Неистовство влюбленных

Какую прибыль хочет он, Какую пользу получить, Со мной живя? Врагу ли злому досадить Иль другу милому помочь? Аристофан, «Птицы»       На следующий день раб осмелился постучать в дверь. Принес лепешки с медом и кунжутом. Рассказал, чем закончился праздник. Кто из гостей, когда и с кем отправился домой. Кто благодарил хозяина, а кто ругал за то, что общению с друзьями предпочел задницу своего языкатого поэта.       — Узнаю Клития, — посмеялся Алкивиад, накидывая на Аристофана свой хитон и приказывая рабу нагреть воду.       Неужели Аристофан думал, что им удастся сохранить их уединение в тайне? Теперь все знают. И Эвполид, и Кратин, и Конн, и Каллистрат. Плевать.       Вместо сотни подушек в зале внизу их ждали два ложа. Пока рабы готовили ванну, Алкивиад и Аристофан съели на пару поросенка и выпили два кувшина вина.       Купальня во дворе Алкивиада была меньше купальни Антифонта и больше купальни Каллистрата. Глубокий, но узкий бассейн зимой накрыли навесом. Пропитанная маслом шерсть, из которой делают паруса. От горячей воды над подмерзшей землей поднимался густой пар. Рабы не пожалели благовоний, от запаха лимонного и имбирного масел Аристофан чихал и смеялся. Вода обжигала и кусалась, заставляла кровь быстрей бежать по венам, а сердце — колотиться в ребра. Аристофан жмурился, стискивал зубы, потел и шипел. А когда наконец погрузился по шею, почувствовал удивительную расслабленность и глубокое удовлетворение. С упоительным восторгом он наблюдал, как краснеет золотистая кожа Алкивиада, на ощупь проверял, какими морщинистыми и ребристыми становятся от горячей воды подушечки его пальцев. Лениво мазал его мылом. Позволил выскоблить себя скребком, обрить себе ноги и пах. Три раза, забавы ради, вымыл волосы Алкивиада. Будто хотел вернуть медным кудрям летние оттенки. Подставил ухо под иглу и получил серьгу Алкивиада. Золотую дугу с крылатой лошадью.       Вечером за столом к Алкивиаду и Аристофану присоединился их хиосский ксен Филомен. Видно, слуги Алкивиада не отказали мальчишке в возможности порыться в сундуках хозяина. Он выбрал белый хитон, красный плащ, желтые кожаные сапожки. Напялил на себя не меньше пятидесяти мин, нарядился, как женщина на великие Панафинеи. В волосы вплел ленты и не забыл приготовить венки для Алкивиада и Аристофана. Филомен командовал слугами, предупреждал желания хозяина, хорохорился и важничал, вовсю доказывая свою полезность. Старался показать, что знает, как управлять хозяйством, смыслит в светских обедах и приеме гостей. Забавный и смешной Филомен. Аристофан переглянулся с Алкивиадом и уловил в его взгляде отражение своих мыслей.       На Аристофана хиосец поглядывал исподтишка, урывками. Сначала Аристофан решил, что мальчишку занимает его связь с Алкивиадом. Многие хотели бы забраться к нему в постель. Но уже на следующий день стало ясно, что хиосский аристократ, воспитанный на Гомере и Гесиоде, восхищается поэтическим даром Аристофана. Запинаясь и глядя в пол, Филомен преподнес ему восковые таблички, извиняясь за то, что посмел заказать, велел слугам купить; робко спросил, о чем будет следующая пьеса Аристофана и как долго он писал финальный агон. Когда, в какое время дня и в какую погоду он придумал Дикеополя.       Аристофан отшучивался, сбегал от навязчивого поклонника и исследовал дом Алкивиада. Заглядывал в сундуки, касался склянок с притираниями, как жертвенных даров. Самым потрясающим его открытием стали амфоры в погребе. Сто сорок закупоренных печатями сосудов ростом с трехлетнего ребенка. Наполненные оливковым маслом. Украшенные изображениями колесниц и коней. На горлышках амфор имя Алкивиада стояло рядом с именами Афины и Посейдона — покровителя конных состязаний.       — Такие получают победители Панафинейских игр! — подпрыгнул Аристофан от восторга.       Алкивиад к его обыску относился как к ребячеству: ходил за Аристофаном и улыбался, как отец, которому нравится всё, что делает его чадо.       — Ты выиграл на Панафинейских играх в конных состязаниях!       Алкивиад облокотился о дверной косяк и кивнул.       — Почему молчал? Почему ничего не говорил?       Аристофан подлетел к нему, схватил за плечи и встряхнул.       — Не успел похвастаться, — Алкивиад криво улыбнулся.       Аристофан прижался губами к его усмешке.       — Слава победителю! — Аристофан трижды пропел Ахиллову песнь, часто звучащую в Олимпии. — Жаль, что я не видел твоей победы. Когда это было?       — Три года назад.       В погребе было сыро, пахло землей и травой. На стенах цвела плесень и ползали мокрицы.       — До того, как Феак перепилил ось твоей колесницы, или после? — прижавшись носом к носу Алкивиада, Аристофан всматривался в его глаза при свете дрожащей лампады.       — До.       — Почему ты не подал на него в суд? Перикл говорит, что есть свидетели.       — Потому что суд над ним не принес бы мне никакой пользы.       — Делаешь ли ты хоть что-то просто так? Без расчета? И не ради пользы?       — Нет.       — А я? Меня ты тоже используешь с пользой?       — Да, но не с той, о которой ты думаешь, — Алкивиад запустил руки ему под хитон и положил на бедра широкие и теплые ладони.       — Откуда ты знаешь, о чем я думаю?       Они разбили амфору. Поскользнулись на разлившемся масле и налетели на стену. Аристофан оказался зажат между каменной кладкой и Алкивиадом. Едва мог пошевелиться и наслаждался этим. Упивался трением кожи о кожу, позволил себя раздеть, нагнуть, толкать, сжимать и с ног сбивать. Теперь он не был пьян и в полной мере ощутил, прочувствовал настойчивое давление и противоестественное растяжение. Как мышь царапая стену, Аристофан готовил себя к боли. Невелика цена. Он согласен был заплатить за поцелуи Алкивиада, его объятия и близость. Но Алкивиад не переступил границы, пронзил, заполнил, но боли не причинил. Кончая, Аристофан посмеялся над своими страхами. Алкивиад разделил его смех, забрал и проглотил, целуя так долго, что оба начали задыхаться.       — Давай уедем в Алопеку, — прошептал Алкивиад.       — Что там?       — Мои конюшни.       — Решил похвастаться?       — Ага, — Алкивиад лизнул его нос.       — Думаешь, меня впечатлят лошади?       — Обязательно.       — Да, давай уедем. Пока не приперся Критий и не попросил тебя проголосовать в собрании за очередной военный поход. Или твой тесть Гиппоник не навязал тебе жену в обмен на беотийского шпиона.       — Или не заявился Каллистрат узнать, как поживает его мальчик.       — Между нами ничего не было!       — Я знаю.       — Да, давай уедем. Будем вместе проводить вечера у огня, жарить орешки и каштаны, обниматься, целоваться и маслом смазывать друг друга под луной.       Будем беспечны и легкомысленны, обманемся и обманем друг друга, будто от Афин можно убежать.

***

      Зимой за городом земля замерзла. Небо низко нависло над полями. Мир посерел и побледнел. Редкие голые деревья торчали вдоль дороги как потерянные копья, выпущенные неумелой рукой. Колючий злой ветер забирался под одежду и хлестал по лицу.       Кутаясь в бычью шкуру, Аристофан ехал вместе с Алкивиадом на старой кляче.       — Что за доходяга-развалюха? — усмехнулся Аристофан, едва увидел единственную лошадь в городской конюшне Алкивиада. — Если все твои лошади так стары, облезли и беззубы, как ты осмелился появиться с ними в Олимпии?       — Не смейся над Дитой. На ней я учился ездить верхом.       — Дита? Уж не сокращение ли это от Афродиты? — Аристофан говорил с насмешкой, но к лошади притрагивался с нежностью. В последние дни всё, что было связано с Алкивиадом, вызывало в нем трепет и волнение.       Его первая лошадь оказалась крепкой, выносливой, упрямой и медлительной. Когда дорога шла в гору, Дита искала обход. На спусках спотыкалась, своевольничала, капризничала, утыкалась носом в каждый чахлый куст.       Скифы Алкивиада, верные и молчаливые, уверенно шагали впереди, расправив плечи под порывами ветра. При взгляде на них невольно вспоминались теории Гиппократа о влиянии климата на человеческий характер. Жителям севера он приписывал выносливость, силу, неприхотливость и воинственность. Обитателей юга Гиппократ называл вялыми, сонливыми и изнеженными. Особенно зло Гиппократ обошелся с уроженцами прибрежных городов, укрытых с севера горами, как Афины, а с юга открытыми морским ветрам. Гиппократ обзывал их слабаками и глупцами с наполненными слизью головами. В любой другой момент Аристофан бы возразил, но по пути из Афин в Алопеку шмыгал носом и сплевывал, голова его от холода и правда наполнилась слизью.       В Алопеке в поместье Алкивиада их ждало горячее вино и ванная с травами, маслами, морской солью и пеной щелока. Но даже эти излишества не перебили царивший повсюду запах навоза. Лошади воняли. Воняла конюшня и земля. Воздух от этой вони как будто стал теплей. В поместье Алкивиада навоз, шерсть и дыхание лошадей призвали весну.       В маленькой тесной ванне два человека могли уместиться, только обнимая колени друг друга. Горячая вода изгнала ноющий холод из костей, масла успокоили обветренную кожу. Аристофан и не догадывался, как приятно зимой после горячего купания сидеть на крыше. Закутавшись в одеяло, облокотившись спиной на грудь Алкивиада, он рассматривал звезды. Казалось, специально для него ветер разогнал тучи, а звезды водили хороводы.       — Ты необычно молчалив сегодня, — Алкивиад поцеловал его в макушку.       Аристофан поймал руку Алкивиада и прижал ее к губам.       — Ты слышал о Ионе Хиосском? — Аристофан подул на его костяшки.       — Когда я был маленьким, Ион Хиосец гостил в доме у Перикла. Но ты ведь думал не о его визите в Афины?       — Нет. Я вспомнил, что при жизни Ион Хиосец написал оду звезде, а когда он умер, его стали называть утренней звездой. Что, если после смерти мы все становились звездами?       Алкивиад не ответил. Прижался губами к виску Аристофана.

