Часть третья. Друзья и враги. Глава двадцать вторая. Бендидии
12 ноября 2022 г., 19:52
Боги прекрасны сами и любят все прекрасное. Красивых людей, красивых лошадей, красивые дома. Пригласи в город богов, и за ними придут люди. Перикл пятнадцать лет успешно воплощал в жизнь эту политику. Возводил прекрасные храмы, привлекал в Афины лучших поэтов, скульпторов, художников и мудрецов со всей Эллады.
Устроить в Афинах конные состязания в честь фракийской Артемиды Бендиды, охотницы и покровительницы рожениц, тоже придумал Перикл. Приурочено появление нового праздника было к заключению союза между афинянами и фракийским царем Ситалком. Пять лет назад, во время войны афинян с коринфянами и Пердиккой Македонским за Потидею, афиняне уговорили фракийского царя Ситалка вторгнуться в Македонию со ста пятьюдесятью тысячами воинов и отвлечь их главного противника Пердикку Македонского.
Аристофан слышал о фракийском золоте, лошадях и лесе, видел на агоре фракийские украшения, встречал в Пирее фракийских торговцев, а в театре и на праздниках наблюдал за крикливыми фракийскими женами Филаидов. Но воображение пасовало, когда он пытался представить себе страну, способную за короткое время собрать сто пятьдесят тысяч воинов. Так много копий Эллада видела только во времена персидского нашествия. Военная операция под Потидеей была для афинян самой дорогой и крупной с начала Перикловой войны. А может, со времен войны с персами. За три года конфликта с коринфянами и Пердиккой Македонским за Потидею афиняне послали на Халкидику к Потидее три тысячи воинов.
Поход огромного войска фракийского царя Ситалка на Македонию не увенчался успехом. Ушлый и хитрый Ситалк нарушил данную афинянам клятву и распустил своих воинов по домам.
Несмотря на неудачу военного предприятия, праздник фракийской Артемиды Бендиды в Афинах прижился и процветал, с каждым годом набирал все больше популярности и привлекал все больше иностранцев.
Гесиод и Пиндар называли Фракию родиной коней. Однако скорее волк женится на овце, чем эллинский праздник станет похож на варварский. Афинские бендидии, праздник Артемиды Бендиды, прославляли афинское сословие всадников.
В Аттике было тридцать тысяч крестьян-гоплитов, которые на доходы со своих маленьких и капризных полей могли купить шлем, нагрудник и щит, и тысяча всадников, способных содержать лошадь для походов. Эллины любили лошадей не меньше, чем своих богов и храмы. Как и храмы, лошади были признаком достатка и силы. Выше сословия всадников были только пентакосиомедимны. Богачи с огромными участками плодородной земли, рождавшей в год до пятисот медимнов зерна, масла или вина. Панафинейские игры и гулянья были их смотром и парадом.
После того как Перикл построил длинные стены и защитил ими город, поля Аттики стали чаще подвергаться разбойничьим нападениям. Число тех, кто собирал со своей земли пятьсот медимнов урожая, сократилось. Высшее и самое богатое сословие обнищало и выродилось. Годы нашествия пелопоннесцев почти его уничтожили. Теперь пять медимнов зерна, вина или масла собирали со своих земель только те аристократы, кто обзавелся землей в афинских колониях. В Ионии или Фракии.
Всадники же всегда были и оставались гордостью и блеском города. Как его храмы. До реформ Солона всадниками могли стать только представители древних семей, ведущие свое происхождение от мифических героев, из поколения в поколение пользовавшиеся почетом и уважением. Для усиления Афин и его войска Солон расширил границы сословия. После Солона всадником мог стать любой, чьи доходы позволяли содержать лошадь, годную для похода. Во времена Перикла все больше ремесленников и торговцев богатели, покупали себе лошадь и вливались в сословие всадников. Без этих ремесленников и торговцев афиняне никогда не смогли бы пополнить ряды своей кавалерии после эпидемии. За два года болезни умерло триста всадников. За год их места заняла тысяча новых людей, разбогатевших на ремесле, торговле, пиратстве и грабеже в военных походах. Для многих из них лошадь была всего лишь символом статуса. Или средством заработка. Как для Морихея, для петушиных боев которого Аристофан пописывал дифирамбы. Морихей радовался, когда его петухи и лошади приносили деньги, когда же содержание их становилось убыточным, он продавал их мясникам.
Новые всадники имели мало общего с традициями аристократов. В аристократических семьях детей с раннего возраста приучали заботиться о лошадях, воспитывать их и тренировать. В случае болезни, старости или увечий прекратить их мучения, перерезав им вену на шее одним движением, как делают это жрецы во время Гекатомбы — жертвоприношения ста быков. Мясо лошадей аристократы никогда не отдавали на продажу, часть сжигали на алтаре, часть делили с родственниками и друзьями.
Соответственно, конный праздник фракийской богини Бендиды вызывал разное волнение и интерес у представителей новой знати и последователей аристократических традиций. Люди, подобные Морихею, предвидя многодневные гуляния и нашествие в город иноземцев, закупали вино и сладости, нанимали музыкантов, устанавливали торговые палатки на площадях и улицах Пирея. Занятые этими хлопотами, они мало интересовались скачкой с факелами. В лучшем случае планировали поглазеть на награждение победителей.
Для аристократов гонка с факелами была долгом перед предками, честью представить свою семью, возможностью продемонстрировать свое богатство и личным вызовом. Приготовления к параду и состязанию начинались после праздника цветов и включали в себя походы на аукционы и рынки, подарки, показательные скачки с приятелями. И, конечно, щедрые жертвоприношения накануне и попойку в кругу близких друзей.
В ночь перед Бендидиями дом Алкивиада был переполнен. Некоторых из молодых аристократов Аристофан встречал на пиру у Пулитиона. Других никогда раньше не видел. В предшествующем попойке жертвоприношении участвовали конюхи, рабы, лошадиные лекари и гадатели. Повсюду в доме были развешаны амулеты на счастье, обереги для лошадей, медные, серебряные, золотые уздечки и разноцветные попоны, которые Алкивиад получил в подарок от знакомых и родни. Даже приглашенные полуобнаженные флейтистки не смогли отвлечь перевозбужденных, взволнованных мужчин от хвастовства и воспоминаний. С детства они вместе охотились и состязались в верховой езде. Сначала были тайные мальчишеские гонки вдали от глаз взрослых. Впервые об этих выходках подростков Аристофан услышал в Элевсине, когда Алкивиад пообещал племянникам, детям Аксиоха, одолжить своих лошадей. В ночь перед Бендидиями Аристофан узнал, что в детстве Алкивиад был одержим подпольными молодежными агонами. Раз в месяц он сбегал ночью из дома, чтобы промчаться наперегонки верхом вдоль берега до Элевсина или до мыса Суния.
Перебивая друг друга, Алкивиад и Критий вспомнили, как, когда им было по двенадцать, их задержали эфебы на Фриасийских воротах, до утра изводили их насмешками и подзатыльниками, а утром передали рабам как арестованных преступников. Вспоминали имена ябед, которые, попавшись сами, доносили на товарищей. Пели дифирамбы каждой лошади, которую уводили тайком, без разрешения, из домашних конюшен. Аристофан узнал, что Алкивиад дважды побеждал на Дите, старой кляче, на которой они тряслись по пути в Алопеку. Узнал, что конь, на котором он будет состязаться завтра, получил имя в честь коня, на котором Алкивиад в двенадцать выиграл свои детские скачки. Тот конь принадлежал Ксантиппу. Когда в Ликее до Ксантиппа дошли легенды о победе Алкивиада, Ксантипп позаботился, чтобы о хулиганстве Алкивиада узнал брат Перикла Арифронт. Перикла в воспитании детей интересовало, лишь как впихнуть им в головы побольше информации, и мало заботило их поведение. Арифронт же нашел поступок Алкивиада возмутительным, увод коня приравнял к краже и настоял, чтобы Алкивиада выпороли. Всех этих юных аристократов-всадников часто пороли. За ночные отлучки, за подвернутые ноги, поцарапанные бока и разорванные уздой губы лошадей. Критий со слезами на глазах вспомнил, как лошадь под ним свалилась в овраг и сломала ноги. В тот день отец заставил его впервые перерезать лошади горло. Критию было одиннадцать. Во время детских проказ всадников случались вещи и похуже. Недалеко от Элевсинского плато один из мальчишек вместе с лошадью сорвался со скалы и разбился о прибрежные камни. Каждый всадник в доме Алкивиада передернулся и выпил за победу Диафа. Ему было тринадцать. Его лошадь звали Пегас. Диаф опередил соперников на два корпуса. Он носил на шее амулет с Медузой Горгоной, который ему подарила его бабка. Через день после того, как Диаф выиграл скачки, отчим Диафа запорол мальчишку насмерть.
