшим. А если бы Паламед не перешел дорогу Одиссею, он остался бы жив. Получается, и здоровье, и красота, и богатство, и мудрость могут одинаково быть и причиной зла, и причиной добра.

***

      Эвтидем, юноша с бровями вразлет, маленькими ушками и золотым пушком на золотой коже, унаследовал от своего отца, учителя грамматики, высокомерные, поучительные интонации и часто корчил из себя перед эфебами взрослого и рассудительного. Аристофан догадывался, что Эвтидем и сам не замечал своего снобизма.       Когда Эвтидем попался на вертел Сократу, многим понравилось смотреть, как он трепыхается.       — Я слышал, что у твоего отца прекрасная библиотека, Эвтидем. Наверное, ты много читаешь?       — Да, это так.       — А зачем ты читаешь? Наверное, потому что хочешь чему-то научиться?       — Именно так. Хочу научиться.       — Чему же? Может, игре на флейте?       Эвтидем нахмурился. Эфеб, которому он недавно втолковывал, что грязь с тела лучше счищать, ведя скребок снизу вверх, а не наоборот, расхохотался.       — Нет, не игре на флейте.       — Может, ты читаешь для того, чтобы научиться верховой езде? — Сократ смягчил слова ласковой улыбкой.       — Нет, и не для этого.       — Может, тогда для того, чтобы понять, как тебе стать достойным человеком и приносить пользу городу?       — Клянусь, именно для этого, — ухватился за спасательную соломинку Эвтидем.       — И что, научили тебя книги тому, как заботиться о городе и сделать жизнь наших граждан лучше?       Ища ответ, Эвтидем оглядел товарищей. Смотрел при этом не в лица, а на животы и пояса хитонов.       — Наверное, ты думаешь, что городу пойдет на пользу, если граждане будут чаще совершать справедливые дела, чем несправедливые? — подсказал Сократ.       — Да, так и думаю.       — И какие же дела ты бы отнес к справедливым, а какие к несправедливым?       — Прежде всего то, что запрещено законом, я отношу к несправедливым и плохим. Воровство, убийство, прорытие стен и увод свободных в рабство. А еще обман и нарушение клятв.       — Хорошо ты это сказал, Эвтидем. Думаю, все с тобой согласятся, — громко объявил Сократ, вынуждая эфебов кивать, стариков — трясти посохами, а бездельников — скорее сглатывать вино и фрукты, чтобы выразить согласие веселым нестройным криком. — Значит, по-твоему, чтобы улучшить город, надо, чтобы все его жители перестали совершать несправедливые поступки?       — Я так думаю, — одушевился от похвалы Эвтидем.       — Но, милый мой красавец Эвтидем, скажи мне, а если стратег будет врать неприятелю, его поступок ты тоже назовешь несправедливым?       — Нет.       — А если стратег, завоевав город врага, превратит всех его жителей в рабов, это ты тоже назовешь несправедливым?       — Нет, не назову.       — Ну, тогда у нас получается, что одни и те же действия могут быть справедливыми или несправедливыми? Наверное, имеет значение, кто и по отношению к кому эти действия совершает?       — Конечно, я имел в виду, что нельзя обманывать, предавать и обворовывать друзей. А обманывать и предавать врагов очень даже можно и хорошо.       — Но, дорогой мой Эвтидем с сияющими щечками, скажи мне, если твой друг решил броситься на меч, а ты обманом отобрал у него меч, — это, по-твоему, хорошо или плохо?       — Это хорошо.       — А если больной отказывается пить лекарство, а врач обманом заставил его выпить и спас ему жизнь, врач поступил плохо или хорошо?       — Хорошо.       — Значит, и обман друзей может быть хорошим и достойным поступком. Выходит, твои книги совсем не помогли тебе разобраться в том, что такое справедливость, добро и зло.       За первый месяц своей эфебии Аристофан наслушался достаточно сократовских диалогов, чтобы понять их логику. Сократ любил споры и лицедейство, любил удивлять зрителей и смотреть собеседнику в глаза. Ничто не заводило и не распаляло Сократа так сильно, как чужая самоуверенность. Он брал ее приступом и не гнушался никакими способами и средствами, чтобы расшатать стены этой самоуверенности и сбить человека с толку. Он искренне наслаждался волнением, растерянностью и возмущением своих оппонентов. Испытывал их темперамент и ум. Состязался с ними. Высмеивал тех, кто, терпя поражение в словесном поединке, хватался за палку. При этом не боялся сам стать посмешищем. Дважды Аристофан видел, как особенно обидчивые торговцы на агоре набрасывались на Сократа с кулаками. И оба раза он ни капли не смутился и не растерял своей иронии, когда ему набили шишку и опрокинули в лужу.       Любой разговор он сводил к разговору о справедливости, добре и зле. Цеплялся к словам. Расчленял и дробил понятия. Язык эллинов казался ему прекрасным изобретением. Но одновременно представлялся лабиринтом, полным миражей. Во всем привычном Сократ находил противоречия. Он говорил, что ищет истину, но отказывался слушать общепризнанных учителей. На его пути к истине всё Сократу было не то и не так. И несмотря на эти противоречия и сомнения, ничто не вызывало у Сократа большего раздражения, чем ставшее модным расхожее утверждение, что истину, добро и зло познать невозможно. Едва услышав, как кто-то рассуждает о том, что добро и зло — понятия относительные и зависят от точки зрения, Сократ забрасывал умника дротиками вопросов. Может, ты и существование плохих людей отрицаешь? Никогда не встречал людей прекрасных и благородных? А если встречал, то как же, зная, что существуют люди порочные и благородные, прекрасные и дурные, ты утверждаешь, что не существует добра и зла?       Отказываясь признавать истину непознаваемой, Сократ считал, что истине нельзя научиться.       Чем больше Аристофан слушал сократовскую болтовню, тем крепче убеждался, что Сократ склонен превращать познание в мистерию. В его системе ценностей истина, знание о добре и зле были таинствами. Познать эти тайны можно, только пройдя через множество испытаний, пережив горе, прикоснувшись к радости, отведав страдания и поддавшись соблазну удовольствий.       Сократ часто сравнивал познание добра и зла с обрядами посвящения Элевсинских мистерий, с плясками жрецов-корибантов вокруг неофитов культа Кибелы, с неистовыми оргиями Орфея и Диониса.

***

      Когда Сократ очередной раз сказал в шутку, что позволит себя сварить в кипятке, готов пройти любые испытания, умереть и воскреснуть, лишь бы стать лучше, Аристофан лежал на песке, не в силах после изнурительной тренировки добраться до купален. То ли от жажды, то ли от упоминаний Элевсинских мистерий язык Аристофана прилип к нёбу. Он вспомнил вкус и вязкость кикеона в доме Пулитиона и последовавшие за глотком кикеона кошмары. Можно ли назвать испытанием, когда твои собственные страхи терзают тебя, как кровожадные Эринии?

***

      Если и было в мире сократовских слов-миражей, шатких авторитетов и постоянных противоречий что-то, в чем ему никогда не приходилось сомневаться, — так это восхищение и счастье, которые он испытывал, любуясь прекрасными юношами. Сколько я себя помню, признавался Сократ, я всегда был в кого-то влюблен.       С кем бы Сократ ни беседовал, он никогда не забывал делать комплименты красивым мальчикам.       В день, когда эфебы состязались в поднятии тяжестей, Сократ заигрывал с Клинием, мелким вихрастым племянником Алкивиада. Сравнил Клиния с Горгоной — мужчинам достаточно посмотреть в его глаза, и они мгновенно застывают камнем, позабыв, о чем говорили и куда шли.       Когда Аристофан на тренировке по борьбе получил по яйцам, Сократ в шутку сочувствовал мужчинам, которых поцелует красивый мальчик Автолик, предсказывая, что поцелуй Автолика, как укус скорпиона, парализует волю мужчин.       Аристофана эти вездесущие любовные игры раздражали не меньше, чем бессмысленная муштра эфебов. Он сидел на земле обнаженный, грязный и уставший. Сократ развалился на скамейке в портике, подался вперед и пристроил локти на толстых, разведенных в стороны бедрах, укрытых потрепанным плащом. По левую руку от Сократа выпивали старики — завсегдатаи Ликея. По правую — свита Сократа, учителя грамматики, молодежь и несколько иноземцев. Любопытные подростки соблюдали дистанцию, не подходили близко, чтобы не показаться навязчивыми, не отходили далеко, чтобы не пропустить, как Сократ выставляет очередного умудренного жизнью мужа несмышленым ребенком.       Восхитившись красотой Автолика — красавцу едва ли исполнилось десять, — Сократ вернулся к спору с молодым человеком из своей свиты. Уже не эфеб, еще не государственный муж. Аристофан не слышал всей их беседы, но по знакомым вопросам Сократа, предполагающим узкий коридор из ответов «да» и «нет», быстро раскусил ее логику. Речь шла о должности стратега — вершине амбиций афинских аристократов. В чем главная обязанность стратега? Какие знания ему необходимы? Где этим знаниям можно научиться? Оказывается, в «Орхестре» на агоре наряду с трактатами философов и пьесами продавались трактаты об осадных сооружениях, военной тактике, верховой езде и уходу за лошадьми. А еще книги с описанием островов и суши, заливов и береговой линии, полисов и окружающих их рек и гор — все эти сведения пригодятся стратегу, когда он будет готовить военный поход. Аристофан и не подозревал, что в городе завелись заезжие учителя военной тактики. Юный собеседник Сократа загибал пальцы, перечисляя их премудрости. Сократ с привычным скептицизмом спросил, учат ли они своих учеников как управлять людьми. Как — не учат? Ведь на войне однодневной битве предшествуют месяцы переходов и годы осады? Бесспорно, для стратега очень важно знать, где, на какой местности и в каком порядке выстроить войско, но большую часть своего времени стратегу приходится заботиться о своих командирах, следить, чтобы не возникло между ними вражды, поддерживать дисциплину среди рядовых воинов, руководить строительными работами, заботиться о лагере, всадниках, лошадях, триерах, снастях и снабжении. Научил ли вас этому ваш учитель военной тактики, спросил Сократ. Или, может, тому, кто собирается стать стратегом, следует учиться у успешного хорега?       — Скажешь тоже, Сократ, — удивился юнец. — Ведь исполнять хорегию и вести войну — это разные занятия.       — Разве для того, чтобы одержать победу с хором, как и на войне, не нужно честолюбие?       — Да, нужно.       — А разве хорегу и стратегу не приходится руководить людьми?       — Приходится.       — Не потому ли хорег одерживает победы, что сумел воодушевить хоревтов, найти хорошего учителя для обучения хора и выбрать ему подходящих помощников-музыкантов?       — Думаю, именно поэтому.       — Значит, и руководя войском, такой человек сможет вдохновить воинов, найти лучших командиров для пехоты и поставить самых способных всадников во главе конницы. — Большим и указательным пальцами правой руки Сократ зажал основание большого пальца левой руки. Надавил на костяшку и потянул, будто вынимая кость из сустава.       Точно так же иногда делал Алкивиад. Он научился этому жесту у Сократа? Или Сократ перенял эту привычку у Алкивиада, подолгу за ним наблюдая и разговаривая с ним?