***

      Алопекские рабы Алкивиада были большой шумной семьей. Пятеро мальчиков-подростков убирали в конюшнях, чистили лошадей и занимались выездкой, попутно спорили, ссорились, хвастались, не затыкаясь ни на миг. Их отец, Сига, толстяк с огромными руками и вечной улыбкой на лице, отвечал за дом и хозяйство. Целый день он добродушно ворчал и порыкивал:       — Ночью проклятые мыши выжрали масло в лампадах. Глупый сосед-бездельник каждую неделю выпрашивает соль. Вчера жена передержала хлеб в печи, он вышел жестким, как камень. Зачем тебе голова, Алкивиад, если ты так и не научился ею пользоваться? Сколько раз я тебе говорил: едешь из Афин в Алопеку, вези с собой солому и ячмень? Нечего смеяться. Ну и что с того, что мы уже сделали запасы на зиму? Запас хорош, только если его постоянно пополнять.       Даже к Аристофану раб-толстяк нашел, за что придраться:       — Не наступай на следы копыт — это плохая примета.       Жена толстяка и две его сестры посмеивались над ворчуном и пекли чудесные сырные пироги. Аристофан не сомневался: специально для него и в его честь Алкивиад распорядился, чтобы каждый день на стол подавали ватрушки, пончики и булки с сыром.       Хваленые белые лошади Алкивиада оказались вовсе не белыми, а сероватыми, как утренние сумерки. Две кобылы. Два жеребенка. Пять молодых коней. Двое из них, особо строптивые, били землю копытами в отдельном загоне.       — Из Фракии?       — Из Фракии и Македонии. — Алкивиад охотно рассказал, как прикупил кобылу и жеребца пять лет назад и вместе с толстяком Сигой провел первую случку: пока раб держал кобылу, помог жеребцу заправить в нее член. Вспомнил, как принимал вместе с Сигой у кобылы роды. Дело затянулось, и они двое суток спали в конюшне. Позже, сменяя друг друга, кормили слабого, отказывающегося сосать мать новорожденного, капая молоко с мотка шерсти ему на язык.       — А сейчас погляди, каким вымахал! — Алкивиад с удовольствием и гордостью показал Аристофану крупного коня с мощной грудью.       Аристофан кивнул и улыбнулся, мысленно отмечая детали. Пять лет назад. После возвращения из Потидеи, своего первого военного похода, Алкивиад начал разводить коней. Кони из Фракии. Ничего удивительного, Фракия всегда славилась лучшими лошадьми. А вот из Македонии редко привозят коней в Афины. Зато македонцы были под Потидеей. Сражались то на стороне Коринфа, то на стороне Афин. Узнав, что его хорег эфебом строил осадные стены вокруг Потидеи, Аристофан навел справки. Бунт Потидеи против Афин и ее осада были следствием сложной политической игры. Сцепившись с афинянами из-за их новой фракийской колонии, Амфиполя, македонский царь Пердикка сговорился с коринфянами отобрать у Афин Потидею. Защищая свою колонию в Амфиполе, афиняне разожгли в Македонии гражданскую смуту, поддержав Дейдру и Филиппа — брата и племянника царствующего Пердикки. Любой нищий в Афинах знал: после двух лет осады измученные голодом потидейцы открыли ворота афинянам. Сложнее было разобраться в том, какие сделки во время Потидейской войны и после нее афиняне заключали с Пердиккой. Как минимум один раз афиняне, осадив Пинду, прижали Пердикку и силой вынудили заключить с ними союз. Как минимум два раза афиняне пытались запугать Пердикку: сначала подговорив против него брата и племянника, потом фракийского царя Ситалка. И каждый раз, стоило афинянам ослабить хватку, Пердикка вырывался из-под ярма и поворачивался против Афин: после осады Пинды примчался со своей конницей поддержать коринфянина Аристея в драке против афинян. Дальнейшее развитие отношений между Пердиккой и Афинами, насколько Аристофан сумел разузнать, включало в себя череду предательств и интриг: афиняне выдали Пердикке его мятежного брата, Пердикка помог афинянам загнать в ловушку своего бывшего союзника — коринфянина Аристея. Одни говорили, что Пердикка сдал афинянам спартанских послов, направляющихся в Персию, другие — что он помог афинянам перехватить персидского чиновника, которому царь доверил заключить со спартанцами дружбу. У этой политической игры были сложные правила, большое игровое поле, много игроков и переменных. А посвященные в ее детали люди предпочитали выдавать народу информацию дозированно, как молоко по капле с мотка шерсти. Если верить настроению агоры, сейчас у афинян с Пердиккой установились напряженно дружеские отношения, раз в год македонский царь приезжал в Афины на Дионисии, но в любой момент он мог поддержать врагов Афин. Во времена осады Потидеи Алкивиаду было семнадцать-восемнадцать, он был не старше, чем Аристофан сейчас. Но Аристофан никак не мог поверить, что Алкивиад, с его энергией и талантом повсюду находить союзников, два года просидел в палатке, ожидая, когда потидейцы свихнутся от голода и откроют ворота.       — Как в Афины попал конь из Македонии?       — По морю, как и фракийские, — Алкивиад, беспечно игравший с жеребенком, встал напротив Аристофана и наклонил голову.       Приготовился слушать, приготовился отвечать. Как далеко я зайду, допрашивая его? Как далеко он шагнет в своей откровенности? На что мы способны? И возможно ли между нами доверие?       — Сколько же стоил конь из Македонии?       — Нисколько. Это был подалок.       Солнце прогрызло дыру в туче, дотянулось золотыми лучами до волос Алкивиада.       — Царский подарок? — закинул пробный камень Аристофан.       — Так и есть, — Алкивиад не стал скрывать своего знакомства с Пердиккой Македонским.       — На этих конях ты состязался в Олимпии?       — В этом году у меня было две колесницы, — не без удовольствия он снова переключился на лошадей. Назвал белых поименно. Объяснил, что строптивых нужно впрягать посередине, а спокойных по бокам, в такой связке упряжка легче входит в повороты.       — Значит, македонский крепыш и эти двое были в твоей колеснице и ты сам ею правил?       — Да.       — А где же четвертый конь из твоей колесницы?       — Я подарил его лакедемонскому эфору Эндию, — ответил Алкивиад, не раздумывая, но и не глядя на Аристофана.       Ему надоел допрос? Голос вроде не звучал раздраженно? Наблюдая, как Алкивиад переходит от одного коня к другому, Аристофан пытался разгадать его мысли по развороту плеч.       — А кто правил второй колесницей? — спросил Аристофан, желая сгладить напряжение. Неважно, надуманное или нет.       — Фриних, он чувствует лошадей, как свои руки и ноги. Его семья, как и Алкмеониды, ведет свое происхождение от героя Аякса, но потеряла всё во время вторжения пелопоннесцев.       — Какими лошадьми он правил?       Они перешли к темным лошадям. Аттическая порода, сухие и длинноногие.       — Вот эти пятилетки шли по краям, эти двухлетки рвали поводья в центре. — Алкивиад остановился так резко, что Аристофан наступил ему на пятку. — Что еще ты хочешь узнать, мой хитрый и ловкий маленький шпион?       Аристофан облизал пересохшие губы.       — Ты уже выяснил, откуда у меня белые лошади. Двух рыжих я купил, шесть достались мне от Демократа.       Алкивиад подошел к Аристофану вплотную, загородил собой солнце и улыбнулся. Он догадался, что Аристофан прознал про его любовную связь с Демократом.       — Он подарил тебе коней до того, как ты ему уступил, или после?       Алкивиад засмеялся.       — Нет. Ему нравилось объезжать меня, как жеребца, но к лошадям своим он меня не подпускал.       У Аристофана вспыхнули щеки.       — Год назад, когда Демократа изгнали, я выкупил его коней на распродаже имущества. Знал, что они ему дороги, хотел сохранить их, а потом перегнать к нему.       — Где Демократ сейчас?       — Его убили. Едва он выехал из Афин.       Напрасно Аристофан искал в глазах Алкивиада признак печали, грусти — ничего, кроме насмешки. Хотелось вскрыть его улыбку, забраться под нее и узнать, что он на самом деле чувствует. Любил ли он Демократа? Был предан — это очевидно. Уж точно не стыдился связи. Зачем использовал сравнение с жеребцом? Зачем так откровенно и ярко? Конечно, чтобы распалить, завести и заинтриговать Аристофана. Отвлечь? Алкивиад ведь мастер скрывать свои эмоции, и он ничего не делает просто так, спонтанно, без расчета.       Алкивиад выбрал двух коней и сам запряг их в колесницу.       — Им будет полезно. Они ленивы и спокойны. Хочешь подержать поводья? — Алкивиад подтолкнул Аристофана к упряжке. — Конечно, катить по полю в колеснице совсем не то, что по стадиону на расчищенной земле. На кочках и ямах не получится разогнаться, ты не почувствуешь скорости и горячки гонки. Всего того, ради чего затевается агон. Но соревнования в Олимпии тоже не всегда были такими, какими мы их знаем. Ты слышал, что до войны с персами эллины впрягали в колесницы мулов? Представь себе состязание упряжек мулов.       Места в колеснице едва хватало для возницы. Взвесив в руках поводья, Аристофан передал их Алкивиаду. Меняясь местами, они толкались, наступали друг другу на ноги и смеялись.       — Самые первые состязания колесниц тоже мало походили на наши. Еще лет двадцать назад возница после первого круга покидал свою колесницу и бежал рядом с лошадьми.       — Я видел похожие конные состязания на Родосе! — воскликнул Аристофан. — В начале всадник скакал верхом, в середине дистанции спрыгивал на землю и бежал рядом с лошадью, ближе к финалу снова запрыгивал ей на спину.       — То же самое делают на финальном смотре эфебы из сословия всадников.       — Ты тоже так делал?       Медное дно колесницы задребезжало и прогнулось под весом двух человек. Аристофан упал бы, если бы не оплел талию и грудь Алкивиада руками и не прижался к нему бедрами. Совсем лишним было в таком положении представлять себе народное собрание, нагих эфебов, обнаженного Алкивиада, распластавшегося на спине лошади и обнимающего ее коленями, чтобы не упасть. Аристофан не понимал, дрожит он от тряски и ветра или от возбуждения.       Алкивиад тоже был возбужден, прятал улыбку, уверенно правил конями и продолжал развлекать и отвлекать Аристофана конными олимпийскими байками.       — Когда я был в Олимпии последний раз, элийцы обсуждали идею новых правил для конных агонов. Эллины привыкли, чтобы в беге и борьбе мальчики, юноши и мужчины состязались отдельно. Возможно, уже на следующей Олимпиаде мы увидим конные состязания, в которых лошади будут разделены по возрасту. Гонки колесниц двухлеток отдельно от гонок колесниц пяти — восьмилетних коней. Некоторые даже предлагают ввести специальное состязание для жеребцов.       Колесница подпрыгнула на кочке. Аристофан прижался губами к шее Алкивиада. Он пах травой, пылью и свежестью.