Аристофан был уверен: Алкивиад и его гости могли рассказывать лошадиные истории целый месяц. В середине ночи в ворота постучали соседи, пожаловались на шум; встретив теплый прием, присоединились к гулянью. Скифы Алкивиада никого не подпускали к четырем лошадям, которых он привез из Алопеки. Две для себя, две — для Фриниха, обедневшего аристократа, которому Алкивиад приписывал дар чувствовать лошадей как свои руки и ноги. Этот Фриних при росте коротышки обладал стопами и ладонями великана. На лице он всегда носил кривую усмешку. Она не исчезла, даже когда Фриних спел схолию Алкивиаду:
— В жизни я не встречал более благородного, щедрого и преданного друзьям человека. Все здесь собравшиеся знают, что когда мой отец разорился, Алкивиад одолжил ему денег, когда мой отец умер и спартанцы сожгли наши виноградники, Алкивиад пригласил меня жить в его доме в Алопеке. Он всегда обращался со мной, как с братом. И я искренне желаю ему победить в гонке на Бендидии. Вчера я целый день охотился, сегодня в храме Бендидии в честь Алкивиада и его будущей победы я заколол на алтаре богини-девственницы дикого кабана. Рабы Алкивиада приготовили из его мяса чудесное рагу для нашего пира!
Под утро Аристофан, Алкивиад, Критий, Фриних и еще пара гостей заснули на крыше, глядя, как ветер сметает с неба звезды.
Раньше, чем пение петухов, Аристофан услышал в предрассветных сумерках голоса государственных рабов-скифов. Ломая язык эллинов, кроша согласные и глотая гласные, рабы велели забредшим в город крестьянам разворачивать телеги. К рабам присоединился пискливый крикливый астиом, в обязанности которого в праздничные дни богини Бендидии входило следить за тем, чтобы во время конного парада агора и улицы города были свободны от телег и прилавков.
На крыше дома Алкивиада между спящими прыгали воробьи. Подбадривая себя взмахами крыльев, выдергивали тростинки из циновок и отыскивали крошки в складках сбившихся хитонов храпящих аристократов. Крыши соседних домов окутывал утренний туман. В его сероватом мареве копошились люди и птицы: длинноногий аист, пеликан с раздутым клювом, мужчина с молотком, обнимающиеся друзья. Вместе с последним криком ночной птицы залаяли собаки, закудахтали куры, забормотали рабы. Слева хрустнула ветка. Соседские дети взобрались на дерево, надеясь рассмотреть лошадей.
В доме Алкивиада жили рабы с Самоса, Пелопоннеса, из Византии и Сицилии. Вопреки распространенному мнению, что рабы-дорийцы устраивают драки с рабами-ионийцами так же часто, как дорийцы-спартанцы с ионийцами-афинянами, Аристофан ни разу не видел, чтобы рабы Алкивиада дрались между собой. Скорее, за ними можно было заметить другие рабские пороки. Излишнюю наглость, своеволие, леность, лживость и вороватость. Такое поведение характерно для рабов в периоды войн и смут, когда рынки рабов переполняются вчерашним свободными и вокруг городов бродит множество банд, готовых приютить беглого раба.
Не боясь шуметь и разбудить хозяина и гостей, рабы Алкивиада вывели лошадей из тесной конюшни и принялись их поить, чистить, массировать, смазывать, причесывать, заплетать. Вытряхивали, выбивали развешенные на веревках коврики и попоны. Вчера за кубком вина Критий посмеивался, что Алкивиад получил слишком много подарков. Жаль, что он выступает сегодня всего лишь с одной лошадью. Когда он выберет из множества одну уздечку и один-единственный коврик под задницу, многие дарители обидятся, а некоторые и вовсе вообразят себя униженными и оскорбленными.
Приготовления и сборы аристократов мало отличались от прихорашиваний их лошадей. Свесив ноги с крыши и попивая разбавленное вино, Аристофан наблюдал за суетой во дворе. Посмеивался над маневрами коротконогого Крития в купальне. Любовался на блестящее от масла тело Алкивиада и сожалел, что не может к нему прикоснуться. Для праздника Бендидии Алкивиад запустил щетину, для предстоящей гонки надел короткий хитон, обнажающий правую половину груди. Для показательного проезда через город перекинул через правое плечо красный плащ. Достаточно длинный и объемный, чтобы скрыть ногу со шрамом. Жаль, — Аристофан прищелкнул языком. — Когда Алкивиад сидел на лошади, его ноги казались особенно длинными.
Солнце поднялось высоко, рабы открыли ворота. Всадники покинули двор, оставляя позади себя хлюпающую, проваливающуюся и расползающуюся под ногами, как на болоте, землю. Аристофан и еще несколько сопровождающих пеших испачкали сандалии. На улице к мокрым щиколоткам и пальцам мгновенно налипла пыль. Всадники Скамбониды собрались у подножия акрополя. Как за любой афинский праздник, за конный парад отвечали хореги. Пританею назад народное собрание выбрало десять богачей от десяти фил. В отличие от актеров и хоров, всадников не нужно было кормить и обучать. Их долгом, честью и обязанностью было самостоятельно содержать и обучать лошадь и по первому зову предоставить ее городу во время военного похода или народного гуляния. Это не означало, что хореги не тратились на декорации и угощения. Толстяк-хорег от филы Скамбониды разъезжал на коне, полностью, от шеи до копыт, скрытом шафрановой попоной. Хорег пригласил пятьдесят музыкантов, отдавая предпочтение барабанщикам, флейтистам, трубачам, девчонкам с трещотками и тимбанами. Не поскупился нанять для этого отряда дирижера, чтобы придать многообразию воя, треска, звона и хлопков порядок и гармонию. Позвал танцовщиц. Заказал пестрые штандарты и флаги из пурпурного шелка, вышитые золотыми и серебряными лошадьми, совами, колесницами, храмами, копьями, щитами и триерами, вооружил стариков шестами, обвитыми лентами и цветами. Собрал больше сотни крикунов разных возрастов, способных целый день выкрикивать имена всадников из филы Скамбониды. Приветствовать их, нахваливать и поздравлять.
Сами всадники, красуясь перед народом, придерживая резвых лошадей на месте, напоминали оживший фриз Парфенона. Охраняя вместе с другими эфебами афинскую казну, Аристофан подолгу рассматривал рельефы Фидия. Запомнил изогнутые лошадиные шеи, раздутые ноздри, огромные выпуклые глаза, поднятые колени, крупные зубы под вздернутой верхней губой, накатывающие друг на друга мраморные мышцы и перехваченные лентами хвосты. Собственными глазами убедился, что все люди и кони Фидия обладали индивидуальными чертами. На его рельефах и изображениях не найдешь двух одинаковых лиц, одинаково сложенных мужчин, повторяющихся поз и украшений лошадей. Только лошади и люди Фидия были холодными, белыми и неподвижными. Будь Фидий богом, он бы, как Дедал, оживил свои статуи и отправил их гарцевать по Афинам. Но Фидий был человеком и мог только отразить в камне виденные в жизни конные шествия. Боги создают жизнь, а люди, подражая им, создают картины, статуи и стихи. Сейчас вокруг Аристофана плескалась жизнь. Ослепительно яркая, отупляюще шумная, запутанная, как сон, грозная, как зимнее штормовое море, смешная и игривая, как щенок, трогательная, резкая, интригующая, опьяняющая, захватывающая, зовущая, волнующая, до отчаяния желанная и до боли притягательная. Аристофан варился в чужом дыхании, прикосновениях, движениях, слюне, как мифический старик, ищущий омоложения в котле с кипятком. Только того старика ждала в котле смерть. А Аристофан не первый раз замечал, что в толпе становился пьянее, злее и слезливее.
От Акрополя всадники двинулись на агору. На улицах было как никогда тесно. Аристофан потерял Алкивиада из вида. Перед глазами зарябило от красных плащей и развивающихся на ветру лент и флагов. Люди рядом раскрывали рты, высовывали языки, щурились и морщились, нервы Аристофана подергивало от чужих эмоций, искусственного навязанного волнения, напряжения и возбуждения. Налетев перед агорой на камни, запрещающие входить на базарную площадь убийцам, ворам, святотатцам и клятвопреступникам, Аристофан посмотрел на небо и позавидовал свободе птиц.
На агоре, как креветки в сети рыбака, люди теснились между колоннами Расписной Стои —то одного выталкивали на ступени, то другого. Перед филой Скамбониды по главной городской площади прошли всадники из филы Эрехтеи. Между кучами лошадиного навоза виднелись раздавленные куры и фрукты, разбитые амфоры и пилосы. Кто-то из торговцев не внял запретам или был слишком неповоротлив, чтобы исполнить приказания прогоняющих его с базарной площади скифов, и за это пострадал.