***

      Кроме тупиц, что приходили с Сократом в Ликей, Аристофан видел и других его приятелей. Дежуря днем на ступенях Пританея, он заметил, что Сократ подолгу засиживается на лавочках перед мастерскими ремесленников. С ними он тоже спорил о добре и зле или искал знания другого рода? Каждый день услугами сапожников, оружейников, скульпторов и художников пользуются десятки людей. Бедные, богатые, афиняне и иностранцы. Разве мог человек, который считал истину знанием, пренебрегать знаниями о людях?       Кроме льстецов и ремесленников были у Сократа другие друзья. Во время морского прилива, когда море почти поглотило скалы, стерегущие вход в гавань Зея, Аристофан с десятком других эфебов дежурил у пирейского портика с зерном. Пока эфебы жгли костры, пели песни, ловили и жарили ящериц, на веранде таверны напротив Сократ совершал вместе с друзьями возлияния Дионису. От нечего делать и не желая общаться с эфебами, Аристофан присел на ступени таверны и прислушался к разговору Сократа и его компании. На этот раз критиковали Сократа. Его метод аналогий, его привычку разбирать, расчленять и разрывать на ошметки любое высказывание, пока оно не утратит всякий смысл. И кто критиковал! Девица, нарядная и густо набеленная. Так это выглядело со стороны. Однако Аристофан наблюдал за ними всю ночь и раскусил обман. Девицу с подведенными сурьмой глазами Сократ называл Евклидом. Поправляя складки своего шафранового платьица, Евклид хвастался, что нарядился в женские одежды ради того, чтобы пройти незамеченным из Мегар в Афины и послушать мудрые разговоры Сократа. Только он лукавил, оправдывая маскарад политикой. Дело было вовсе не в том, что афиняне запретили мегарцами появляться в городе. Все знали: эти запреты касались торговцев. Сказ о путешествующей в одиночестве из Мегар в Афины женщине был еще нелепее. После начала войны по дорогам Аттики рыскали разбойничьи банды беглых рабов, афинских, спартанских, беотийских и коринфских, одинокая женщина никогда не добралась бы пешком из Мегар в Афины. Нет, шафрановое платьице и сандалии Евклида были слишком чистыми для долгого путешествия. А кожа слишком обильно смазанной белилами и ароматными маслами. Аристофан был уверен: этому чудаку просто нравилось наряжаться женщиной.       Второй приятель Сократа называл себя его учеником, хоть Сократ и отнекивался, и твердил, что у него нет и быть не может учеников. Звали здоровяка-недоученика Антисфен. Он одевался в рванье и похвалялся тем, что был сыном афинянина и рабыни. В силу своего происхождения Антисфен, хоть и достиг тридцатилетнего возраста и унаследовал от отца немалое состояние, не имел права заниматься государственными делами. Видно, его бесправие тревожило Антисфена больше, чем он хотел показывать, потому что он постоянно спорил с Сократом о свободе. Возможна ли свобода? Или человек всегда обречен зависеть от общества, мнения окружающих, собственных потребностей и страстей? Антисфен и Сократ сходились в своем презрении к мнению окружающих. Толпа переменчива и капризна, часто она достойных людей считает сумасшедшими и, наоборот, дурных людей — возвышает. Антисфен и Сократ соглашались в том, что добровольными ограничениями человек может снизить свои потребности и стать вполне счастливым, довольствуясь малым. Одним плащом на все времена года, простой едой без приправ, водой без примеси вина. Такой аскет всегда свободнее богача, одержимого жаждой увеличить свое богатство и дни и ночи выискивающего способы для обогащения. Оба, и Антисфен, и Сократ, опасались страстей и рабства, в которое они ввергают людей. Будь то любовь к еде, выпивке или прекрасному телу. Одновременно оба признавали, что нет ничего интереснее и забавнее, чем наблюдать за человеком, охваченным страстями.       И только в одном Сократ и его не-ученик Антисфен расходились. Лишенный гражданских прав, Антисфен предпочитал думать, что истинно свободным может стать только тот человек, который не подчиняется ни одному государству. Он считал, что единственный способ сохранить свободу — это везде оставаться чужаком, переезжать с места на место и ни в одном полисе не задерживаться надолго. Как же так, возмущался Сократ, ведь повсюду в мире сильные правят слабыми, в любом полисе к иноземцам относятся с подозрением, чужеземцев грабят и всячески обижают, потому что у них нет друзей, которые могли бы за них заступиться. Нет, истинно свободным Сократ считал лишь того человека, который не только свободен от страстей, от мнения толпы и довольствуется малым, но и не позволяет править собой людям хуже, чем он сам.       Под утро Антисфен уснул на своем ложе. Евклид, смешно подвязав платье и пошатываясь, пошел собирать устриц и ловить с гребцами угрей. Сократ умылся, сделал зарядку и бодро направился в Ликей.

***

      Где-то после Ленея в перерывах между постельными играми Алкивиад несколько раз предлагал Аристофану заказать для него доспехи. Нахваливал знакомых копейщиков и панцирщиков, расписывал оперение шлема, как радугу. Советовал украсить чеканкой наручи. Придумывал изображение для щита, яркое, забавное и глубоко личное. Готов был украсить щит Аристофана золотом и серебром.       Когда Аристофан наотрез отказался, Алкивиад воспринял его отказ с практичностью ремесленника: настоял на том, чтобы доспехи отца Аристофана вычистили, снабдили новыми кожаными ремнями, подтянули и выгнули под тонкие руки-ноги Аристофана.       Единственное, о чем сожалел Аристофан в день, когда эфебам велели принести доспехи, — что никакая полировка и чистка не могли сделать его доспехи легче. Накануне ночью прошел дождь. Пристегивая панцирь и глядя в лужу, Аристофан чувствовал, будто к шее ему привязали корабельный якорь.       Мальчишки в палестре прервали занятия с учителями и прибежали поглазеть на эфебов в полном вооружении.       Купаясь в лучах внимания, юнцы с пушком на щеках пересказывали несвежие военные байки, хвастали подвигами отцов, султанами на шлемах, чеканкой на панцирях, гербами на щитах, богатством, происхождением, знакомствами. Богачи вроде Перикла могли позволить сделать себе доспехи на заказ. Большинство, как Аристофан, притащили старые доспехи отца, дяди или бездетного соседа. А то и части доспехов: наколенники отца, нагрудник соседа, шлем дяди или мужа сестры, щит деда матери. У некоторых медные панцири были такими помятыми и поцарапанными, что, чисти их или не чисти, их поверхность никогда не заблестит.       Аристофан и сам не отдавал себе отчета, когда начал насмехаться над хвастовством мальчишек вокруг. Сначала про себя, потом вслух.       — Эти перья для султана мой отец привез из Ливии… — сказал эфеб с торчащими ушами. — Хранил в резной шкатулке зимой, летом проветривал, на видном месте в доме держал, гостям показывал.       — Лучше бы веники из них сделал и со столов перед попойкой ими пыль сметал, — буркнул Аристофан.       — Этот шлем мой отец носил, когда сражался в Египте.       — Лучше бы отдал его египетским жрецам, чтобы слабительное в нем размешивали, — Аристофан встретился взглядом с эфебом рядом. Длинные волосы, красиво, как у взрослого, очерченные мышцы на плечах, руках и бедрах. Подумать страшно, сколько времени и труда вложили в это красивое тело учителя гимнастики и сколько денег стоило это образование и муштра родителям мальчишки. А вот на учителей философии родители явно поскупились, раз их прекрасный телом, но безмозглый сынок рассуждает о красивой смерти в бою.       Насмешки Аристофана становились всё громче и злее. Словно он хотел ими укротить всеобщее возбуждение и усмирить фантазию юнцов, вообразивших себя мифическими героями, победителями и триумфаторами.       — Этот панцирь стоил десять мин, взгляни на чеканку, — мальчишка с огромными глазами гладил сову нагрудника, как любовницу или любовника.       — Из него получился бы отличный стульчак. Положил на камни, опорожнился через дырочку, а через другую просунул руку и подтер задницу круглым камушком.       Кто-то толкнул Аристофана в плечо. Мальчишка с длинными волосами, обладатель легендарного султана из ливийских перьев, врезал в челюсть. Командир в блестящем панцире подошел ближе, упер руки в бока и не стал вмешиваться. Мальчишки галдели, как голодные птицы, скакали, как волки, толкались, как коровы, и лягались, как кони. Метили Аристофану под панцирь в бедра, задницу. Пару раз взмахнув кулаками и никого не достав, Аристофан рухнул на колени. Он никогда не был выносливым, а в тяжелом панцире стал неповоротливым, как черепаха. Аристофан получил в нос, сглотнул кровь и завалился лицом в песок. Ухватился за тонкую щиколотку, но не сумел опрокинуть крепко стоявшего ногами на земле эфеба с ливийскими перьями. А может, это был вовсе не он. Может, это совсем другой эфеб скакал перед лицом Аристофана, бросал песок в глаза и старался пнуть в голову. Аристофан видел перед собой только ноги. Травинка между пальцев, ухоженные ногти, тонкие вены, длинные щиколотки, острые колени. Когда кто-то из эфебов прыгнул Аристофану на спину, зрение и вовсе пропало. Стало темно, как в подземелье. Аристофан не успел потерять сознания, тяжесть со спины исчезла, воздух снова хлынул в легкие. Аристофан увидел над собой мятые, оплывшие жиром колени командира. Эфебы расступились и оставили побежденного наглеца в покое. Звеня доспехами, тяжело топая, глупо пересмеиваясь, юнцы побежали по кругу. Для Аристофана же тренировка свелась к тому, чтобы перевернуть и поднять с земли себя и весящий как треножник на Дионисиях панцирь.       Расстегнув ремни, Аристофан подошел к фонтану. Прежде чем тащиться из Ликея в Афины, окунул голову в холодную воду, надеясь остановить кровотечение из носа. Вокруг задрожали красные водовороты, рассеялись, растворились, окрасили воду в розовый. Вынырнув, чтобы сделать глоток воздуха, Аристофан встретился взглядом с Сократом. Он принес вино и предложил Аристофану утереться своим плащом.       — Нет, спасибо, я вижу на нем пятна прошлогодней грязи, — фыркнул Аристофан, но от вина не отказался.       Сократ присел рядом, вытянул мускулистые ноги. Некоторое время они вместе смотрели на бегающих трусцой эфебов. Шутки закончились, мальчишки задыхались и постанывали, сгибаясь и шатаясь под весом доспехов.       — Ты знаешь, что высечено на дверях храма Аполлона в Дельфах?       — Неужели Херефонт нацарапал там: «Сократ умнее всех»? — Вино было крепким и холодным, будто амфору держали в источнике под горой и недавно достали.       Сократ посмеялся, почесался.       — Нет. На дверях храма Аполлона Дельфийского высечено: «Познай себя».       Аристофан с удовольствием заметил, как споткнулся эфеб с ливийскими перьями. Бегущие за ним товарищи не смогли остановиться, налетели ему на спину, повалились на землю вместе с ним. Образовалась куча.       — Как ты думаешь, кто знает себя: тот ли, кто знает только свое имя, или тот, кто узнал свои способности и слабости?       — Я себя знаю, — скрипнул зубами Аристофан.       — Если так, почему же ты тогда несчастен?       Аристофан рассмеялся. Оказывается, не только он наблюдал за Сократом, но и Сократ присматривался к нему.       — Перестань ощупывать меня, как жертвенную голубку. — Аристофан встал на ноги и со второй попытки взвалил доспехи на плечо.       — У голубки на костях мяса побольше будет, чем у тебя, — посмеялся Сократ, пристраиваясь рядом и шагая в ногу с ним. — Зато в отличие от голубки у тебя есть ум. Удивительно подвижный и проницательный, судя по твоим стихам.       Аристофан хотел огрызнуться, сказать: со мной твои фокусы не пройдут, я уже слышал похожую песню в твоем исполнении, но у него внезапно потемнело перед глазами. Видно, голове его досталось больше, чем он думал. Пришлось схватиться за дерево, закрыть глаза и восстанавливать дыхание. Сократ заботливо поддержал Аристофана за талию и попытался вынуть из его рук тяжелые доспехи.       — Нет, я сам. Просто отстань от меня.       — Ты переоцениваешь свою выносливость, Аристофан. Человек, который не знает себя, всегда несчастен. Он не знает, чего хочет, не понимает, в какой заботе нуждается и какой любви ищет.       Аристофан остановился и уставился на Сократа. Широкий низкий сморщенный лоб. Нос-петрушка со вздернутыми ноздрями. Выпученные, как у рыбы, глаза.       — Тот, кто не знает себя, не способен понять других людей. Их желания, нужды, способности. А не понимая их, в силу своих заблуждений будет им вредить.       Аристофан и правда не умел о себе позаботиться, если не смог предвидеть этот разговор и подготовиться к нему. Он стоял перед Сократом и хватал ртом воздух, слушая, как в ушах всё сильнее шумит кровь. Еще немного, и этот шум поглотит все другие звуки: шорохи, шелест, голоса.