***

      На ужин снова были сырные пироги и разговоры о лошадях. То Сига, то его сыновья влетали в зал и без стеснения вмешивались в беседу. Пользуясь приездом Алкивиада, его рабы спешили обсудить с хозяином все темы и мелочи: уборку навоза, разбитые копыта, оплату лекарю, примочки, травы, новые уздечки, шерстяные накидки для лошадей, уход за колесницами, споры с крестьянами у водопоя, слухи о спартанцах, визиты попрошаек и налоги, которые Алкивиад платил демарху — старосте общины Алопеки.       В глубокой темноте, не зажигая ламп, Алкивиад и Аристофан поднялись в спальню. Ложе здесь было узким и коротким. Неоштукатуренные стены без росписей пачкали руки известняковой крошкой. Окно в потолке на зиму Сига заколотил досками и обложил шерстью. В углу комнаты вместо жаровни стояла каменная миска с углями.       — В доме моего отца я жил в такой же комнате, — сказал Аристофан, глядя, как Алкивиад разводит огонь.       — Я велел Сиге добыть для нас еще одно ложе, но он так и не сподобился.       — Наверное, он забыл, был слишком занят пересказыванием, перечислением всех лошадиных радостей, бед и нужд, — улыбнулся Аристофан.       Алкивиад хмыкнул и вытянул руки над потрескивающими углями.       — Не нужно нам еще одно ложе, — Аристофан склонился к нему и подул на волосы за его ухом.       Алкивиад повернул лицо и прикоснулся губами к губам. Утянул в поцелуй. Запустил руки под хитон. Аристофан старался не отставать, распутал его пояс, обнажил плечи, ощупал яйца. Этот агон — кто кого быстрей разденет — нравился ему гораздо больше любых других. Разорвав поцелуй, чтобы глотнуть воздуха, он заметил, что они всё еще сидят на полу.       — Простудишь яйца, — повторил Аристофан ленейскую фразу Конна и добавил от себя: — Я не переживу, если они больше не будут такими прекрасным, тяжелыми, наполненными, нежными, твердыми, хрупкими, гладкими…       Аристофан нес чушь, не в силах выразить восторг и чувства. Они то душили его как удавка вокруг шеи, то затуманивали взгляд, то пели флейтами внутри. Комната еще не прогрелась. Плечи и волосы Алкивиада оставались холодными, но его рот и кожа между его бедер были горячее углей в жаровне. Нужно было встать, перебраться на кровать. Но Аристофан вдруг подумал о мужчинах и женщинах, которые раньше целовали Алкивиада и трогали его яйца. Он так давно хотел спросить о Демократе. Тлеющие угли рождали мало света. Аристофан не видел стен, потолка и углов. Казалось, если бы не мерцание кожи и глаз Алкивиада, он бы ослеп.       — Что? — Алкивиад шевельнул губами. Они были так близко, что им не нужно было пользоваться голосом, чтобы услышать друг друга. — О чем ты хочешь сплосить?       — О Демократе.       Алкивиад улыбнулся и поцеловал Аристофана в подбородок, коснулся губами осторожно, невесомо, будто не хотел отвлекать от важных мыслей. Аристофан воспринял это как разрешение. Еще недавно он хотел выведать, взял ли Демократ Алкивиада силой или обманом, как часто бывает между мужчинами и мальчиками, или всё случилось по обоюдному желанию. Но теперь его волновало другое.       — Тебе понравилось?       — Что? — Алкивиад усмехнулся.       — Когда он объезжал тебя, как жеребца?       — Да. Люди так много болтают о том, как должны вести себя мальчик и женщина, но никого не интересует, чего на самом деле хочет мальчик или женщина.       — Тебе нравится прогибаться, отдаваться? — Аристофан убрал волосы с его лба.       Алкивиад обхватил его вокруг груди, сжал так, что ребра отозвались болью, лег на спину и уложил Аристофана на себя.       — Да.       У Аристофана вырвался победный нервный смешок.       — Тебе нравится подставлять задницу?       — Да.       — Однако мне ты вставил?       — Это я тоже люблю.       — Перевернись.       — Сейчас? — Алкивиад приподнял бровь.       — Да. Я столько об этом мечтал, но не осмеливался попросить.       — Неужели есть что-то, чего ты не осмеливаешься сказать или сделать? — он двигался плавно и лениво, как крупный, сильный зверь. Отстранил Аристофана, перекатился на живот и обернулся через плечо.       — До встречи с тобой я думал, что ничего не боюсь, — Аристофан с благоговением погладил его лопатки, поясницу и ягодицы.       — Значит, я — твоя ахиллесова пята?       — Скорее, троянский конь. — Вжимаясь лицом в его волосы, Аристофан укусил его загривок и впился пальцами в бедра.       — Ты сам сейчас ломишься в меня как конь.       — Неправда. — Аристофан вздохнул и закусил губу. — Я нежен и медлителен.       — Ага. И как жеребенок, пугаешься любой преграды.       — Ты ужасно узкий.       — Я думал, ты любишь трудности.       — Мне нужно больше масла!       Аристофан схватил склянку с благовониями. Выронил. Нырнул за нею под кровать. Сорвал крышку дрожащими руками. Обмакнул пальцы, костяшки, всю ладонь. Заляпал маслом не только ягодицы, но и поясницу и бедра Алкивиада. Не успокоился, пока не вылил всё масло ему между ног.       — Слишком много масла, у меня уже вся кожа чешется. — Алкивиад встал на четвереньки, поиграл мышцами спины, напряг ягодицы.       — Терпи, — шикнул на него Аристофан, ощупывая и гладя его снаружи и внутри. — Неудобства для тебя только начинаются.       — Надеюсь, — смеясь, Алкивиад уткнулся лбом в свои предплечья.       Аристофан не чувствовал больше ни жесткого пола под коленями, ни неудобно вывернутых стоп, зато чувствовал Алкивиада. Его пульсацию и жар. Подрагивание его мышц. Выступающий у него между лопатками пот. Гусиную кожу на бедрах! Как такое возможно? Аристофан думал, из них двоих только он покрывается пупырышками от волнения. Мог ли он заразить Алкивиада своим недугом, когда вошел в его тело, раскрыл, завоевал, присвоил его и подчинил? Аристофану не нужно было двигаться, настолько плотными, интенсивными и головокружительными были глубина, давление и сжатие.       — Боюсь, я… люблю тебя, — пролепетал Аристофан.       — Люби глубже.       — Так? — Аристофан качнулся и навалился Алкивиаду на спину. — Так нравится?       — Нравится, но до удовлетворения далеко, — посмеялся Алкивиад и покрутил задом, едва не сбрасывая Аристофана с себя.       — Киви… — Аристофан распластался на нем, обнял вокруг груди, обхватил член. — Я не это хотел сказать.       — Я тоже, Аристофан. Я тоже.       — Что?       — Боюсь. Боюсь за тебя, как никогда ни за кого не боялся.       — Не нужно за меня бояться. Что бы ни случилось — клянусь, я справлюсь.       — Не справишься, — Алкивиад повел плечами и вскинул ягодицы. — Если и дальше будешь болтать, даже до оргазма меня не доведёшь.

***

      Впервые в жизни Аристофан проспал рассвет. Лишь споры Киви и Сиги под окном разбудили его. Он улыбался, слушая, как Алкивиад, не пряча мягкое «р», ругается с рабом о притираниях для захромавшего коня. Вездесущий запах навоза не позволил Аристофану долго наслаждаться бездельем. Он поднялся с кровати и потянулся. Почувствовал, как напрягается и подрагивает каждая мышца. Как сквозняк из-под двери лижет стопы. Даже привычная гусиная кожа на руках и ногах показалась ему сегодня не постыдным изъяном, а ярким доказательством того, что он жив.       Сегодня он жил ощущениями и предчувствиями. Казалось, в голове нет мыслей. Но стоило одеться, слова, идеи, шутки хлынули через край, затопили сознание. Скрип двери, шорохи шагов, грохот сковородок на кухне, трескотня женщин за печью и прялкой. Пение птиц, ржание лошади во дворе. Обо всем этом Аристофану необходимо было написать. Даже о запахе навоза. Особенно о запахе навоза.       Только настоящий аристократ, вроде Каллистрата и хиосца Филомена, может быть настолько расточителен, чтобы покупать восковые таблички. Намереваясь найти всё необходимое, чтобы изготовить пару табличек для себя, Аристофан спустился в погреб. По его мнению, запасов здесь было на целую зиму и Сига сокрушался без причины. Солений, варений и вина в доме Алкивиада в Алопеке уж точно больше, чем в афинском погребе Каллистрата.       Аристофан отыскал воск, нагрел, размял, разгладил пальцами. Взяв у рабынь кувшин с вином, закутался в одеяло и два подбитых мехом плаща — может, и их Алкивиад получил в подарок от македонского царя? — Аристофан забрался на крышу. В первый миг от холодного воздуха защипало в носу. Перед тем как сделать первую надпись, Аристофан потёр руки.       Блеклое солнце продырявило серое грязное небо. Зима лишила путешествие Гелиоса по небу привычного сияния. Ни один поэт не назвал бы это укрощенное, усмиренное зимой солнце красивым и величественным, но Аристофану казалось, он только сейчас наконец увидел настоящий, подлинный мир. Тот мир, что ускользает от человека, занятого своими бедами и радостями, надеждами и опасениями. Сегодня Аристофан был полностью свободен и оттого способен рассмотреть мир и жизнь ясно, как никогда раньше.