Всадники построились четверками и медленно закружили по агоре. За месяцы, проведенные в компании глупых, хвастливых, задиристых, болтливых эфебов, Аристофан наслушался достаточно историй о пехоте и кавалерии, чтобы догадаться: сегодняшний парад повторяет первую часть выступления юных всадников перед народным собранием. Только мальчишкам, проходящим посвящение в сословие всадников, традиция приписывала показаться перед народом обнаженными и без одеял на спинах лошадей. Сегодняшнее шествие было наряднее и пышнее.
Запевалы хорега из Скамбониды принялись веселить народ короткими ямбами. Первыми были осмеяны спартанцы. Славившиеся своей армией пеших гоплитов, они неведомо зачем много поколений назад завели сословие всадников. Триста лучших из лучших воинов-спартиатов, все из древних родов, с детства выдрессированные в лучших военных традициях, — блестящая и славная охрана и свита спартанских царей. Но какой убогий, слепой глупец придумал назвать их всадниками? Ведь триста спартанских всадников никогда не садились на лошадей! Бегали, прыгали, махали копьями и танцевали лучше всех своих соотечественников, но лошадей трогали раза два в жизни. Разве этого достаточно, чтобы называться всадниками? Всадники без лошадей — подхватил народ, визжа и трясясь от восторга. С безлошадных спартанских всадников запевалы-насмешники перекинулись на спартанскую бедность. У них нет денег! Потому им не на что купить лошадей и кормить их. В Спарте все надзирают друг за другом. Для этого они придумали общие трапезы. И если спартиат видит, что его сосед сожрал за столом больше остальных, он доносит эфору. Эфоры спартанские хуже афинской коллегии одиннадцати, они могут без решения суда прийти в любой дом и перерыть там всё вверх дном. Если находят заморские приправы или сладости, то без суда забьют хозяина дома палками как предателя родины. Спартанцам запрещено иметь деньги, запрещено покидать Спарту. Запрещено торговать и есть сладости! Неудивительно, что спартанцы прославились своей смелостью: для любого здравомыслящего человека смерть в бою лучше такой убогой жизни.
Под улюлюканье и одобрительный свист толпы афинские всадники въехали в Керамик и растянулись вереницей по двое. Фриасийские двойные ворота были самыми широкими в городе. Но даже в просторном дворе между ними не могли вместиться сто пятьдесят всадников из Скамбониды. Перед воротами не удалось избежать столпотворения и давки. Кони взбивали копытами пыль и вставали на дыбы. Зеваки, раскрасневшиеся от жары и вина, затевали потасовки. Один из пьяниц повис на шафрановой попоне хорега из филы Скамбонида и получил посохом в лоб. Еще пятеро людей оказались под копытами. Одного государственные рабы смогли поставить на ноги пощечинами. Других раненых скифы взяли на руки. Не имея возможности протиснуться через ряды галдящих и толкающихся людей, рабы стояли с ранеными на руках, ожидая, пока толпа рассеется. Прижатый к медным, нагретым солнцем створкам ворот, Аристофан оглянулся. Рабам придется поторопиться, если они хотят доставить пострадавших к лекарям. На агоре трубили авлосы и верещали люди, оповещая о подходе всадников из филы Деонтиды. Совершив круг, они все двинутся к Фриасийским воротам. Сколько идиотов сегодня угодят под копыта лошадей или под ноги людей?
За городом зрители растянулись, как армия на марше. К прошедшим через ворота присоединились крестьяне и торговцы. На ходу продавали с телег и лотков вино и колбасы.
С компанией набившихся со всадниками в дом Алкивиада льстецов-нахлебников Аристофан держался, как с эфебами. Отчужденно, снисходительно и высокомерно. Всю дорогу вдоль реки Илис они только и знали, что делиться сплетнями. Кто и на какой лошади едет, за сколько и когда купил. Единственное, в чем Аристофан завидовал этим тупицам, — все они закончили эфебию и ходили на народные собрания. От них он узнал, что кто-то из обожаемых ими всадников предложил построить около источника Илиса ипподром. Стадион для конных состязаний, как в Олимпии. Тупица со смотрящими в разные стороны глазами сказал, что предложение вызвало споры о деньгах. Другие подняли шум и гам: город слишком много тратит на войну и гребцов-наемников, слишком много денег раздают беднякам-чиновникам; нам, афинянам, служат сотни городов, куда пропадает полученная с них дань-форос? — вот бы нам, как спартанским эфорам, потрясти, обыскать и наказать взяточников-демократов-демагогов. Они посмели еще эйсфору с богатых, хороших и прекрасных аристократов собрать! Чем дольше Аристофан слушал, тем сильнее крепло в нем желание услышать Пникс и его театр собственными ушами и увидеть собственными глазами. Приблизившись к мелкому озеру-источнику, он придумал план. Опросив людей вокруг, пришел к выводу, что хоть традиция и запрещает эфебам посещать собрания, выгоняют их редко. Гораздо суровее афинский народ блюдет, чтобы в ряды граждан на Пниксе не затесались метеки. Каждый староста дема и фратрии внимательно смотрит по сторонам и, если заметит среди односельчан иностранца, поднимает крик, зовет скифов-рабов и палачей из Коллегии одиннадцати. А значит, несмотря на свой юный возраст, Аристофан может рискнуть и попытаться проникнуть на Пникс.
На месте, где в будущем появится прекрасный стадион для конных состязаний — Аристофан не сомневался, в конце концов афиняне не смогут отказаться от нового украшения, как бы дорого оно ни стоило, — стояли шатры, навесы и скамейки. Землю очистили от камней и кустов. Всадники из всех десяти фил построились отрядами: двадцать коней в ширину, пять — в глубину. Впрочем, от навеса, под которым стоял Аристофан, он мог видеть только первые два отряда. Махающих хвостами лошадей и вскидывающих руки всадников. Тысяча всадников, а вместе с ними любопытная толпа, растянулись от горизонта до горизонта. Яркое полуденное солнце, пыль, низкий рост сужали Аристофану обзор. Только с высоты птичьего полета можно было уследить за всем парадом. Всадники из разных фил приветствовали друг друга и дразнили. То от одного отряда, то от другого выезжал всадник и заставлял свою лошадь крутиться на месте и ходить на задних ногах, на радость народу демонстрируя ее выучку.
Потом были гонки. Аристофан видел лишь старт. Сбросив на землю плащи, тут же подхваченные поклонниками, двое юнцов погнали лошадей вдоль колонн всадников. Десять фил, десять отрядов, выстроенных друг против друга. Аристофан никак не мог понять, кто кричит громче: пешие зрители или сами всадники. После индивидуальных состязаний были парные, позже соревновались в скорости четверки и исполняли похожие на танцы маневры пятерки. Жара вызвала жажду. Торговцы и рабы мелькали между крупами лошадей, угощая всадников вином. Потрогать лошадей и перекинуться парой слов со всадниками потянулись мальчишки, бедняки, зеваки, попрошайки. Доблестная афинская конница превратилась в кочевой обоз, где вокруг каждого всадника крутятся слуги и нахлебники. На закате хореги и специально назначенные для праздника Бендидии жрецы от каждой филы развели костры и накормили богов дымом жертв. Белые козы, рыжие петухи, ячменные лепешки и масло. Первые куски жертвенного мяса достались победителям прошлых состязаний и гиппархам — командирам конных отрядов.
Небо посинело, столбы дыма истончились, начался пир. Проведя целый день в галдящей толпе, Аристофан разучился понимать человеческую речь. Потому, когда к нему подошел нарядный старец с золотой лентой на лбу, Аристофан ничего не мог с собой поделать: едва старец открывал рот — представлял, что тот кукарекает и мычит. Старик оказался разговорчив, сумел пробиться через отупение Аристофана и людей вокруг.
— Мой отец был великим человеком. Вчера он умер.
Красивый голос старика оттенили шипение, бормотание, всхлипы и хмыканье окружающих:
— Поздравляем.
— Скорбим.
— Как он умер?
— От эпидемии! — заорал пьяница. — Слышите! В Афинах опять умирают от эпидемии.
Люди около старца и Аристофана ахнули, посторонились, их место тут же заняли другие. Румяные веселые новые слушатели.
— Несмотря на беды, постигшие Афины в военные годы, мой отец оставил мне хорошее состояние. Он всегда был хитер в делах, бережлив в быту и умерен в своих привычках.
— Хитрец, мудрец, — зацокали языками вокруг. Люди передавали друг другу кувшины с вином и миски с печеньем. Толкали Аристофана, протискивались дальше. Никто не мог долго оставаться на месте, сосредоточиться и слушать. Народные гуляния и попойка — не лучшее место для длинных речей. Аристофан и сам бы сбежал, если бы старец с золотой лентой не схватил его за руку.