***

      Когда Аристофан вернулся в дом Алкивиада, двор был переполнен. Алкивиад, его приятели и родня по отцовской линии только что вернулись с конного аукциона в Пирее. Делились впечатлениями, утоляли жажду вином, приплясывая вокруг двух длинноногих фессалийских жеребцов, пересказывали конные байки; перебивая друг друга, делились советами по воспитанию, вспоминали лекарей, изготовителей уздечек, мастеров. Из радостных криков Аристофан понял, что за бескрылых фессалийских пегасов Алкивиаду пришлось торговаться и с Никием и выложить большую сумму.       Алкивиад, в длинном плаще, с сияющими глазами и быстрыми от возбуждения жестами, втолковывал одному из бедно одетых, гладко выбритых мужчин, как добраться до его конюшен в Алопеке. Заметив избитое лицо Аристофана, Алкивиад на миг запнулся, потом продолжил рассказ спокойнее:       — Отправишься завтра на рассвете, я дам тебе в сопровождение своего скифа, скажешь моему управляющему, что я приеду через три дня, а до моего приезда ты будешь заниматься выездкой. Проверишь, на что способны эти красавцы и не соврал ли торговец, когда сказал, что они никогда не ходили в упряжке.       Низкорослый мужчина напротив Алкивиада кивал, показывал зубы и потирал руки.       Из-за своей эфебии Аристофан забыл, что Алкивиад собирается участвовать в конной гонке с факелами в честь фракийской богини-охотницы Бендиды. Ее праздники, Бендидии, ввели в Афинах несколько лет назад, когда афиняне заключили союз с фракийским царем Ситалком. Фракийская богиня обзавелась собственным маленьким храмом на Лаврентийском мысе и алтарем в Пирее на холме Мунихии, неподалеку от храма Артемиды, на которую была так похожа, и многие афиняне считали новый праздник еще одним праздником Артемиды. Народные гуляния должны были растянуться на два дня. Скачка с факелами начнется в Лаврентине, когда в небе появятся звезды, и закончится в Афинах. Несколько сотен всадников помчатся наперегонки по скалистым берегам и заполненным разбойниками полям Аттики, неся над головой факелы. Победитель получит в награду пифос вина и амфору с оливковым маслом ростом с человека.       Стараясь не привлекать к себе внимания гостей и не портить Алкивиаду вечер, Аристофан обогнул двор и укрылся на половине рабов. Опустил лицо в колодец и уселся у печи. Ее недавно топили, сверху стояла миска с прикрытыми тряпицей остывающими лепешками. Аристофан не ел со вчерашнего вечера. Но был слишком разбит и подавлен, чтобы протянуть руку и достать лепешку. Он прикрыл глаза. Не успел он успокоить дыхание, как рядом захлопотала кухарка. Всунула Аристофану в руки кубок вина и лепешку с изюмом и сыром.       — К синякам бы мясо приложить, — заворковала рабыня.       — К воронам мясо. — Аристофан понял, что восстановить дыхание у него не получается из-за разбитого носа. То ли хрящ сместился, то ли кровь засохла и не пропускала воздух.       — Нет, не к волонам. Лина, неси мясо, — Алкивиад присел рядом с Аристофаном и подцепил пальцами его подбородок.       Всмотрелся в синяки, вправил нос. Сел и удерживал голову Аристофана на своем плече, пока возобновившееся кровотечение из носа не прекратилось.       Алкивиад ни о чем не спросил, но на следующий день приставил присматривать за Аристофаном своего скифа. Унизительно, постыдно, как за ребенком.       А еще через день в Ликей заявился Ламах. Тот самый Ламах, которого Аристофан высмеял в своей комедии, тот самый Ламах, который хотел огреть его посохом после представления на Ленеях. Теперь Ламах, старый, утопающий в долгах аристократ, прославившийся своими военными подвигами и с десяток раз занимавший пост стратега, подозвал Аристофана к себе, на глазах ликейских зевак, эфебов и их командиров угостил вином и вспомнил с ним, как со старым другом, гулянку в доме Алкивиада. В тот же день муштрующие эфебов командиры взяли в привычку по поводу и без похлопывать Аристофана по плечу. Когда пришло время возвращаться в Афины, сразу несколько эфебов попытались навязать ему свое общество. Аристофан злился и дразнил себя мыслью, что Алкивиад сделал всё, чтобы никто не смог его упрекнуть, что за своими любовниками он ухаживает хуже, чем за своими конями.