***

      — Вот ты где, — Алкивиад нашел его к обеду.       Принес столик на трех ножках, миску с лепешками и большой котел. Его только что сняли с огня, ячменная каша с мясом еще кипела, заставляя крышку подпрыгивать. Закинув руки за голову и вытянувшись на ложе, Аристофан наблюдал за движениями Алкивиада.       — И как ты себя чувствуешь? Не больно садиться? Пробовал забраться на коня и прокатиться верхом?       — Пфф, сладить с конем я и с копьем, застрявшим в плече, сумею, — усмехнулся Алкивиад, присел на ложе в ногах у Аристофана и погладил его колено. — А тебе было больно? Садиться? Двигаться?       Аристофан подвинулся ближе, распахнул плащ Алкивиада и ощупал его плечи. Искал шрамы, давно зарубцевавшиеся порезы. Сказав о копье, Алкивиад напомнил Аристофану, что он воин. В возрасте Аристофана он сражался и убивал под Потидеей. На левом плече и правда был шрам. Аристофан поцеловал его.       — Откуда?       — Не уходи от ответа, — Алкивиад покачал головой. — Тебе было больно? Садиться? Испражняться? Была кровь на хитоне? И ты ничего не сказал мне?       — Нет, не волнуйся. Ничего такого, — Аристофан засмеялся и схватился за табличку.       — Что ты там пишешь?       — Подожди. — Сколько бы шуток Аристофан ни выдумал, редко ему приходилось писать и смеяться одновременно.       Алкивиад выхватил у него табличку.       — Распутного мальчишки нам помет подай. Нам захотелось нежного, — Алкивиад наморщил нос.       — Дай сюда! — Аристофан хлопнул Алкивиада по рукам.       — Новая пьеса? О распутном мальчишке?       — Не угадал! О конях и навозе!       — Вот, значит, на что тебя вдохновили мои конюшни?       Аристофан поерзал на ложе, устраиваясь поудобнее. Даже скинул с плеча одеяло, от веселья забыв о холоде, и затянул песню:       — Прошу вас, если знаете, скажите мне, где нос бы мне купить, в котором дырок нет. Не видано поденщины чудовищней, чем эта: корм давать жуку-навознику. Свинья или собака — те помет сырьем готовы жрать. А этот зверь, заносчивый, воротит морду, к пище не притронется, пока не раскатаю, не скручу корм в лепешку, как бабы любят есть.       Алкивиад ущипнул Аристофана за бедро, но не смог сбить его с ритма.       — Ну, лопай, трескай, брюхо набивай едой, пока не разорвешься ненароком сам. Да, ну и жрет проклятый! Как силач-борец налег на корм и челюстями лязгает. И головою вертит, и ногами мнет. Тварь гнусная, прожорливая, смрадная! Кто из божеств всевышних произвел его? Не знаю. Но не Афродита, думаю. И не Хариты также. Кто же? Зевс родил! Из кучи, не из тучи, громыхнув грозою!       — Теперь, пожалуй, спросит кто из зрителей, — Алкивиад включился в игру легко и непринужденно, — в чем же драмы суть? И жук при чем?       — Хозяин наш взбесился, но особенно, не так, как вы, иначе и по-новому, — Аристофан поднял руку, призывая к вниманию. — День целый в небо он глядит, разинув рот. Себе вопрос он задал, вы послушайте: как прямиком залезть мне к Зевсу на небо? Вчера ж невесть откуда приволок домой с коня величиной жука этнейского! И конюхом меня к жуку приставил. Сам его он гладит, словно жеребеночка: Пегасик мой! — неизвестно зачем, поддавшись неясному порыву, Аристофан погладил Алкивиада по щеке. — Краса моя пернатая! Взлети, отнеси меня к престолу Зевсову!       Алкивиад хохотнул и улегся Аристофану на ноги.       — Я для блага всей Эллады начал полет. Небывалый задумал я подвиг совершить, — пропел Аристофан, вплетая пальцы в волосы Алкивиада, как в конскую гриву.       — Не лучше ли Пегаса оседлать тебе? Богам ты показался бы трагичнее?       — Да нет, чудак. Корма мне двойной запас тогда б был нужен!       — Гляди же, не свались и не сломай костей! Не то хромцом ты станешь, Эврипид тебя подцепит и упакует в трагедию, — Алкивиад потянулся пощекотать Аристофана.       — Об этом позабочусь, — Аристофан оттолкнул его руку. — А ты сдержи ветры, отливать помедли три дня. Если в полете жук почует смрад, меня он скинет и на корм набросится. Я сломаю хребет, и всему будет зад твой виною!       Сильный порыв ветра бросил в лицо Аристофану пыль, он зажмурился.       — Подымайся бодрей, мой Пегас! Веселей шевелись, золотою уздою звеня! Пусть сверкает зубов белоснежный оскал.       На поле закаркала ворона, во дворе заржала лошадь. Под весом покатывающегося от смеха Алкивиада у Аристофана сладко занемели ноги.