— В молодости мой отец сражался с персами. Помог Мильтиаду разбить персов при Марафоне. Был триерархом в битве при Саламине. Сражался рядом с Ксантиппом, Кимоном и Эфиальтом, — пел старец, кивая недоумевающему Аристофану. — Мой отец вырастил пятерых сыновей. Пятерых достойных граждан города! Все мои братья были всадниками. Отец научил нас больше заботиться о благе города, чем о своем состоянии. Он всегда исправно исполнял хорегии, участвовал в состязаниях, прославляя город.
Толпа взревела, радуясь чему-то, чего Аристофан не мог видеть. Глядя на прыгающие затылки и взметнувшиеся вверх руки, он мог лишь вообразить, что всадники затеяли новое состязание.
— Мой отец научил меня, что для человека самое важное — оставить после себя хорошую славу. Я уже немолод. Мои дети выросли, и, клянусь Зевсом, я хорошо их воспитал, они и сами много хорошего сделали для города, и дети их выполняют триерархии и хорегии. Потому я считаю, что лучше всего использую оставшиеся у меня деньги для прославления моего отца и нашей семьи. А чтобы ты не сомневался и не думал, что я тебя обманываю, я подарю тебе сегодня большой алмаз. Мой отец забрал его у персидского полководца. Когда ты напишешь эпитафию и дифирамбы для моего отца, я дам тебе талант серебра. Все в городе знают о моей честности, но если доброй молвы обо мне тебе недостаточно, то можешь позвать своих друзей, и я при них повторю свои слова. Пусть они станут свидетелями сделки между нами, и, в случае, если я попытаюсь тебя обмануть и не заплатить тебе талант серебра, они могут пожаловаться на меня в суд.
— Подожди! — до Аристофана наконец дошла суть разговора. — Я не пишу эпитафий и похоронных песен!
— Но у тебя есть талант. Я видел твою пьесу на Ленеях. Однажды о тебе будет говорить вся Эллада, весь мир. Тебя ждет слава, как Эсхила и Софокла. Потомки будут цитировать тебя, как Гесиода. Я унизил бы тебя и твой талант, если бы просил тебя написать песнь, которую споют один раз на похоронах, а потом забудут. Для этого я нанял бы другого поэта. Но я хочу прославить свой род. И предлагаю тебе прославить свое имя, написав великий эпос. Как Гомер. В истории нашей семьи достаточно подвигов и предательств. Я подарю тебе великие сюжеты. Ты превратишь их в новые мифы. Увековечив память моей семьи, ты сделаешь для Афин то же, что Гомер — для Троянской войны. И награда, которую я заплачу тебе, станет лишь началом. Когда ты напишешь историю нашей семьи, афиняне пожалуют тебе лучшие места в театре, обеды в Пританее, как победителям олимпийских игр, и наградят деньгами из казны, как Геродота, за твои дела на благо города. Ведь эллины выше всего ценят добрую память.
Сумерки. Факелы. Дым. Запах смолы. Крики и веселье. Обнимающиеся богачи и бедняки. Неожиданные встречи.
У Аристофана закружилась голова. Если он примет предложение старца, подойдет к делу с упорством и старанием, после его смерти мальчишки в палестрах будут зубрить наизусть его стихи. На деньги старца он обзаведется домом и землей и заживет, как Гесиод. Будет возделывать поля или виноградники, садить рощи фруктовых деревьев, а на досуге писать поучения. Смог бы он променять пеструю рябь шумных городских праздников на деревенский покой? Наверняка, если бы рядом был друг.
— Боюсь, я не смогу исполнить твою просьбу. И дело не в том, что задание кажется мне слишком сложным, я не верю в свои силы или не мечтаю, как все поэты, о славе Гесиода, Гомера и Пиндара. Все дело в моей музе. Впервые встретив ее, я поклялся, что никогда не буду писать на заказ.
Около навесов остановился всадник. Лоснящаяся от пота и масла лошадь затанцевала на месте. Красный плащ скрывал правую ногу всадника и оставлял открытой длинную левую. Алкивиад пригнулся к шее лошади, оглядел укрывшихся в тени людей, будто кого-то искал. Встретившись взглядом с Аристофаном, он улыбнулся. Ему достаточно было провести целый день на солнце, чтобы в его волосах засияли золотые пряди. Аристофан знал: в состязаниях у истока Илиса Алкивиад не участвовал, он собирался сразиться за главный приз ночью во время гонки с факелами от храма Бендиды на мысе Лаврион к Афинам.
***
Во время праздника Бендидии на городских стенах дежурило в два раза больше эфебов, чем обычно. Некоторые из них провели наверх родственников и друзей. Другие за плату заняли на стенах места для богатых метеков и иноземцев. Носясь от одной лестницы к другой, ища возможность подняться наверх, Аристофан видел Сократа и Гиппоника беседующими с сицилийцем Горгием и молодым человеком в этрусском золотом нагруднике. Аристофан уже привык к умению Сократа заводить знакомства с нужными людьми. Его тактика разговора хорошо годилась и для того, чтобы заинтриговать и очаровать собеседника, и для того, чтобы выведать его секреты. Однажды Аристофан слышал, как между философскими беседами ряженный в женское платье Евклид рассказывал Сократу о смутах в Мегарах, и не сомневался, что сегодня Сократ узнает от Горгия и молодого италийца всё о семьях, которые претендуют на власть в сицилийских Леонтиах, Сиракузах, Месене и Геле. Не найдя возможности вскарабкаться на заполненную зеваками стену, Аристофан метнулся к воротам. Обычно на ночь их закрывали, боясь проникновения в город разбойников. Сегодня бедняки и метеки расселись за стенами. Жгли костры, закусывали вино лепешками и ждали, когда на горизонте покажутся факелы. Из тысячи всадников в главном состязании участвовало около трехсот. Когда стемнело, они сняли плащи и отправились на мыс Лаврион. Там, около храма Бендиды фракийской, они принесут жертвы, каждый получит от жрицы богини факел. По сигналу трубы всадники помчатся в Афины. Кто первый проедет через Пирейские ворота и коснется факелом алтаря Бендиды на холме Мунихии, тот и станет победителем. После отъезда всадников прошло много времени. На городских стенах играла музыка. За городом желающие увидеть звезды и первыми заметить на горизонте факелы отходили от костров в темноту, спотыкались, смеялись, ругались и падали в канавы. Упав, многие оставались лежать, уставившись на небо. Оно подмигивало людям тысячей белых глаз, роняло вниз хрустальные слезинки-метеориты. Отойдя от города на пятьдесят шагов, Аристофан услышал стрекот цикад, вскрики ночных птиц и далекий вой волка. Ноги Аристофана облепили комары, в щеку врезалась стрекоза, когда небо на горизонте пожелтело. Расстояние слило триста факелов в дрожащее облако. За спиной Аристофана раздались крики. На стенах засвистели. Город галдел, волновался, выкрикивал имена тех, кого считал достойными победы. Алкивиад. Аристократ. Мелесий, Фукидид. Эвфилет. Ферамен. Критий. Насколько Аристофан успел изучить поведение толпы, в этот раз хорегам не пришлось тратиться на запевал. Во время народных гуляний достаточно одного крикуна, стоящие рядом бездумно поддержат его. Настроение толпы — как катящийся с горы камень: достаточно толчка или пинка, разгонится — не остановить. Всадники мчались по прибрежным скалам. Возможно, по отблескам факелов в море им было легче ориентироваться в темноте. Завидев огни города, всадники понеслись к разбитой колесами деревенских телег дороге. Выделились лидеры: пригнувшиеся к шеям своих лошадей темные тени выставили перед собой, как копья, факелы и целились ими в город. В уши Аристофана забился гул дрожащей под копытами земли, ветер бросил ему в глаза пыль и принес запах шерсти. Алкивиад шел первым. На два корпуса опережал соперников. До сих пор Аристофана мало интересовал исход глупой скачки. Он и сам не ожидал от себя, что, увидев, как Алкивиад побеждает, запрыгает и закричит от радости. — Эге-гей! Хоть он стоял в стороне от костров, от обнимающихся пьяных компаний, его голос потонул в счастливом нестройном реве. Несущийся галопом, ослепленный светом своего факела Алкивиад вряд ли заметил Аристофана. При появлении всадников люди больше не выкрикивали имен, забыли слова от восторга, только выли, ревели и улюлюкали. Аристофану пришлось отступить от дороги, чтобы его не затоптали. Трое всадников промчались нос в нос. С десяток пролетели мимо плотным отрядом. Три лошади несли по два всадника. Похоже, во время скачки что-то случилось. Не все триста лошадей вернулись в Афины. Исходя из того, что рассказывали Алкивиад и его приятели вчера о ночных гонках, могли пострадать не только лошади, но и наездники. Вышедшие за ворота зеваки первыми увидели возвращение всадников, лучше