***

      Вечером Акрополь отбрасывал на город длинную густую тень. Пропилеи — парадные ворота днем радовали глаз разнообразием ярких красок, в темноте подавляли высотой колонн и протяженностью коридора. Болтливые эфебы вокруг Аристофана перестали хвастаться и спорить и выпятили грудь. Не иначе как прониклись торжественностью момента и испытали легкое головокружение от осознания, что сегодня ночью им предстоит охранять сердце Афин. Древнюю крепость, в которой жили первые цари Афин. Древнюю крепость, которую защищали от персов-захватчиков самые смелые и отчаянные афиняне. По мнению Аристофана — старые упертые бараны, бессмысленную смерть которых молва превратила в великий подвиг. С захвата крепости на Акрополе начинали свое восхождение к тирании самые дерзкие и тщеславные из афинян. Правда, из всех дерзнувших стать тираном удалось только одному — Писистрату. Остальные неудачники, мечтавшие о тирании, тут же на Акрополе и умерли. Да и тираном Писистрат был, как говорят в народе, мягким и кротким.       А еще на Акрополе хранилась главная святыня Афин — Палладий, древняя статуя Афины с невыразительными, нечеткими чертами лица и фигуры. На летние праздники афиняне купали ее и наряжали в новый шафрановый пеплос. Иностранцы же со всех концов Ойкумены ехали в Афины посмотреть на статуи Афины, созданные Фидием. Грозная Афина Победительница с сияющим копьем. В туманную погоду блеск его наконечника указывает путь морякам, приближающимся к Аттике. Афина Дева и ее храм. С начала войны вошло в моду вглядываться в изображения на щите Афины Девы и пытаться разгадать его тайну. Действительно ли Фидий посмел изобразить Перикла в образе Тесея на щите богини? Похож ли старик, замахивающийся дубинкой на амазонок, на скульптора Фидия? Около храма Афины Девы днем всегда можно было встретить безумца, который кричал, что и эпидемия, постигшая Афины, и разорение полей Аттики спартанцами — это кара богов за то, что Фидий посмел украсить статую бога изображением своим и своего покровителя.       — Эй! Вы слышите? — Аристофан толкнул камень ногой. Окликнул эфебов и увидел отражение света факелов в десятке глаз. — Может, мы разбудили змею, которая живет под храмом Афины, и теперь она выползла на ночную охоту? Я слышал, она такая большая, что может проглотить человека целиком. Если попадешь к ней в желудок, будешь медленно задыхаться, пока ядовитые соки смывают мясо с твоих костей.       К чести эфебов, никто не отшатнулся и не споткнулся. Может, двое-трое — оглянулись. Слабаки из тех, над кем все смеются за то, что они не в меру худы или толсты, плохо видят или хромают и не вписываются в эллинистические идеалы красоты. Командир отряда, волосатый настолько, что казалось, борода у него росла на шее, груди и даже на пальцах рук и ног, приблизился к Аристофану. Стискивал зубы, топтался на месте, морщил лоб. В нем, очевидно, шла внутренняя борьба между желанием стукнуть надоедливого новобранца и боязнью навлечь на себя гнев стратега Ламаха, покровителя Аристофана.       — Все за мной! — рыкнул командир. — И без разговоров.       Мимо картинной галереи, статуй лошадей и людей, к святилищу Афины Девы. В темноте каменная громада утратила свои прекрасные формы, нависла над землей высокой скалой и закрыла звезды.       По приказу командира эфебы растянулись вокруг храма. Тиская копья, распрямили плечи, расставили для устойчивости ноги. Вцепились взглядом в темноту. Между постовыми около трех локтей. У каждого десятого — факел. Аристофан скосил взгляд, насчитал слева семерых и справа — восьмерых. Остальных размывала темнота. Перикл стоял в шаге от Аристофана, дышал животом и играл желваками. Впервые с начала их эфебии он оказался так близко. Возможно, Перикл избегал Аристофана? Мысленно Аристофан делал ставки на то, кто из эфебов первым нарушит торжественную неподвижность. Евтидем с бровями вразлет? Косоглазый? Кучерявый, что на пробежках всегда спотыкается? Или высокий силач, что всегда рвется вперед?       Шорох камней, крик ночной птицы, ветер. Холод камней за спиной. Факелоносец качнул факелом, черный дым окутал головы стоящих рядом, дотянулся до Аристофана. Эфебы начали переглядываться. Стражу выставили у храма на всю ночь. Кто-то глотнул из маленькой фляги, прикрепленной к поясу, кто-то отправил в рот горсть орешков.       — За этой стеной афинская казна, — Аристофан погладил мраморный рельеф. Лошади, юноши, обнаженные, застегивающие сандалии, готовящиеся запрыгнуть на коня, бородатые мужи в хитонах и с копьями. — Нет, не афинская казна — союзная. Сюда каждый год складывают деньги союзные города. Серебро из Родоса, Самоса, Митилены, Хиоса, Византии, Фасоса, Амфиполя. Скоро снова праздник. Снова афинянам подвезут подношения.       Эфебы кривились, сплевывали, но не понимали, куда он ведет.       — Кто знает, сколько там сейчас денег? Восемьдесят тысяч талантов серебра? Тысяча? Я слышал, до войны было восемьдесят тысяч. Неужто афиняне всё растратили за пять лет войны?       — Заткнись.       — Заткните его, боги.       — Болван.       — Может, пока наши политики не спустили последние деньги из казны на военные походы, нам стоит захватить храм Афины Девы. Там, гляди, и война прекратится, если нечем будет платить воинам и гребцам.       — Думаешь, деньги — причина войны?       — Тупой осел.       — Мой отец вел триеру, когда Формион около Пелопоннеса плавал!       — Мой отец защищает Фракию.       На все голоса эфебы затараторили о подвигах их отцов и дядей, жестокости спартанцев, коварстве коринфян, подлости беотийцев и предательстве союзных городов. Послушать этих юных защитников отечества, так все вокруг ненавидели афинян и замышляли против них зло. Самые крикливые эфебы требовали мести, взывали к чести. Нет, орали они, не из-за денег бойня, ссора, распря, а честь и месть всему голова. Никто из этих юнцов, казалось, не знал или не хотел помнить, что афиняне сами начали войну.       — Ты всё упрощаешь и опошляешь, — отчитал Аристофана Перикл. — Путаешь причины и мотивы. Несчастья, выпавшие на твою долю, сделали тебя трусом. Но ты забываешь, что всем, что ты имел и имеешь сейчас, ты обязан нашим предкам. Наши деды и отцы сделали афинян повелителями на суше и на море. Ты ничего не взял, не завоевал, не добыл сам. Ты только ноешь. Ноешь и предаешь память тех, кому обязан всем. Чернишь, насмехаешься над предками, обычаями и законами города, который тебя вырастил.       Надо же, Аристофан усмехнулся, один раз после бега с факелами ему с Периклом удалось поговорить по-человечески. Теперь Перикл снова вел себя как идиот с промытыми пафосной пропагандой мозгами.       — Ты всё еще злишься на меня за то, что я упомянул в комедии твою семью?       — Нет. Ты всего лишь болтун, который ничего о нас не знает.       — Я многое узнал в последнее время о твоей семье.       Перикл скривился. Он не мог не догадываться, что Аристофан спит с Алкивиадом, но поостерегся высказать свое презрение Аристофану, охраняя репутацию Алкивиада.       — Если бы я сейчас писал о Перикле и причинах войны, я не стал бы приплетать шлюх. Я написал бы, что он затеял войну, потому что почувствовал угрозу своей власти. Перикл испугался, что с ним случится то, что с его другом Фидием.       — Мой дядя Арифронт говорил, что ты эгоистичен, тщеславен и неблагодарен. Больше всего ты жаждешь внимания. Пока Алкивиад ставил твою пьесу, оплачивал твои декорации и актеров, ты потакал ему во всем, был готов лизать пятки и задницу его родне и друзьям.       — Я никогда никого не лизал…       — Но как только ты перестанешь быть центром внимания, ты принесешь Алкивиаду только вред.       — Вы говорили обо мне? Какая честь, — оскалился Аристофан. — На симпосиуме, в кругу семьи или перед гостями? Приятелями по гетерии твоего дяди или, может быть, его заморскими ксенами, с которыми он плетет интриги? Обсуждали меня, как героев Гомера? Я удивлен, польщен и восхищен. Приблизительно так я и представлял себе славу. Напившись вина, каждый остолоп будет полоскать мое имя, воображать, что всё обо мне знает и может меня предсказать!       У Аристофана зазвенело в ушах от собственного крика. Перикл подрагивал от злости и возмущения, но вместо того, чтобы наброситься с кулаками, гордо отвернулся. Арифронт и Гиппократ, родня, стратеги, интриганы его хорошо выдрессировали.       — А что говорит обо мне Аспасия? — При первой встрече с Периклом Аристофан уяснил: родня Перикла не позволяет мальчишке встречаться с матерью. Сейчас Аристофан злился и хотел ударить побольнее. — Или о ней они говорят еще больше гадостей, чем обо мне?       — Это не твое дело. — Перикл вздернул подбородок и ушел за угол храма.       Аристофан почувствовал на себе заинтересованные взгляды эфебов. Юнец с факелом шепнул что-то на ухо Эвтидему. Они обсуждают Аристофана? Вспоминают Ленеи? Догадались после воплей Перикла, что он лег под своего хорега Алкивиада?       Радуйся, что на празднике цветов, Анфистерии, тебя не полоскали вместе с Алкивиадом, посмеялся над собой Аристофан. Могли ведь. Оклеветать. Полить дерьмом. По сравнению со злыми шутками поэтов болтовня Перикла, обиженного ребенка, показалась бы тебе лестью. Ты ведь теперь знаменитость. Поэтишка с длинным языком. И вылизываешь яйца другой знаменитости, одному из самых блистательный и скандальных аристократов Афин. Готовься, отращивай толстую кожу, перестань дергаться и вжимать голову в плечи, когда на тебя показывают пальцем. Тебя всегда называли наглым и дерзким. Где теперь твоя наглость и дерзость?       Он слишком устал. От изнуряющих тренировок. Пробежек, метания копья, прыжков в длину и через палки. Надень, сними, почисти доспехи. Устал от чужих локтей, плеч, колен, рук. Бессмысленности и лжи вокруг. Два года назад он маялся бездельем на Родосе, рассматривал море и звезды, ходил на постановки пьес Эврипида и считал сыновей своего родосского ксена подлыми и злокозненными. Но всё, что они могли, — это просто отвесить Аристофану подзатыльник и обозвать. Они не замышляли вторжения, войны, сдачи городов. По сравнению с окружением Алкивиада родосские ксены Аристофана были глупыми безопасными нимфами.       Аристофан злился и терзался всю ночь. А потом обессилел настолько, что ему стало казаться, что Перикл прав. Не во всем, но в главном.       Аристофан и правда тщеславен. Но не рукоплескания зала ему нужны. Ему необходимо писать. И верить в то, что пишет.       После Леней он изменился, испортился, сломался. Стал нервным, неуравновешенным и поверхностным. То одержим ревностью, то любовью, то раздражением.       Вернувшись после ночного дежурства на Акрополе, Аристофан завалился спать. Проснувшись, узнал, что Алкивиад ушел на пир.       Перекусив, Аристофан отыскал восковые таблички, купленные для него хиосцем. До утра царапал по ним. Насмехался над Эврипидом, хихикал в кулак. Думал, нашел, поймал и оседлал музу. А с рассветом понял мелочность и бессмысленность своих идей. Аристофан может заставить себя писать. Отодвинуть на задний план усталость, раздражение и свою оголтелую влюбленность ради новой пьесы. Но он не может себя заставить верить в то, что пишет. Что, если он больше никогда не сможет поверить в то, что пишет?       Аристофан смотрел в светлеющий потолок и чувствовал себя ничтожеством. Услышал во дворе шум и затаил дыхание. Голоса рабов, всплеск воды в колодце. Шаги внизу. Знакомые. Долгожданные. Аристофан представил, как Алкивиад останавливается, снимает плащ, ощупывает взглядом знакомые предметы. Окунает ноги в таз. Трет между указательным и большим пальцем, смывая пыль. Потягивается. Поднимается по лестнице.       Аристофан закрыл глаза. Ему не нужно видеть, Алкивиад поселился у него в голове.       — Ты улыбаешься, значит, не спишь, — вздохнул Алкивиад и опустился рядом.       Он пах вином, потом, имбирем. Взял руку Аристофана, погладил костяшки, будто спрашивая разрешения. А когда Аристофан сжал его пальцы, наклонился и поцеловал. Щеку, губы.       Аристофан поймал себя на мысли, что объятия Алкивиада даже чувство собственной ничтожности превращают в удовольствие.