***

      Аристофан открыл глаза в темноте, ощупал лежащую у себя на груди руку Алкивиада и переплел с ним пальцы. Алкивиад потерся лицом о подушку и закинул на Аристофана ногу. Его дыхание пощекотало щеку. Аристофан считал волосинки в бровях спящего, разглядывал трепещущие слипшиеся черные ресницы, следил за подвижными веками и слабыми, едва заметными движениями приоткрытых губ. Глаза привыкли к темноте, и Аристофан смог рассмотреть в уголках рта Алкивиада темные следы выпитого вчера вина.       Алкивиад открыл глаза, потянулся и крепче обнял Аристофана.       — О чем ты думаешь?       — Ты уродлив, — Аристофан погладил его скулу и вдавил палец в щеку. Получил в награду смех. Утренний, хриплый, тихий и нежный.       — Признайся, никто и никогда еще не называл тебя уродливым.       — Ты единственный.       — Все мы, эллины, безумны, — Аристофан убрал медную прядь с его виска и заправил ее за ухо. — Мы завидуем тем, кто превосходит нас умом или чем-нибудь другим. Богатый человек может заставить эллина полюбить себя только ежедневными подачками. Умные люди добиваются любви эллинов хитростью и постоянными обещаниями выгоды, славы и богатства. И только красивым мы готовы служить, как богам, лишь бы они позволяли нам наслаждаться их красотой. И это рабское служение доставляет нам удовольствия. Эллины больше благодарны красавцам, требующим многого, чем людям, не отдающим им никаких приказаний. Разве это не безумие?       Алкивиад смотрел внимательно и серьезно.       — Чем красивее человек, — Аристофан провел подушечками пальцев по его шее и плечам, — тем скорее, загоревшись любовью и страстью к нему, мы лишаемся воли. Из-за страсти к красавцам эллины лгут, предают и совершают преступления, не стыдясь этого. Большая часть нашей литературной традиции — это оправдание и прославление злодеяний и насилия, совершенного из страсти. Разве это не уродливо?       Алкивиад приподнялся на локтях и поцеловал Аристофана в лоб.       — Мой сладкоголосый поэт с медовым язычком, что тебя тревожит?       Ты, подумал Аристофан.       — Клянусь, я никогда не попрошу тебя изменить своим убеждениям. Мне не нужно, чтобы ты писал по моему заказу, был мне полезен и удобен.       Аристофан нервно рассмеялся. Алкивиад читает его мысли? Или пытается усыпить и обмануть его подозрительность?       — Тебе бы и не удалось меня купить.       Он мог ответить: я знаю, не сомневаюсь, но выбрал:       — Я даже не стану пытаться.       — Не будешь соблазнять меня? — Аристофан притворно надул губы.       — Буду, но иначе. — Алкивиад лизнул его подбородок.       Самоуверенный, самовлюбленный, прекрасный до безобразия, пахнущий потом, имбирем и вином.       — Постой, я вспомнил о еще одном уродстве и безумии, — Аристофан схватил его лицо в ладони. — Эллины настолько благоговеют перед прекрасным и заботятся о нем, что прекрасных людей судят особенно строго. Прекрасных юношей порицают за потерю невинности больше, чем тех, кто посягнул на чужое тело и взял их уговорами или силой. Признайся, как было у тебя и Демократа? Он уговорил тебя или взял силой?       — Не то и не другое, Алистофан. Он показал мне, какой он, и я сам захотел ему отдаться. Так случилось и с тобой.       Аристофан сжал его волосы в кулаке.       — Зачем ты это говоришь?       — Что?       — Сравниваешь нас? Играешь со мной? Издеваешься надо мной? Хочешь заставить меня ревновать? Придумывать всякое? Хочешь свести меня с ума?       — Нет, твоя фантазия сведет тебя с ума, — Алкивиад перехватил его запястья и, прижав их к кровати, навис над Аристофаном.       Стало ужасно жарко; стоило Аристофану пошевелиться и попытаться вырваться — и головка его члена, уже полностью открытая и не защищенная плотью, болезненно уперлась в бедро Алкивиада. Аристофан больше не мог думать и спорить, сжал кулаки пришпиленных к кровати рук, подкинул вверх бедра и потянулся за поцелуем. Внутри всё ныло и звенело. Во что бы то ни стало хотелось почувствовать ответное желание Алкивиада, почувствовать его горячее дыхание, почувствовать себя нужным и любимым. Аристофан раскинул в стороны колени и обвил ногами поясницу Алкивиада.