всех рассмотрели финал состязания, но к награждению опоздали. Попасть назад в город оказалось так же трудно, как перед началом гонки найти место на стене. Все высыпавшие за город бедняки, селяне и молодежь пытались протиснуться через Пирейские ворота, узкие, но ближе всего находящиеся к храму Артемиды Мунихии и алтарю фракийской Бендиды. Спешили и толкались. В суматохе старику сломали руку, кто-то получил по зубам. Не раз дежуря у Пританея или Пропилей на Акрополе, Аристофан видел, как наглеют эфебы, когда начинаются беспорядки. Почтительные лизоблюды с командирами, льстецы с чиновниками и богачами, на Пирейских воротах они раздавали удары палками метекам и беднякам. Среди рыбаков нашелся крепыш, который повалил лопоухого эфеба на землю. Трое бедняков принялись бить наглого юнца-эфеба ногами. На помощь ему заспешили другие эфебы. Сыпля оскорблениями, угрожая тюрьмой и судом. В ответ понеслись насмешки и плевки. Над этим беспорядком как саранча кружились и множились сплетни. — На наших всадников напали разбойники! — Всадники сразились со спартанцами! — Лошадь Эвфилета загрызли волки! — На дороге всадники встретили огромного льва! Аристофан вырвался из толпы у ворот и врезался в стену дома. Пирующая на крыше смеющаяся компания перевернула кувшин с вином ему на спину. Хитон из тонкого египетского льна промок насквозь и прилип к пояснице и ягодицам. Под вопли, смех, пьяные песни, лай собак и кудахтанье домашних птиц Аристофан промчался по заполненным улицам Пирея и влился в толпу у подножия храма. На западном его склоне горел костер. Дым нес богам дань людей, как священные афинские корабли «Саламиния» и «Парал» доставляют в Афины форос-дань из союзных городов. Жрецы фракийской богини были назначенными по случаю праздника чиновниками. Триста всадников и их лошади столпились на рыночной площади. Иногда здесь проводили народные собрания. На Анфестерии по ней разъезжал на телеге старый архонт-басилевс и устраивали состязание, кто кого перепьет. Зеваки облепили холм Мунихии и заполонили прилегающие к нему улицы. Народ радовался и тревожился одновременно. Нервно смеялся и обнимался. Поздравлял и проклинал. Барахтаясь в толпе, Аристофан не видел ничего, кроме затылков, разинутых ртов, залитых вином бород и мелькания золотых колец. — Славься, победитель! Славься, Алкивиад. Эге-гей! Алкивиад, посмотри на меня! Возьми меня на Немейские игры! Позволь вычистить твою лошадь! Меня зовут… я давно твой поклонник! Я воевал в Потидее, как и ты! Помнишь меня? Я состязался с тобой в беге, когда мы были мальчиками! Мой сын прекрасный боец! Бегун! Замолви слово за него перед устроителями священного посольства на всенародные игры. Алкивиад, разреши наш спор! Алкивиад, подари мне свою уздечку. Сегодня ты избранник богов, прикоснись ко мне на удачу! Эй, Алкивиад, я, как и ты, ношу длинный плащ! Посмотри на меня! Мы вместе пили в Пирее! Я принес в жертву курицу на алтарь Бендиды, прося для тебя победу! Мне приснилось ночью, что ты победишь на Немейских играх! Я был в армии Гагнона; когда я заболел чумой под Потидеей, ты приносил мне воду! Заступись за меня перед судьями! Мой сосед несправедливо подал на меня в суд! Меня выгоняют из дома! Одолжи мне денег! Дай мне работу! Купи у меня раба! Возьми мою дочь в жены или в наложницы! Подари мне свою серьгу! К победителю было не пробиться. Аристофан мог только догадываться по новым вспышкам пламени на алтаре и крикам, что скифы Алкивиада привели и зарезали двух баранов. Где бы он ни появлялся, Алкивиад всегда устраивал пышные жертвоприношения и угощал мясом жертвенных животных народ. Когда запахло горящим жиром, Аристофан утратил надежду прорваться к алтарю и стал протискиваться к всадникам. По периметру базарной площади горели факелы, но их света не хватало, чтобы осветить всех всадников, их лошадей, рабов и круживших вокруг зевак. Приблизившись, Аристофан рассмотрел среди темных фигур с блестящими глазами и зубами Перикла-младшего и еще несколько эфебов. Увидел лекаря, который вчера осматривал лошадей в доме Алкивиада. Обнимавшегося с девицей и потягивающего вино Фриниха с огромными ладонями. Тут же были и торговцы. С лотками сладостей и колбас они протискивались между лошадьми и нахваливали криками свой товар. Не обошлось без обычного для столпотворения ворчания, шипения и выяснения отношений. Увидев, как Критий гонит торговца, Аристофан пошел за Критием. На пустом базарном прилавке сидели двое раненых. Лекарь перетянул повязкой грудь одного и промывал вином ссадину на голове второго. Хитоны еще двух всадников были испачканы кровью. На хитоне Крития Аристофан тоже увидел кровь. Заметил он и кинжалы на поясах всадников. В городе носить оружие было запрещено, но за городские стены никто не отправлялся безоружным. Всадник с перевязанной грудью соскочил с прилавка и схватился за кинжал. Худой, нескладный, таких в палестре эфебы обзывают посохами. Рядом с Посохом преградивший ему дорогу коротконогий Критий показался пропорционально сложенным олимпиоником. — Сядь на место, Тимофей. — Я убью его! Он оскорбил меня! Мою семью! — голос у Посоха был таким же тонким, как он сам. — Он поплатится! Пулитион, любитель кикеона, и еще четверо всадников рассмеялись. — Заткнись, Тимофей, — выплюнул всадник с ссадиной на голове. — Заткнись ради Киприд, — пропели Пулитион и его приятели, и упоминанием богинь, и писклявыми голосами подражая женщинам. — Кипридами заклинаем, не дури, не лезь в мужские дела. Иначе будешь снова битым. — Крысы, предатели! — всадник с ссадиной на виске оттолкнул от себя лекаря и выпрямился, играя красиво очерченными мышцами плеч. — Вы поплатитесь за все! Обманщики. Клятвопреступники. Подлецы. Воры! — Ты единственный подлец здесь, Эвфилет! — прорычал Критий. — Я подам на вас в суд! Вы убили мою лошадь, моих рабов! Кража имущества карается смертью. Мои друзья видели, как Алкивиад перерезал глотку моему рабу, а ты столкнул меня с лошади. — У нас тоже есть свидетели! Ты устроил засаду! Расставил рабов вдоль дороги! Велел им протянуть веревку и раздал им копья! — выбритый по последней моде, оставляющей открытой щеки и удлиняющей раскрасневшееся лицо, всадник сложил руки на груди. Аристофан встречал этого молодого аристократа в доме Пулитиона. Запомнил по редкой свекольной красноте лица. Сегодня у Ферамена раскраснелись и лицо, и грудь, и руки. — Будь ты проклят, Ферамен! Ты был мне другом! Ел с моего стола. Пил на моих пирах. Я одалживал деньги тебе и твоему отцу. — Это было до того, как ты нарушил закон! — Посмотрим, что скажут судьи! Моя лошадь стоила двадцать мин! Мой раб, которого убил Алкивиад, был сильным и крепким! Я сдавал его в наем государству и получал шесть оболов в день. Судьи не любят, когда обворовывают свободных! Уничтожать имущество государства — все равно что совершить измену! — Я убью тебя… — Критий метнулся с Эвфилету, но Ферамен перехватил его. — Я подам в суд на Алкивиада, за убийство государственного раба я обвиню его в измене. Народ изгонит его и отберет его конюшни в Алопеке и Эгиле. А потом я подам в суд на тебя, Критий! За то, что ты столкнул мою лошадь с утеса, тебя оштрафуют. Ты не только вернешь мне тридцать мин, что я заплатил за коня, но и заплатишь штраф в казну! Мои друзья видели, что вы сделали! Они все будут свидетельствовать! Верно? — Да! — Непременно! — Я был там. — Я все видел! Аристофан огляделся, стараясь посчитать сторонников Эвфилета, и после второго десятка сбился со счета. Принимавшие участие в гонке с факелами разбились на группы. Дюжина аристократов нервно почесывались и крутили головами, не зная, к кому примкнуть. Критий, Ферамен, Пулитион и еще три десятка сбились в кучу, сжимали кулаки, будто готовились к драке. Приспешников Эвфилета было явно больше. Сто — сто пятьдесят человек. Держась плечо к плечу, они рассредоточились по площади, заходя Критию и его людям за спины. — Тебе и твоим свидетелям, Эвфилет, придется объяснить судьям, что делали твои рабы на дороге, — Критий шагнул к Эвфилету. — Придется объяснить, зачем они растянули веревку и опутали ею ноги лошади Алкивиада. Кто приказал рабам ударить копьем аристократа-всадника?! Кто научил их напасть на свободного?! — Я защищался! Защищал свою жизнь, имущество и семью. Мои друзья подтвердят: Алкивиад давно злоумышляет против меня! Все знают, он был моим другом. Пока это было ему выгодно, он