***

      В день, когда в Керамике пение лягушек в Илисе заглушало вой мулов, Сократ не появился в Ликее. Возвращаясь в Скамбониды, Аристофан видел, как астином, один из десяти чиновников, выбранных присматривать за чистотой в Афинах, соскребает голубиный помет с треножников хорегов на улице Треножников. Распахнув ворота в дом Алкивиада, Аристофан встретился взглядом с Сократом. Обнаженный, он стоял у колодца в луже воды. Широкие плечи, мощные руки и ноги, шрамы на бедре и боку, полувозбужденный член в зарослях черных волос. Алкивиад тоже был обнажен, высокий, длинноногий, без единого волоска на загорелой блестящей коже, он встал под ведро воды, которое держал раб. Пучком травы стер с живота и ягодиц остатки масла.       — А вот и наш любимец муз! Радуйся, Аристофан! — улыбнулся Сократ. — Мы как раз говорили о тебе.       Аристофан растерянно оглядел двор. Кусты, грядки, клумбы, обгладывающий кость Тесей, нахохлившиеся курицы в птичнике, корзины у стен, циновки, развешенные проветриться, яблоня с мелкими зелеными плодами, каштан, раскинувший ветки за ворота. Аристофан будто что-то искал, но никак не мог вспомнить, что именно.       — Ты наверняка проголодался, — Алкивиад улыбнулся Аристофану. — Я приказал накрыть в портике стол. Мы присоединимся к тебе, как только смоем с себя грязь.       — Прекрасный, отзывчивый и великодушный Алкивиад согласился научить меня удивительному новому захвату, благодаря которому Дориэй победил на прошлых Олимпийских играх. — Сократ пригладил мокрую бороду.       — Не прибедняйся, Сократ. — Алкивиад передал Сократу миску со смесью морской соли и трав. — Ничего нового в этом захвате для тебя не было. Ты — один из лучших бойцов, которых я знаю, и не мне тебя чему-то учить.       — Ты льстишь мне, Алкивиад. В моей технике много пробелов. И если у меня еще иногда получается тебя одолеть, то только благодаря моему весу.       — Скорее, благодаря твоей нечеловеческой силе.       — О нет, из нас двоих ты тот, чье тело и мышцы с каждым днем становятся крепче и сильнее.       — Но до твоей выносливости мне далеко.       — Что в ней толку? Если ты быстр, как молния, и изворотлив, как уж.       — Вот только когда ты меня всё-таки ловишь, я каждый раз слышу, как трещат мои ребра.       Они смеялись, передавали друг другу корзинки, миски и скребки, по очереди вставали под струю воды. С трудом оторвав взгляд от нового синяка на бедре Алкивиада и царапин на его груди и животе, оставшихся после захватов Сократа, Аристофан ушел в дом. Уселся в портике на первое попавшееся ложе. О голоде вспомнил, только когда над тарелками пролетела бабочка. Желтая, с черными пятнами на крыльях, она уселась на сырный пирог. Отломив кусок теста с сырной начинкой, Аристофан всё еще раздумывал, что с ним делать дальше, когда во дворе послышались новые голоса. Излишне любезные и лживо радостные. Аристофан отложил пирог на тарелку, дожидаясь гостей.       Клитомах был грузным и опухшим пятидесятилетним мужчиной. Тимох, худой, с серым цветом лица, поклялся Аристофану, что влюблен в театр и ценит комедии выше трагедий. Обоих Сократ представил как своих друзей. Рабы принесли запеченных на вертеле голубей. Тимох отказался от мяса, сославшись на то, что, будучи последователем Пифагора, не ест ничего, что бегает, летает, ползает или плавает.       — Помилуй бог! — воскликнул Аристофан. — Ужели в старину и впрямь пифагорейцы все ходили грязными? Рубища носили с удовольствием? И траву жевали, облизывая пальцы? По-моему, неправда это чистая. Но по нужде и не имея ни гроша, предлог они удобный нищете придумали. Ограничения ввели полезные для бедных.       — Алистофан, — позвал Алкивиад и бросил ему яблоко. За ним еще одно. Аристофану пришлось поспешно переложить первое яблоко из правой руки в левую, чтобы поймать новое. Алкивиад не думал останавливаться. Поймав третье яблоко, Аристофан захотел ответить. Они сидели напротив друг друга и жонглировали яблоками. Сначала медленно, потом быстрее. Однажды с похожим номером Аристофан выступал на деревенском празднике, теперь ему необходимо было показать Алкивиаду свою сноровку. Между ними стоял стол, справа и слева сидели гости, но Аристофан никого не замечал, сосредоточившись на игре и Алкивиаде. Он подает, я принимаю. Иногда случается наоборот. Но это он начал игру. Я слишком долго сомневался и не отваживался сделать первый шаг. Я и сейчас делаю шаг вперед, два назад. Яблоко упало на стол, перевернуло кубок и покатилось по полу. Вино залило пирог. Тесто порозовело, и Аристофан рассмеялся.       — Слышал ли ты, Сократ, что вчера в Пирей прибыли корабли из Сицилии? — Клитомах вынул изо рта голубиную косточку и внимательно на нее взглянул, будто проверяя, хорошо ли он ее обглодал. — Вместе с купцами в Афины приехало много знаменитых людей.       — Что ты говоришь, Клитомах? — удивился Сократ. — Вчера я целый день провел в Ликее и совсем не следил за новостями.       — Поучаствовать в афинском празднике Бендидии приехал Гермократ, первый человек Сиракуз, и Горгий, известный софист из Леонтин. Возможно, ты знаком с ним, Сократ.       — Нет, я никогда не покидал Афин и не припоминаю, чтобы Горгий приезжал к нам.       — Ну, тогда ты точно знаешь Протагора.       — Он мой хороший друг. А что, Протагор тоже приехал?       Аристофан надкусил яблоко и слизал сок со своих пальцев. Алкивиад сумел поднять ему настроение. Вот только Сократу и его свите Аристофана не обмануть. Горгий из Леонтин и Гермократ из Сиракуз. Сиракузы, богатая и сильная коринфская колония, давно пытаются подмять под себя мелкие сицилийские города вроде Леонтин и Регия. А те не первый раз просят защиты у афинян. С тех пор как тридцать лет назад Перикл решил покорить Сицилию и основал в Италии колонию Фурии, все сицилийские изгнанники, отщепенцы, клятвопреступники, воры прикидываются сторонниками демократии и просят навести в Сицилии порядок. Рвения этих авантюристов не ослабляет тот факт, что афиняне не смогли удержать власть в Фурии, достаточно того, что афиняне продемонстрировали, что своими амбициями, мощным флотом и наемниками они превосходят любой народ, взращенный плодородной сицилийской землей.       Горгий из Леонтин и Гермократ из Сиракуз приехали в Афины накануне праздника Бендидии для того, чтобы совместить приятное с полезным: посмотреть скачки с факелами и заключить с афинянами сделку. И десяти дней после праздника не пройдет, как Горгий и Гермократ устроят состязание в народном собрании. Гермократ будет возбуждать жадность афинян и убеждать их вместе с ним напасть на Леонтины, а Горгий постарается внушить афинянам, что им выгоднее выступить вместе с Леонтинами против сиракузян.       А Сократ и Алкивиад — Аристофан достаточно нанаблюдался и наслушался, чтобы понять способ их действий: и с леонтинцем, и с сиракузянином они постараются завязать дружбу и придумать, как лучше их использовать.       — Кажется, Клитомах, ты говорил, что раздумываешь, не отдать бы своего сына в ученики Горгию? — спросил Сократ Клитомаха. — Да, правду говорят, что Горгий своим красноречием много денег заработал. И это лучшее доказательство его мудрости. Что скажешь, Аристофан? — внезапно Сократ повернулся к нему.       — О чем?       — Как думаешь, Горгий хороший учитель?       — Не такой уж хороший, если его ученики всё еще платят ему.       — Это почему же?       — Подумай сам. Горгий учит красноречию? Учит, как составить убедительную речь для выступления на народном собрании или в суде, такую речь, которой поверят, верно? А значит, если бы Горгий был хорошим учителем, его ученики не стали бы платить ему деньги. В день, когда Горгий потребует плату за обучение, любой его ученик может отказать ему и посоветовать обратиться в суд. Если Горгий его хорошо учил, то его ученик выиграет суд, потому что сможет убедить судей в своей правоте, а если ученик этого не сможет и проиграет суд, то и платить ему не за что, ведь Горгий оказался плохим учителем и не сумел научить его, как провести судей.       — Думаешь, все ученики Горгия так же хитры, как ты, мой одержимый музами Аристофан?       — Если нет, тогда их бесполезно учить.       — Может быть, среди них нашлись честные люди?       — Где же таких сейчас взять. — Аристофан посмотрел на Алкивиада. Его волосы еще не высохли. Зачесанные назад, они не завивались в кольца и не отвлекали внимания от его лица. Сегодня Алкивиад был гладко выбрит. Лицо его казалось удивительно открытым и гармоничным. Высокие скулы, тонкий нос, изогнутая линия губ и глаза, в которых отражались все краски дня.       Алкивиад сделал знак рабам. Они принесли сундук. Достали из него плащ и сандалии. Только теперь Аристофан заметил, что, вопреки своему обыкновению, Сократ надел сегодня хитон. Или, скорее, хитон одолжил ему Алкивиад. Сандалии из сундука Алкивиада пришлись Сократу в пору, будто специально сделаны под его широкие мясистые ступни.       — Сегодня вечером Гиппоник пригласил нас к себе на пир. Горгий, софист из Леонтин, тоже будет там. Не хочешь ли его послушать, Аристофан? — спросил Сократ.       — Почему бы и нет?

***

      Когда вместе с Алкивиадом и его гостями Аристофан вышел на улицу, начался закат. Между домами сновали ремесленники и посыльные. Спеша разнести заказы до темноты, они кричали на попадавшихся на их пути крестьян и торговцев с телегами и мулами. Около таверн рабы доставляли столы и заманивали криками посетителей. Вокруг выпивающих разгуливали музыканты и шуты в поисках компании, к которой можно было присоединиться и вечером вдоволь напиться и поесть. На заборах расселись голуби и воробьи. Бездомные собаки рыскали за пустеющими прилавками на агоре. Протекавший через Керамик приток Илиса был всегда мелким, весной и летом высыхал, покрывался тиной и нуждался в регулярной чистке. На закате лягушки в Илисе устроили концерт. В паузах между кваканьем приятели Сократа — Клитомах и Тимох вспоминали пиры, которые посещали. Удивлялись способности Сократа выпить больше всех и не опьянеть. Аристофан привык к тому, что каждый афинянин таскает за собой льстецов, которые поют ему хвалебные оды за еду, услуги, покровительство. Зевсом клянусь, никогда не видел Сократа пьяным, бил себя в грудь Клитомах, и, думаю, никто не видел. А если кто видел, пусть бросит в меня камень.       На перекрестке четверо мальчишек затеяли драку. Катались в песке между статуями Гермеса и Гекубы и вырывали друг другу волосы. От трепа об удивительном выпивохе Сократе Клитомах перешел к россказням о пирейских пирах. Иноземные купцы всегда много денег оставляли в кабаках и распутных домах Пирея. Но сошедшие вчера с кораблей сицилийцы превзошли всех. Заискивающе глядя на Сократа и часто оглядываясь, Клитомах перечислил имена сицилийских гостей, не забыл упомянуть их происхождение, оценил общественное положение и достаток каждого, доложил, где поселились, где и с кем вчера в Пирее выпивали. Кроме Горгия и Гермократа в Афины прибыли из Сицилии Протагор и Клеандрил. Тот самый спартанский полководец, который, по слухам, двадцать пять лет назад взял у Перикла взятку и вывел войска из Аттики, за это был изгнан из Спарты.       Алкивиад поймал флейтистку и притянул к себе. Вспоминая пиры, на которых встречались, они комкали одежду друг друга. Он смял ее платье, обнажая длинные бедра, девчонка с веснушками и костлявыми плечами приподняла его хитон, показывая прохожим свежий синяк у него под ягодицами. Любителям и мальчиков, и девочек было чем порадовать взгляд, пока флейтистка нашептывала Алкивиаду послание Аспасии. Опальный спартанский полководец приехал в Афины, чтобы встретиться на празднике Бендидии с братом спартанского царя-изгнанника Плистоанакта — Аристоклом. Потомки спартанской царской династии всё еще укрывались в Аркадии в храме Геры, но рассчитывали этим летом вернуться в Спарту. Клеандрил надеялся вернуться вместе с ними. Аспасия пригласила Клеандрила к себе погостить. Алкивиад наградил девчонку монетой и поцелуем.       Завидев, что Алкивиад раздает деньги, нищий с гноящейся язвой на голове вцепился в его плащ, выпрашивая подаяние. Стоя в трех шагах от них, Аристофан едва не задохнулся от вони, исходившей от немытого больного тела. Алкивиад подарил попрошайке монетку и свой плащ.       Сократ остановился около свежеокрашенной стены дома. Под влажной желтой краской проступали надписи: кто-то красивый, кто-то хорошо сосет, а кто-то обожает в полдень побаловаться облисом-дилдом. Тимох окликнул Сократа, но тот не пошевелился. Клитомах помахал рукой перед лицом Сократа и посмотрел на Алкивиада. Заинтригованный этой пантомимой, Аристофан вернулся к Сократу, коснулся плеча; не добившись реакции, втиснулся между Сократом и стеной, заглянул в остекленевшие неморгающие глаза. Над лысой макушкой Сократа вились мухи.       — Оставь его, — одернул Аристофана Клитомах. — Такая уж у него привычка — застывать на месте и погружаться в свои мысли.       — Опять задумался над важными вопросами, — кивнул Тимох.       — Или говорит со своим демоном.       — Да, иногда Сократ слышит божественный голос, который приказывает ему отступиться от того, что он собирается сделать, но никогда ни к чему не побуждает, — Тимох поковырял в ухе.       — Благодаря этому божественному вдохновению Сократ и друзьям своим всегда дает хорошие советы. — Клитомах вцепился в плащ Аристофана и оттянул его от замершего статуей Сократа. — Я это говорю как человек, который на себе испытал силу дара Сократа. Мой брат Тимарх сказал мне перед смертью, что умирает потому, что не послушался Сократа. А почему он так сказал? Я объясню. Однажды во время пира поднялся Тимарх из-за стола с намерением убить Никия, сына Героскамандра. Никому не говоря о своем замысле, Тимарх наклонился к Сократу и сказал: Ну, Сократ, вы продолжайте пить, а мне нужно идти, я приду позже, если встречу удачу. А Сократ услышал свой голос и остановил его. Ни в коем случае не вставай, сказал Сократ моему брату. Тот остался на пиру, но потом не выдержал, ослушался и ушел так, чтобы Сократ не видел, и совершил убийство, из-за которого должен умереть.       — Я не раз слышал, что великая сила божественного знамения Сократа распространяется на тех людей, кто постоянно с ним общается. Одним эта сила противится, и от бесед с Сократом они не испытывают ничего, кроме раздражения, — Тимох взял Аристофана под руку. — Другим же она не препятствует проводить с ним время, но они из этого не извлекают никакой пользы.       — А те, кому сила демона Сократа помогает, делают очень быстро успехи, — Клитомах положил руку на плечо Аристофана. — Но опять-таки, одни, пообщавшись с Сократом, преуспевают долгое время. Другим же успех сопутствует, только пока они держатся рядом с Сократом, а когда они отойдут от него, удача их покидает, и они снова становятся похожими на всех.       Аристофан стряхнул с себя сократовских прилипал и повернулся к Алкивиаду. Не может быть, чтобы он верил в эту чушь про божественное откровение. Наверняка, как каждый образованный человек, он читал трактат Гиппократа о священной болезни, где врач с Коса доказывает, что приступы падучей и другие умственные отклонения вовсе не являются следствием и признаком того, что человек одержим богом, как считали раньше.       — И давно с твоим Сократом это происходит?       — Впервые я увидел его застывшим под Потидеей, — ответил Алкивиад.       — О да, такое не забудешь! — воскликнул Тимох. — Под Потидеей Сократ простоял, не двигаясь, весь день и всю ночь!       — Сократ был с тобой под Потидеей? — Аристофан рассматривал Алкивиада. Когда его отправили на войну, ему едва исполнилось восемнадцать. Ему было столько же лет, сколько Аристофану сейчас. Но, в отличие от Аристофана, он не бегал в доспехах в Ликее, а сразу угодил на поле боя. В обход закона, обычаев, и с нарушением сословных традиций. По рождению Алкивиад принадлежал к высшему классу всадников, но из-за незаконченной эфебии не мог служить в кавалерии. Сократ оказался рядом с ним случайно?       — Ты познакомился с Сократом в Потидее?       — Я знал его всю свою жизнь, — ответил Алкивиад.       По теплу в его голосе и тени улыбки на его губах Аристофан догадался — Сократ отправился в военный поход, чтобы оберегать и защищать его.       — Он… ты… — Аристофан оглянулся на неподвижно стоящего Сократа. Волосы на макушке такие редкие, что похожи на пух. Ноги так прочно вмялись в землю, что сандалии наполнились песком. — Ты не боялся… не думал… что он может так застыть во время боя?       — Нет! Во время сражения демон Сократа не станет его отвлекать, — громко объявил Тимох.       — Боялся, — тихо ответил Алкивиад. Он не был наивен, как Тимох, и не верил в сказки о демоне. — Но Сократ поклялся мне, что в бою с ним этого не случится.       — И ты поверил ему? Поверил, что он может этим управлять?       Алкивиад шире распахнул глаза и кивнул. Он знал Сократа с детства, он либо привык, либо очень хотел верить каждому его слову и мысли не допускал, что есть вещи, которые Сократ не контролирует, понял Аристофан.       — Пить хочу — умираю, — Клитомах потер лоб.       На улице потемнело, прохожих стало меньше.       — Идем. — сказал Тимох. — Нам лучше Сократа сейчас не трогать. Он потом сам придет. Так всегда было.       Алкивиад кивнул своему скифу-рабу, и тот привалился к стене. Желтая краска на ней подсохла, почти скрыв пошлые надписи. Похоже, скиф тоже не впервые видел застывшего неподвижно Сократа.       Алкивиад положил руку на плечо Аристофана, притянул его к себе и поцеловал в висок. Вероятно, хотел успокоить, но Аристофан разволновался еще больше.