ходил ко мне на пиры. Все знают, я оказал ему много услуг. Подарил ему свою рабыню, когда заметил, как жадно он на нее смотрит. И тех коней, с которыми он выиграл на Панафинейских играх, он выбрал благодаря моим советам! Я ходил с ним на аукцион, я уговорил его купить четырех фракийцев, худых, но резвых и непокорных. А потом Алкивиад впряг их в свою колесницу и выиграл с ними Панафинейские скачки! И как он отплатил мне за мои благодеяния и услуги? Он стал унижать меня перед моими друзьями! Сначала он просто не являлся на пиры, когда я его звал, потом стал через друзей слать мне оскорбительные отказы-отговорки! Больше того, он стал клеветать на меня моим друзьям. Сколько людей отвернулись от меня из-за его клеветы и угроз? Лисимах, Аристократ… — Алкивиад здесь ни при чем! — возмутился Критий. — Аристократ перестал приходить к тебе в гости, потому что ты нанес ему оскорбление! Это ты, а не Алкивиад, на охоте убил кабана, которого загнали собаки Аристократа. — Я перестал к тебе приходить, потому что ты зажал в переулке моего младшего брата и сунул ему свой член между бедер, — всадник с черными кудрями толкнул Эвфилета в грудь. — Это неправда! — Эвфилет толкнул в ответ. Приятели Крития и Эвфилета обступили спорщиков, сталкивались плечами, хватали друг друга за руки. — Мой брат сам мне рассказал! — черноволосый Лисимах скривился и покраснел. — Мальчик из хорошей семьи постыдился бы о таком рассказывать! Если твой брат говорит и ведет себя как уличная шлюха, как можно ему верить? — презрительно скривился Эвфилет. — Он мой брат! — Лисимах, казалось, задыхался. Предотвращая драку, Ферамен втиснулся между спорщиками. — Даже если ты такой трус и идиот, чтобы верить гулящему мальчишке, у меня полно других свидетелей. Достойных людей, которые остались мне верны, несмотря на все козни, клевету и угрозы Алкивиада. Им будет что рассказать о нем на суде. Аристофан вспомнил, где слышал имя Эвфилета. От Крития, во дворе дома Демократа во время репетиции. Тогда речь шла о голосовании за поход Никия на Миной. В доме у Эвфилета собиралась гетерия. Его друзья сговаривались о том, как голосовать в народном собрании. — На суде я потребую, чтобы рабов Алкивиада допросили под пыткой. Его рабы сознаются, что слышали, как их хозяин обзывал меня жадным тупицей и лентяем. — На суде? Все обернулись. Победителя гонки с факелами увенчали венками и наградили огромной амфорой с оливковым маслом. Алкивиад водрузил ее на плечо, сгибался под ее тяжестью и отклонял для равновесия тело влево. — Я не ослышался, ты хочешь подать жалобу в суд, Эвфилет? — Алкивиад шел прямо на Эвфилета. — Да! — выкрикнул ему в лицо Эвфилет. Он весь подобрался, выпятил грудь и вздернул подбородок, бросая вызов, готовился к драке. — Ты все отлично услышал! Вместо того чтобы ударить Эвфилета, Алкивиад отстранил его и медленно сгрузил тяжелую амфору с оливковым маслом на прилавок, где раньше сидели раненые. Сегодня Алкивиад убил человека, но на его хитоне и руках не было ни капли крови. Его скифы позаботились не только о жертвенных баранах для богини, но и о воде и чистой одежде для хозяина. Волосы Алкивиада были влажными, он выглядел так, будто только что покинул купальню. Только разводы грязи на голенях напоминали о долгой ночной скачке. — Ты поплатишься! Будешь наказан и опозорен! — кричал на него Эвфилет. — За порчу моего имущества, за убийство государственного раба и моей лошади! Народ оштрафует тебя на пятьдесят талантов. Не меньше! — Ты, аристократ Эвфилет, собираешься просить помощи у людей низких, грубых и порочных? У афинских присяжных судей, которых выбирают по жребию, а не по их делам и заслугам? Ты, всадник, которому отец оставил в наследство пять талантов серебра, собираешься пожаловаться на другого всадника беднякам, просиживающим целый день на солнцепеке и выслушивающим сплетни за плату в два обола? Ты, один из лучших людей города, станешь угождать беднякам-судьям, искать их благосклонности и расположения? Будешь молить их о справедливости, позволишь им судить и оценивать тебя и доверишь им свою судьбу? Ферамен растеряно моргнул. Всадники начали переглядываться и вспоминать несправедливые приговоры. — Если ты так поступишь, чем тогда ты будешь лучше сикофантов-доносчиков, которые затевают тяжбы, надеясь обмануть и разжалобить простаков-судей и нажиться на этом? Разве аристократы, которые обзывают и оскорбляют друг друга перед народом, не становятся посмешищем для бедняков? Разве твои друзья не станут относиться к тебе с подозрением после того, как ты покажешь, что способен любую ссору с ними превратить в развлечение для толпы? Не лучше ли аристократам, людям прекрасным и благородным, для разрешения их спора обратиться к людям таким же благородным и достойным, как они? — И кого же ты предлагаешь на роль третейских судей? Гиппоника, на чьей дочери ты женат? Много достойных людей в городе претендовали на ее приданое, но ты сумел их всех обмануть! — Не было никакого обмана! — мотнул головой Критий. Алкивиад пропустил обвинение мимо ушей, не позволил себя отвлечь и разозлить. — Прежде всего, я предлагаю обратиться к друзьям и к равным, — Алкивиад огляделся. — Здесь и сейчас собрались лучшие молодые люди города. Некоторые из них видели, что произошло, другие — нет. Здесь есть твои друзья и мои, а также всадники, которые никогда не были ни твоими, ни моими друзьями. Все они равны нам по образу жизни и мыслей. Я предлагаю назначить место и время, устроить собрание, на котором участвовавшие сегодня в гонке всадники смогут выслушать меня и тебя, обдумать, обсудить наши речи и вынести решение. Клянусь, если они признают меня виновным, а тебя — пострадавшим и обиженным, я оплачу тебе стоимость потерянных лошадей и раба. Всадники оживились. Идея выступить судьями понравилась большинству. Послышались предложения по организации собрания. Советы собраться в доме Алкивиада и Эвфилета были сразу отвергнуты, Пулитион и еще четверо богачей готовы были превратить свои портики и сады в суд. Нашлись и такие, кто хотел собрания за городом под открытым небом. — Дайте мне пять дней. Я переговорю с каждым и на основе мнений участников назначу место и время, — вызвался Ферамен. Отец Аристофана тоже не любил народные суды. Несмотря на то, что сто лет назад Клисфен Алкмеонид поделил Аттику на десять фил и ввел суды по демам с избираемыми жребием судьями, для разрешения своих споров с соседями отец Аристофана по старинке обращался к местному богачу-аристократу. — Если тебе не понравится решение равных тебе по положению людей, Эвфилет, ты всегда сможешь обратиться в народный суд, к людям низким и порочным, и выставить себя посмешищем, — посмеялся Критий.***
Говорили, Аспасии принадлежит в Пирее десять домов. Говорили, Аспасия владеет складами, конюшнями, конторой ростовщиков и кораблями. Говорили, ее родня правит Милетом. Говорили, после подавления восстания на Самосе Перикл отдал родственникам Аспасии все важные должности в городе. Говорили, даже самосские верфи и постройку кораблей финансируют родственники Аспасии. Говорили, у нее связи в Лидии, Сардах, Карии. Но все это были только слухи. Точно о состоянии Аспасии могли рассказать только ее управляющие, а они были людьми умными и скрытными. Дом Аспасии, в который Алкивиад привел Аристофана после гонки с факелами, выделялся среди построек Пирея высотой в пять этажей. Как у всех пирейских имений, сад вокруг дома был маленьким, а колонны в портике стояли тесно, как акульи зубы. У Аристофана никогда не было сестер, а его мать умерла, когда он был младенцем. Все его знания о женщинах сводились к тому, что музыкантши, танцовщицы и гетеры ласковы и веселы, торговки крикливы и хитры, знатные афинские женщины высокомерны и стеснительны. Аспасия очаровала его плавными жестами, экзотической одеждой и низким, глубоким, почти мужским голосом. Аспасия вышла гостям навстречу. Хрупкая и миниатюрная. Ростом с Аристофана. Завернутая в блестящие ткани. Округлое, как у девочки, лицо, тонкая шея, полная грудь, узкая талия, крутые бедра, маленькие ступни. Она обняла Алкивиада и поцеловала его в губы, будто была его женой или матерью. Аристофан удивился и вздрогнул, когда Аспасия обняла его, коснулась губами мочки его уха и прошептала: — Я много о тебе слышала. Аристофан покосился на Алкивиада. — Нет, не от него, — рассмеялась Аспасия. — То, что я скажу, возможно, покажется