***

      Зимой люди в масках напали на дом Гиппоника, убили его спартанских ксенов и сожгли сад. Гиппоник позаботился о том, чтобы к лету его дом выглядел роскошнее, чем прежде. Завез взрослые деревья и высадил их аллеями. Кипрские платаны, ели из Фракии и даже египетские пальмы. На могиле убитых спартанцев появились карликовые лакедемонские смоковницы.       К приходу Алкивиада и его свиты на жертвеннике у ворот дымились букеты трав с печеньем. В портике играла музыка и танцевали факелы. Девчонка-рабыня сняла с Аристофана сандалии и омыла ему ноги. Заметив морщину между его бровей, пощекотала под коленом и рассмешила его.       От новых ярких красок на колоннах в портике Гиппоника рябило в глазах. Настенные росписи уводили зрителей в праздничные процессии и хороводы. Гости возлежали на ложах. Прислуживающие им рабы подавали угощение и вино в золотой посуде. Последовали представления, знакомства, восхваления, хвастовство. Спели застольные песни-схолии. Пьяный, обвешанный золотом, как оберегами, Каллий пристал к брату Гермогену, выпячивающему свое воздержание как венок победителя:       — Принеси жертвы харитам — богиням радости и улыбнись наконец! А то я начинаю думать, что тебе пора дать новое имя. Как бы не оскорбился болтливый Гермес тем, что в его честь называют такого угрюмого человека, и не проклял все рынки в Афинах.       Не обращая внимания на мелочную возню сыновей, Гиппоник вспомнил своих великих родственников. Семья Кериков сделала много полезного для Афин. Отец Гиппоника, Каллий, подписал мир с персами, брат Каллий дружил с сицилийцами и помог афинянам заключить союзы с сицилийскими городами Регием и Леонтинами. Горгий из Леонтин, высокий и крепкий, как дуб, старик, подтвердил, что брат Гиппоника Каллий из рода Кериков был удивительным человеком. Всегда помогал друзьям, соблюдал законы и никогда не терял чувства юмора.       Эврипид — он тоже был здесь — пристал к Аристофану с расспросами о его новой пьесе. После твоего триумфа на Ленеях прошло почти полгода, если в конце лета ты попросишь хор, новый архонт не посмеет тебе отказать. Ни за что не поверю, что за эти месяцы ты не писал. Не пытайся меня обмануть, Аристофан, я ведь и сам поэт; такие, как мы, никогда не перестают работать, и всё, что их окружает, превращают в драму. Уверен, у тебя, как и у меня, хранится в набросках с десяток новых пьес, ты просто не выбрал еще, что именно хочешь показать публике в этом году. В густых волосах Эврипида сияла серебряная диадема, широкий серебряный пояс подчеркивал плоский живот. Этот модник делал всё, чтобы развлечь Аристофана и отвлечь его от Алкивиада.       Алкивиад говорил с Горгием о Сицилии, о гражданской распре в Леонтинах. Демократы задумали передел земли, олигархи подняли восстание. Полгода на улицах города случались стычки и бои. Как обычно бывает, горожане использовали гражданскую распрю, чтобы свести давние счеты с соседями, обидчиками и должниками. Наконец олигархов изгнали из Леонтин, но не прошло и двадцати дней, как они, заручившись поддержкой сицилийских локров и месенцев, вернулись и начали опустошать поля вокруг Леонтин и разрушать находившиеся за городскими стенами святилища. Существовало две Месены. Одна на Пелопоннесе, где жили покоренные и притесняемые спартанцами илоты, которых афиняне раз в год подбивали на восстание. Вторая Месена, на Сицилии, лежала на мысе напротив послушного афинянам Регия. Разделявший сицилийские Регий и Месену узкий морской проход, летом мельчавший и становившийся несудоходным, и был Сциллой и Харибдой, между которыми проплыл Одиссей.       Аристофан никак не мог сосредоточиться ни на географии, ни на Горгии, ни на Эврипиде, он думал о Сократе и ждал его появления. Едва не вскочил с места, когда Сократ вошел в зал. Наблюдал, прислушивался, следил за каждым жестом и словом.       Ничто в поведении Сократа не напоминало о случившемся недавно эпизоде болезни. Он был весел, остроумен, ироничен, как обычно цеплялся к словам и жонглировал понятиями. Благодаря одеждам из дома Алкивиада Сократ выглядел как аристократ. Хотя, может, он и был аристократом, Аристофан ничего не знал о его происхождении. В конце концов, пифагорейцы, заразившие Элладу модой на аскетизм, тоже вели свое происхождение от мифических героев. Как и много других мудрецов, живших в бедности, родню имели самую достойную. Да и Перикл, изобретатель демократии, был аристократом. Припоминая и систематизируя всё, что знает о Сократе, Аристофан задумался, не является ли его выносливость и неутомимость — он мог пить всю ночь, потом как ни в чем не бывало завязывать словесные поединки в Ликее, — обратной стороной его болезни. Стоит ли его неряшливость отнести к признакам болезни или свойствам характера? Возможно ли, что из-за болезни он не чувствует холода, потому в любую погоду ходит босым?       Красивый мальчик-акробат ходил на руках в центре зала. Согнутые в коленях ноги. Острые коленки. Блестящие от масла пятки касались обнаженных ягодиц.       Сократ тоже наблюдал за Аристофаном. Рабы унесли угощения, вымели с пола мясные и фруктовые кости и подали гостям миски, чтобы сполоснули руки перед попойкой. Затейливо и витиевато Горгий описал аромат и вкус вина, десять амфор которого он привез из Сицилии в подарок Гиппонику. Кажется, покойный брат Гиппоника Каллий обменялся ксеническими клятвами с Горгием, когда гостил в Сицилии. Аристофан не вникал. Он бездумно кивнул привычным разговорам об умеренности: вино орошает душу, усыпляет печали, как мандрагора, а веселость будит, как масло — огонь, но часто с людьми на пиру случается то же, что с растениями на земле: когда бог поит их сразу слишком обильно, то и они не могт стоять прямо, — и вышел на улицу помочиться. Пусть он и заметил в портике два ночных горшка, он был еще не настолько пьян, чтобы мочиться, не вставая с пиршественного ложа. В деревне так не поступали. Отец Аристофана никогда бы себе такого не позволил. Говорили, моду мочиться на пирах за столом привезли в Афины из Сицилии. Интересно, в доме самого богатого человека в Афинах, жреца-дадурха Элевсинских празднеств, так заведено или сегодня Гиппоник просто решил порадовать сицилийского гостя?       Ветер вымел с неба тучи, отполировал звезды и опустил луну ближе к земле. На дерево рядом с Аристофаном села птица. Открыла клюв, будто хотела Аристофана проглотить.       После уличной прохлады и свежести Аристофану показалось, что в портике не хватает воздуха.       — Я думаю, наш друг Аристофан тоже захочет высказаться, — воскликнул Сократ. Между его ложем и стеной стояла жаровня. Пламя запрыгало над углями. Раб в белоснежном хитоне полил его благовониями. Сладкими до тошноты.       — Высказаться о чем? — Аристофан опустился на ложе рядом с Алкивиадом.       — Об Эроте, милый Аристофан. О любви. — Сократ погладил свой кубок и облокотился на подушку.       — Любовь не словом хороша, а делом. — Пьяный Каллий, пошатываясь, подступил к кифаристке. Махал руками, хлопал себя по ляжкам, гладил свою грудь, задницу и пах, танцуя кордак. Когда девчонка покраснела так, что ее пальцы на струнах онемели, Каллий увел ее из зала.       Клитомах показал желтые зубы, Тимох хлюпнул носом.       — Наш друг Горгий только что произнес прекрасную речь об Эроте. Он назвал Эрота самым красивым и нежным из богов, — Сократ улыбнулся Аристофану. — Если верить Горгию, то Эрот избавляет нас от отчужденности, призывает к сплоченности, он устраивает всякие собрания вроде сегодняшнего и становится нашим предводителем на празднествах в хороводах и при жертвоприношениях. Правильно ли я повторил, мой дорогой Горгий?       — Да. — Горгий раскраснелся и вспотел. Борода его покрылась сахарной пудрой. — Еще я добавлю, что Эрот — отец роскоши, изящества и неги, радостей, страстей и желаний. — Горгий повернулся к Алкивиаду, скользнул взглядом от его лица к его паху. — Благородных он опекает, а негодных презирает. Эрот — наш учитель; и в страхах, и в мученьях, и в помыслах, и в томленьях — лучший наставник, помощник, спаситель и спутник.       — Что скажешь, Аристофан, красивую речь произнес Горгий? — Сократ пошевелил большими пальцами закинутых одна на другую ног.       Эврипид запихнул в рот сливу, причмокнул и сполоснул длинные пальцы в стоявшей на столе миске с водой.       — Но не кажется ли удивительная и стройная речь Горгия тебе слишком красивой? Излишне сладкой? — Сократ прищурился. В тусклом свете его обветренная кожа и кустистая жесткая борода казались темнее, чем обычно, а светлые глаза стали прозрачными.       — Спорить готов, Аристофан в любую сладость сумеет добавить перца, иначе он не был бы собой. — Эврипид вытер мокрые пальцы о шелковую подушку под боком.       — Я полагаю, что наш Аристофан острит не со зла и не из дерзости, а потому что у него в душе слишком много страсти. — Сократ вытянул нитку из своего плаща и намотал ее на палец.       Аристофан вздохнул.       — Я думаю, любовью называется жажда целостности. — Они хотят от него страсти. — Все знают бранное слово андрогин, но не все помнят, что в давние времена не было ни мужчин, ни женщин, а существовали только андрогины. — Они хотят от него шуток. — У андрогинов было четыре руки, четыре ноги, два лица на одной голове. И были они круглыми. Когда хотели передвигаться, медленно переваливались, как утки, на четырех ногах. Когда спешили — катились, как шары.       Гермоген, трезвый брат Каллия, скривился, будто образы Аристофана вызвали у него несварение желудка. Впрочем, он кривился и давился весь вечер.       — Катились так быстро, что, встретив бога, не успевали остановиться и сбивали его с ног, — продолжал Аристофан, смеясь в кислую рожу Гермогена. — Зевс оскорбился — все знают, какой он вспыльчивый, — и разрезал андрогинов пополам, как яйцо разрезают волосом. Кожу же натянул и разгладил, как сапожник на колодке. А на пупке оставил складку как напоминание.       Сократ кивнул и улыбнулся, будто представил себе эту картину.       — Итак, каждый из нас — это половинка человека, рассеченного на две камбалоподобные части. И потому каждый всегда ищет соответствующую ему половинку, чтобы соединиться с ней, больше никогда не расставаться и прожить с ней всю жизнь. И если бы Гефест спросил таких двух, нашедших свою вторую половину, чего вы хотите друг от друга, люди, и, увидев, что они затрудняются с ответом, спросил бы их снова: «Быть может, вы хотите как можно дольше быть вместе и не разлучаться друг с другом ни днем, ни ночью? Если ваше желание именно таково, я готов сплавить вас и срастить воедино. И тогда из двух человек станет один, и покуда вы живы, вы будете жить одной общей жизнью, а когда вы умрете, в Аиде будет один мертвец вместо двух, ибо умрете вы общей смертью. Подумайте только, этого ли вы жаждете и будете ли довольны, если достигнете этого?». Случись так, мы уверены, что каждый не только не отказался бы от этого предложения, но счел бы, что услыхал именно то, что давно желал, одержимый стремлением слиться, сплавиться с возлюбленным в единое существо.       Аристофан перевел дух и посмотрел на Алкивиада. Алкивиад улыбнулся и прикусил губу, будто слова Аристофана вызвали у него бурю чувств и он не хотел делиться ими с другими.       — Вот видишь, Эврипид, — Сократ сел и упер руки в колени, — никто не скажет красивее Горгия. И никто не скажет честнее Аристофана. В речи Аристофана было столько же искренности, сколько и красоты. Достойными этих речей могут быть только рассуждения об Эроте, которые я услышал от мантинейки Диотимы.       Всё, что Аристофан знал о Мантинее, сводилось к тому, что она лежит на Пелопоннесском полуострове. Как и Элида, которую афиняне недавно склонили на свою сторону, Мантинея служила Спарте.       — И когда же ты гостил у союзников Лакедемона? — Аристофан сплел руки в замок, щелкнул суставом указательного пальца. — Может, ты ездил в Мантинею послом, как Горгий из Леонтин или Гипий Элидский? Или, как Херефонт, под видом посмотреть храмы и получить пророчества у местных жрецов встречался с заговорщиками?       — Не первый раз ты поражаешь меня своей прозорливостью, Аристофан. Диотиму действительно можно назвать прорицательницей. Настолько эта женщина умна. Ведь она — последовательница Пифагора. — Сократ перевел взгляд с Аристофана на Алкивиада. Улыбка еще не покинула его губ, и Аристофан уже не был уверен, улыбается Алкивиад ему или Сократу.       Что бы ни собирался сказать Сократ о любви, Алкивиад наверняка уже это слышал. Слышал, усвоил, заучил наизусть. Аристофана и раньше раздражал флирт, намеки и шутки Сократа и Алкивиада. Услышать, что скажет о любви Сократ сейчас, стало важнее, чем выяснить, когда и зачем хитрец ездил в Мантинею на Пелопоннесе.       — Мой Аристофан, ты утверждаешь, что любить значит искать свою половину, — Сократ остановил взгляд на Алкивиаде, сделался задумчивым и серьезным, будто собирался сделать важное признание. — Но я считаю, что ни половина, ни целое не вызовет любви, если не представляет собой, друг мой, какого-то блага. Люди позволят, чтобы им отрезали руки и ноги, если части их тела покажутся им негодными и больными. Ведь ценят люди вовсе не свое, нет, любят они только хорошее. Думаю, тогда не будет ошибкой сказать, что люди просто любят благо?       — Очень даже правильно сказано, — поддакнул Тимох.       — А не добавить ли нам, что люди любят и обладать благом?       — Добавим, — закивал Клитомах.       — И не просто обладать им, а обладать вечно.       — Добавим и это.       — Не есть ли, одним словом, любовь стремление к вечному обладанию благом? Но если любовь, как мы согласились, есть стремление к вечному обладанию благом, то наряду с благом нельзя не желать и бессмертия. А значит, любовь — это стремление к бессмертию.       Аристофан сложил руки на груди. В любой другой момент он бы сказал, что эти рассуждения недалеко ушли от рогатой софисткой уловки. Если ты что-то потерял, то у тебя этого нет. Значит, если не терял, то это у тебя есть. Рога ты не терял? Значит у тебя есть рога. Но сейчас он вообразил, что, узнав, к чему клонит Сократ, поймет суть его отношений с Алкивиадом.       — А достичь бессмертия смертная человеческая природа может только порождением чего-то нового. Все мы замечали, в каком необыкновенном состоянии пребывают животные, когда они охвачены страстью к деторождению. Они пребывают в любовной горячке сначала во время спаривания, а потом — когда кормят детенышей, ради которых они готовы бороться с самыми сильными, как бы ни были слабы сами, и умереть, и голодать, только чтобы их выкормить, и вообще сносить всё что угодно. О людях принято думать, что они рождают детей по велению разума. Но все мы знаем, что человек охваченный любовью, готов ради своего объекта любви терпеть любые лишения и несчастья и совершать немыслимые безрассудства.       Аристофан ощупал языком застрявшую между передними зубами виноградную косточку. С каждым мигом она ему всё больше мешала.       — Одни люди одержимы любовью к женщинам и надеются в деторождении обрести счастье и оставить о себе память на вечные времена. Самые же лучшие из людей влюбляются в юношей и стараются оплодотворить их душу. А какой плод может выносить и родить душа? Мысль и добродетель. Ведь не зря мы называем Илиаду и Одиссею детищами Гомера. Думаю, и Эврипид, и ты, Аристофан, — оба вы стремитесь оставить после себя такое потомство, которое вам, как Гесиоду и Гомеру, принесет бессмертную славу.       Эврипид задумчиво заглянул в кубок, Аристофан отрицательно мотнул головой.       — Однако самое важное и прекрасное — это понимать, как управлять государством и людьми, и называется это понимание рассудительностью и справедливостью. Вот поэтому лучшие из людей тянутся к мальчикам, прекрасным не только телом, но и с прекрасной, благородной и талантливой душой. Проводя время с прекрасным юношей, человек соприкасается с прекрасным. Всегда помня о своем друге, где бы тот ни был — далеко или близко, он сообща с ним растит свое детище, благодаря чему они гораздо ближе друг другу, чем отец и мать, и дружба между ними прочнее, потому что связывающие их дети прекраснее и бессмертнее. В почете у нас Солон, родитель наших законов. И в других странах, у эллинов и варваров, почетом пользуются люди, совершившие прекрасные дела. Не одно святилище воздвигнуто за таких детей этим людям, а за обычных детей никому еще не воздвигали святилищ.       — Всё это чушь. Если бы Солону принесли счастье его законы, ему не пришлось бы через год после их принятия бежать из Афин! — выпалил Аристофан.       — Прекрасное всегда трудно. Да ты и сам это знаешь, Аристофан. Ведь твоя честность и острый язык часто доставляют тебе неприятности.       — Именно потому, что я знаю, как много в жизни неприятностей, горя и смерти, я не понимаю, как можно любить кого-то, но не стремиться провести с ним каждый миг своей жизни и не сходить с ума от разлуки с ним.       — Ты же знаешь, что слова Сократа не стоит воспринимать буквально? — Алкивиад придвинулся ближе к Аристофану, подул на ухо, успокаивающе, утешающе. — Иногда он говорит о простых вещах, иногда ведет себя слишком дерзко. И если о речи другого человека можно сказать, что она хорошая или плохая, речи Сократа не хорошие, не плохие — они всегда нечто третье. Он сделает всё, чтобы удивить тебя, взволновать и завоевать. Ты будешь смеяться, если я расскажу тебе, что чувствую, слушая Сократа.       Аристофан отклонился назад и опустил руку на колено Алкивиада, его близость исцеляла и придавала уверенности.       — Когда я слушаю Сократа, сердце у меня бьется гораздо сильнее, чем у беснующихся корибантов, а из глаз моих от его речей не раз лились слезы.       Аристофан напрягся: Алкивиад только что использовал любимое сократовское сравнение с корибантами — последователями культа Кибеллы. А значит, он верит всему этому трепу о знании-мистерии, путь к которому лежит через испытания-посвящения.       — Рядом с Сократом я испытываю смятение, и мне кажется — нельзя больше жить так, как я живу. Больше всего, по-моему, он похож на тех силенов, какие бывают в мастерских ваятелей и которых художники изображают с какой-нибудь дудкой или флейтой в руках.       Аристофан невольно кивнул. Уродливые сатиры с флейтой, козлиными ногами и огромным членом. Полые внутри сосуды из дерева, бронзы и серебра. Внутри этих спутников Диониса Алкивиад хранил благовония, Каллистрат — лечебные травы и фигурки богов.       — Надеюсь, ты не будешь отрицать, Сократ, что ты внешне похож на силена? — Алкивиад усмехнулся.       — Не буду. Но к чему ты клонишь, милый Алкивиад? Собираешься меня высмеять?       — Я собираюсь говорить только правду. И если я ошибусь, обещай поправить меня.       — Можешь всегда на меня рассчитывать.       Они снова это делали — разыгрывали сцену, использовали намеки, обращались к общему прошлому.       — Не знаю, доводилось ли кому-то видеть таящиеся в этом силене изваяния, когда Сократ раскрывается по-настоящему.       Тимох закивал так энергично, что расплескал вино, Клитомах затряс головой как козел при виде куста. Мысленно Аристофан пожелал обоим провалиться под землю.       — А мне однажды довелось заглянуть в его сердце, увидеть то, что он скрывает ото всех за своими речами, поведением и внешним видом. И то, что я увидел, мне показалось таким прекрасным, божественным, что я решил, что сделаю всё, чего Сократ ни потребует.       Аристофан внимательно вгляделся в лицо Алкивиада. Непослушные медные пряди щекотали уголки его губ, цеплялись за ресницы, но он не замечал этого.       — Сократ был моим самым первым поклонником. Самым преданным и самым постоянным. Когда остальные мои поклонники отвернулись от меня, одни — потому что считали меня испорченным, другие — потому что пресытились моей красотой, третьих я сам оттолкнул своей гордыней, Сократ остался рядом. Полагая, что он зарится на мою красоту, я счел ее великой моей удачей: ведь благодаря ей я мог бы уступить Сократу, привязать его к себе и узнать всё, что знает он.       У Аристофана онемели кончики пальцев.       — Я начал охотиться за ним, прямо как влюбленный, устраивающий ловушки любимому. Я оставался с ним наедине. Часто занимался с ним гимнастикой и боролся, когда поблизости никого не было. И что же? На том всё и кончилось. Тогда я пригласил его на ужин. Когда он явился в первый раз, то после ужина пожелал уйти, а я, застеснявшись, отпустил его. Заманив его к себе во второй раз, я после ужина болтал с ним до поздней ночи, а когда он собирался уходить, я сослался на поздний час и заставил его остаться. Он лег на соседнее с моим ложе, на котором возлежал и во время обеда, и никто, кроме нас, в комнате не спал. — Алкивиад остановился и опустил взгляд. — То, о чем я расскажу дальше, я никогда никому не рассказывал. Я испытываю сейчас то же, что и человек, укушенный гадюкой. Говорят, что тот, с кем это случилось, рассказывает о своих ощущениях только тем, кто испытал то же самое на себе, ибо только они способны его понять и простить, что бы он ни наделал и ни наговорил от боли. Но я был укушен чувствительнее, чем кто бы то ни был, и при том в самое чувствительное место — в сердце, в душу, называйте как хотите, — укушен философскими речами, которые впиваются в молодые одаренные души сильнее, чем змея, и могут заставить говорить и делать всё что угодно. Итак, когда светильник погас и слуги вышли, я решил не хитрить с ним больше и сказать о своих намерениях без обиняков. Ты спишь, Сократ, спросил я. Нет еще, ответил он. Ты знаешь, что я задумал? Что же, спросил он.       Краем глаза Аристофан заметил, как Сократ напрягся. Впервые с момента, когда Аристофан с ним познакомился, его глаза не улыбались, взгляд стал цепким, даже жестким.       — Я сказал ему, что считаю его единственным достойным меня поклонником. Сказал, что он может использовать мое тело любым способом, который принесет ему наслаждение. Сказал, что с моей стороны было бы величайшей глупостью отказывать ему в наслаждении, опасаясь осуждения глупой толпы, потому что мне кажется, что рядом с ним я становлюсь лучше.       Тимох разинул рот. Гермоген, рехнувшийся на своем воздержании, вылетел из зала, перевернув пустой ночной горшок.       — Он ответил мне со своим обычным лукавством. — Алкивиад вдруг захрипел, откашлялся, сделал глоток вина и усмехнулся. — Ты, видно, и в самом деле неглуп, сказал он, если сумел разглядеть во мне что-то привлекательное. Что-то, сильно не похожее на твою смазливую миловидность. Но если ты собираешься вступить со мной в связь и обменять свою красоту на мои знания, то значит, ты хочешь получить гораздо больше выгоды, чем я.       Аристофан уставился на Сократа. Широкий лоб, нос-петрушка, глаза навыкате. В их прозрачности то ли отсветы ламп, то ли восторг, то ли насмешка.       — Ну что ж, я сказал ему, что думаю, и предложил ему самому решить, как для нас будет лучше, — продолжал Алкивиад. — После этого я разделся, лег рядом с ним под его потертый плащ и обнял его обеими руками. Я пролежал так всю ночь. Несмотря на все мои усилия, он отверг меня, пренебрег цветущей моей красотой и презрительно посмеялся над ней.       — Это нечестно, — заметил Эврипид. — Не та кульминация, которой хотят зрители. Если бы ты был поэтом, тебя бы освистали на сцене.       — Я чувствовал себя униженным и обиженным, но еще больше — беспомощным и растерянным, потому что понял, что у меня нет способа привязать его к себе, — Алкивиад смотрел на Аристофана сверху вниз и, казалось, продолжал рассказ только для него одного. — И когда я пустил в ход то, на чем единственно надеялся поймать его, он ускользнул от меня.       — И потом ты отомстил мне сполна. Дразня и соблазняя, заставляя ревновать при каждой встрече, — посмеялся Сократ.       Алкивиад сжал руку Аристофана, не позволяя ему отвести взгляда, и сам не стал поворачиваться к Сократу.       Гиппоник засипел и позвал раба. Оказывается, жрец-дадурх давно страдал сердечной одышкой. Раб принес котел с кипятком. Прошло немало времени, прежде чем Гиппоник перестал синеть и задыхаться. Аристофан всматривался в белый пар, пока у него не начали слезиться глаза, он никак не мог переварить услышанное.       Алкивиад благоговел перед Сократом гораздо больше, чем Аристофану показалось раньше, когда во время приступа неподвижности на улице Алкивиад высказал детскую веру, что Сократ способен контролировать свое состояние. Или они оба, Алкивиад и Сократ, были величайшими актерами в истории человечества.       Аристофан смог вздохнуть полной грудью, только когда Сократ ушёл.