тебе странным, ведь ты наверняка считаешь Алкивиада находчивым и остроумным, но я знаю его с детства и приоткрою тебе тайну. Когда он взволнован, по-настоящему взволнован, он теряет дар речи. Потому он ни разу при мне не произнес твоего имени. Они остановились у домашнего алтаря. Аспасия приняла из рук рабыни медную тарелку с цветами, зернами и душистыми травами. Держала ее перед Аристофаном и Алкивиадом, пока они совершали жертвоприношения. — Пусть он молчит, мои друзья говорят о тебе, не смолкая. Аристофан обернулся. Гости Аспасии расположились на ложах в портике и в саду. За колоннами и высаженными в ряд розовыми кустами прятались флейтистки. Никогда прежде Аристофан не слышал таких тихих флейт. — Но кому, как не тебе, знать, что сплетни и слухи больше рассказывают о характере тех, кто их распространяет, чем о человеке, пробудившем воображение молвы, — как и Алкивиад, Аспасия умела одновременно говорить и улыбаться. — Больше всего мне о тебе поведала твоя пьеса. — Ты была в театре? — Аристофан посмотрел на Алкивиада. Почему он их не познакомил? Почему Аспасия не пришла за сцену? — Конечно. Зачем жить в Афинах, если не посещать театр и праздники? Сразу после Леней я наняла писца, за месяц он десять раз переписал твою пьесу. Я подарила папирусы с ней своим лучшим друзьям. Два отправила родственникам в Милет и на Самос. Один — Протагору в Сицилию. Аристофан не понимал, что чувствовал. Он знал, что его пьесу записали, знал, что ее можно купить в книжной лавке «Орхестре» на агоре. Но предположить не мог, что его пьесу читают за пределами Афин. Стоит ли ему благодарить Аспасию? Верить ей или нет? А может, стоит задуматься, зачем она оказала ему услугу? — Есть люди, которые считают, что я оскорбил в пьесе тебя и Перикла. — Аристофан вспомнил возмущение Перикла-младшего, но не захотел называть его имени при Аспасии. Наверное, он проникся к ней симпатией, если не пожелал расстраивать ее и напоминать ей о сыне, который избегает и стыдится ее. — В Афинах полно людей, лишенных чувства юмора, глупых и обидчивых, — посмеялась Аспасия. — К сожалению, некоторые из них приходятся нам близкими родственниками. Аристофан снова взглянул на Алкивиада. После гонки и стычки с Эвфилетом он выглядел уставшим, подавленным и мало говорил. Он или Конн рассказали Аспасии о реакции ее сына на порочащие ее шутки? Если они рассказали о такой мелочи, можно предположить, что она знает о Перикле и многое другое. Отслеживает каждый его шаг? Опрашивает его друзей? Издали присматривает за сыном, который не хочет ее знать. — Но бывает и так, что люди чужие и враждебно к нам настроенные понимают нас с полуслова и угадывают наши мысли. Ведь ты украл мою шутку. — Аспасия качнулась с пятки на носок и игриво закусила губу. — Не всё, что есть в Афинах, есть в Беотии! А что ж в одних Афинах только водится? А, знаю, знаю: как горшок, доносчика ты упакуй и вывези! На что ж сосуд такой годится? Для надобности всякой: дерьмо месить, дела мутить, в нем заварить любую можно тяжбу. — Нет, — Аристофан отчаянно замотал головой, — это моя шутка. В ведении беседы Аспасия была так же ловка, как Сократ. Только техника у нее была другая. Он нападал и высмеивал, она усыпляла похвалой, потом провоцировала. Как и разговаривающий с Сократом, собеседник Аспасии находился в постоянном напряжении. А может быть, она вела себя так не со всеми? Может быть, она хотела произвести впечатление на Аристофана? Прощупать и испытать его из-за его близости с Алкивиадом? Всего лишь короткий обмен фразами, а она уже заставила его поверить в его исключительность. — Спроси моих друзей, я часто так шутила. Однако с моей стороны было бы излишней самоуверенностью и глупостью утверждать, что ты услышал эту шутку от меня или от моих знакомых, ведь до сегодняшнего вечера мы не встречались и общались с разными людьми. Скорее я поверю, что шутка про доносчиков передалась от меня к тебе по воздуху, чем из человеческих уст. Сам эфир передал тебе мою фразу, — Аспасия взмахнула украшенной кольцами рукой. — Но если мы допустим, что мысли можно передавать через расстояние, то такое рассуждение поставит перед нами множество вопросов. Не является ли расстояние условностью? Если расстояние — не преграда для мысли, то, может, и время — не преграда для мыслей и чувств? Возможно, вовсе не я передала тебе шутку про доносчиков, а ты вдохнул в меня эту мысль, нарушая законы времени и расстояния. Наверное, ты слышал от софистов, что существуют два мира. Мир, который мы воспринимаем чувствами, и мир, который познаем разумом. Что если существует некий третий мир, вне времени и расстояния, мир, в котором я и ты, Аристофан, чувствуем и думаем одинаково? Мир, в котором мы с тобой ближе друг другу, чем кровные родственники. Даже ночью вокруг розовых кустов вились пчелы. Земля в портике заметно пропиталась вином от возлияний. Гости Аспасии представляли странное собрание. Настолько разные люди, что легче представить их на лавках в театрах, чем на соседних ложах на пиру. Купцы, поэты, музыканты, выжившие из ума старики-борцы, юные, блещущие красотой, но не умом простаки-бегуны и представители древних семей. Аспасия представила Аристофана Фукидиду. В прошлом грозный политический соперник Перикла лоснился от пота и вина. Как в театр и на агору, к Аспасии Фукидид пришел, опираясь на молодого раба. В молодости известный боец, Фукидид недавно пережил удар, из-за чего его рот навсегда перекосила злая усмешка. Был здесь и племянник Аристида Справедливого. Во время греко-персидских войн, в дни славы своего дяди — пылкий непоседливый воинственный юноша, сейчас — старик с дрожащими руками. Некоторые украшают свои пиры болтливыми поэтами и экзотическими танцовщицами, Аспасия украсила свой вечер осколками былого сияния и славы Афин. На ложе по правую руку от Аспасии, где обычно сажают лучших друзей, почесывал голые пятки Сократ. Едва Алкивиад улегся на подушки и вытянул длинные ноги, разношерстная компания гостей принялась прославлять его победу. Пропели поздравления и пожелания здоровья, подарили кубки и венки. Вспомнили прошлое. — Когда я увидел Алкивиада в первый раз — он был еще мальчиком, — я сразу понял, что из него вырастет великий человек… — Когда Алкивиаду было десять, он вышел танцевать на Великие Панафинеи с другими мальчиками, я сразу заметил, как рядом с другими мальчиками он сияет, как бог. — Я слышал, перед рождением Алкивиада его мать видела вещий сон… — Увидев его, я был сражен его красотой. — Впервые я его увидел, когда Аспасия пригласила меня на обед к Периклу. Алкивиад разливал вино, я был поражен его красотой и умным взглядом. — О да, мальчиком Алкивиад многих мужчин свел с ума. — Помню, я наблюдал в ликее, как юный Алкивиад играл в мяч. От созерцания его обнаженного тела мне было одновременно хорошо и плохо. — Из красивого мальчика Алкивиад превратился в благородного юношу. — Несмотря на свою картавость, он научился говорить не хуже Перикла. — Когда Алкивиад победил со своими колесницами на Панафинейских играх, он не забыл меня, своего старого учителя гимнастики. Увидев меня в толпе, он позвал первым попробовать мясо жертвенной козы! — Алкивиад с детства был щедр и великодушен, с достоинством выигрывал и проигрывал. — Вот только борец из него всегда был скверный. — Зато он сносил удары и насмешки как настоящий воин. — Помню, когда Алкивиад был мальчиком, во время отборочных состязаний для Немейских игр ему разбили бровь. Тогда я больше всего переживал, что шрам навсегда испортит его прекрасное лицо. Мужчину шрамы украшают. Но мальчика лишают миловидности, свежести и поклонников. Вся жизнь на виду. Перед сотней зрителей. На ярком солнце. В центре круга. У алтаря. В сердце хоровода. В окружении людей, которые тебя оценивают, обсуждают и желают. Воспевавшие Алкивиада, его победы и великую судьбу пьяные и веселые мужи скользили взглядом по Аристофану, пялились на его руки, ноги, плечи и живот. Борясь с раздражением, он приказал себе не опускать взгляда. Поверх лысых вспотевших макушек и скатанных седых перьев Аристофан смотрел на факелы, скачущих между розовых кустов танцовщиц и связанное узлами туч небо. — Я всегда знала, что однажды Алкивиаду суждено полюбить поэта, — прервала воспоминания стариков Аспасия. — Вспомни, Сократ, когда ты плакал и жаловался мне, что юный Алкивиад не смотрит в твою сторону, я советовала тебе посвятить ему стихи. — Клянусь собакой, я пытался, — Сократ встряхнулся всем телом и сел на ложе. — Попробую угадать, что это были за стихи. Банальности вроде тех, что влюбленные мужчины вливают в уши каждому красивому мальчику. Твой взгляд освещает мою жизнь? Или, что еще хуже: губы — лепестки, щечки — спелые яблочки. Взор — свет, луна и солнце. — Смех избавил Аристофана от нервного напряжения. Миг назад под любопытными взглядами гостей Аспасии он чувствовал себя призовой амфорой, которую Алкивиад таскает за собой, теперь от этого не осталось следа. — Или тебе больше нравились пошлые ямбы? Мальчик красивый, не засыпай у ручья, иначе кто-то пронзит тебя своим копьем. Когда такой красивый мальчик, как ты, отправляется на пир, возвращается он с пира обычно как кентавр, враскорячку. — Клянусь собакой, боги меня не наделили и половиной твоего таланта, Аристофан, — Сократ засмеялся. — Ты действительно писал стихи?! — Скажу тебе по секрету, — Аспасия подмигнула Аристофану, — были времена, когда Сократ мечтал стать поэтом. — Нет, — отмахнулся он. — Да, — Аспасия подалась вперед и дернула его за облезлый нечистый плащ. — А еще ты мечтал стать скульптором. — Но и для этого у меня не хватило таланта. — И что же ты писал? — позволил увлечь себя Аристофан. — Дифирамбы? Элегии? Эпитафии? А может, свадебные песни? — О, из Сократа получился бы прекрасный свадебный заводила, — прищурилась Аспасия. — Если он каким искусством и овладел в совершенстве, так это искусством сводника. Он хорошо разбирается в людях, и каждый раз, когда он сводит вместе двух, казалось бы, абсолютно разных людей, эти люди оказываются друг другу полезны и необходимы. — В таком случае тебе нужно было попробовать писать трагедии, — Аристофан нахмурился и насторожился. — Или комедии, — подхватила Аспасия. — Ведь умение наблюдать за людьми важно как и для комедии, так и для трагедии. Я отдала бы свою красоту, чтобы посмотреть на ваше с Сократом театральное состязание, Аристофан! — Если бы у меня был поэтический дар… — Ты, как обычно, прибедняешься. То же самое ты говорил, когда мы познакомились. Я тогда была запертой в имении Алкмеонидов пленницей. А ты — подмастерьем своего отца-скульптора, уговорившим свою мать-повитуху взять тебя посмотреть на рождение жизни. — Я всегда с теплом вспоминаю нашу первую встречу. — Пока моя сестра разрешалась от бремени, ты, чтобы порадовать меня, вытесал для меня статуэтку из дерева. Я до сих пор ее берегу и считаю самым прекрасным подарком, который я когда-либо получала. — Ты ценишь ее не потому, что она искусно сделана. — Она прекрасна. Как и мраморная харита, которую ты поставил на Акрополе после смерти своего отца. — Так ты был скульптором? — Аристофан по-новому взглянул на Сократа. Короткопалые руки с костяшками-шишками. Петрушка-нос на похожей на тыкву голове. Прекрасные скульптуры харит? — Юношей наш Сократ был очень талантлив. Когда я встретил Сократа впервые, ему было двадцать лет. Он был умен не по годам и никак не мог выбрать, чем ему заниматься: скульптурой, поэзией или философией, — сказал хрупкий изящный старик в синем плаще. Аристофан видел Протагора на Родосе. Наблюдал за ним из толпы. С расстояния в двадцать шагов Протагор казался маленьким, хрупким и бестелесным. Аристофан запомнил его звонкий юношеский голос и взмахи рук, как у танцора. На пиру у Аспасии Аристофан гадал, сколько Протагору лет. Цветом лица он отличался от всех стариков. Ни старческих пятен, ни лопнувших сосудов на носу и щеках. Впору заподозрить, что он как женщина пользуется белилами. Человек есть мера всех вещей, мысленно повторил Аристофан слова Протагора. На Родосе эти слова стали для Аристофана откровением, девизом и вдохновением. Человек есть мера всех вещей, и только он решает, существуют они или не существуют. — Когда мы познакомились, Сократ помогал своему учителю Архелаю писать трактат о физике, собирал и систематизировал наблюдения и мысли Архелая, — Протагор толкнул Сократа в плечо. Вместе крепкий, коренастый и неопрятный Сократ и ухоженный нарядный Протагор смотрелись как утонченный богатый перс и его раб-варвар. — Я до сих пор храню эти записки. Сократ посмеялся, подтянул под себя ноги, отковырнул заусеницу с большого пальца. — И напрасно. Чем дольше живу, тем больше удивляюсь привязанности людей ко всякого рода запискам. Знаешь, когда египетский бог Тот придумал письменность, он пошел со своим изобретением к фараону. Царь же ответил: Боюсь, когда люди научатся писать, они станут забывчивыми. Начав все записывать, они перестанут упражнять свою память. Припоминать они будут извне, доверяя письму, а не изнутри, сами собою. Следовательно, ты даешь ученикам средство не для памяти, а для припоминания. Мнимую, а не истинную мудрость. Твои ученики будут многое знать понаслышке, без обучения, будут казаться много знающими, оставаясь невеждами и людьми, трудными для общения. — А как же слава и наследство? — посмеялся над притчей Сократа Протагор. — Ведь каждый думающий человек стремится записать свои мысли для потомков, желая продолжить общение с людьми даже после своей смерти. — Я готов поверить, что записывающий говорит текстом. Но ни за что не поверю, что текст способен говорить с каждым человеком, который его читает. — Голос Сократа сделался мечтательным и легкомысленным: — Вспомни, что случилось с Анаксагором. Прочитав его трактат о богах, люди объявили Анаксагора безбожником, хотя я не знаю ни одного человека, посвятившего всю свою жизнь божественному, кроме Анаксагора. Нет, тексты, они как прекрасные скульптуры — только кажутся живыми. Они не способны отвечать на наши вопросы и всегда говорят одно и то же. Однажды записанное становится всеобщим достоянием, его может читать человек понимающий и непонимающий. Если текст ругают, он не может защитить сам себя, нуждается в помощи своего отца. Нет, самое прекрасное и великое сочинение пишется в душе ученика. Такое сочинение способно защитить себя, говорить с кем следует и промолчать. — В юности ты всегда дарил мне книги, — Аспасия передала Сократу кубок вина. — Вместе мы мечтали собрать самую большую библиотеку в Афинах. — А потом мы поумнели и подарили наше собрание книг Эврипиду. — Нет, ты подарил свою часть, я же свою оставила. — Потому что тебе нравилось наблюдать за тем, как Перикл читает. После ваших ночных попоек и любовных игр он оставался у тебя на целый день, если находил что-то интересное почитать. — Помню, мы с тобой много спорили о том, какие знания полезны, какие нет. Стоит ли детям заучивать наизусть Гомера или лучше учить описания дальних земель и чужих обычаев. Старик Фукидид, разрывая утиную лапку, щурился и обнюхивал каждую жилу и каждый кусок мяса. — Я знаю тебя лучше всех, Сократ. — Аспасия накрутила на палец свой длинный смолянисто-черный локон. — Пренебрежение к книгам, скульптурам и поэзии появилось у тебя, когда ты встретил Алкивиада. — Ты и правда хорошо меня понимаешь. Когда я увидел Алкивиада, он был еще мальчиком. Его красота потрясла меня, заставила переоценить всю мою жизнь и помогла понять себя. — Голос Сократа стал тише и мягче. — Я всю жизнь гнался за прекрасным. Прекрасными речами, идеями, книгами и людьми, но находил лишь тени прекрасного. Учение Зенона о неподвижном космосе было прекрасным упражнением для ума, но порождало множество вопросов. Учение Гераклита о вечном, непрекращающемся движении прекрасно объясняло изменчивость природы, но ничего не говорило об истоках этого движения. Мудрец Ксенофонт считал, что космосом правит небесная Афродита, которая одновременно любовь к прекрасному и поиск знаний. Анаксагор подчинил космос великому разуму. Учение Орфея и Пифагора о двойственности мира и человеческой природы, о мире мнимом, который мы воспринимаем при помощи наших чувств, и мире истинном, который наш ум стремится познать, помогло мне понять людей, но зародило в моей душе тоску по целостности. И эту целостность я обрел, встретив Алкивиада. Черты его лица и его тело возбуждали мою чувственность. Его прекрасная память, его впечатлительность, любопытство, ранимость и жажда справедливости возбуждали мой разум. В его благородном происхождении, в его предках и наследстве я увидел знаки великой судьбы и ответы на мучившие меня вопросы. Я всегда хотел служить истине. Наблюдая за Алкивиадом, я понял, что истинная красота возникает, когда прекрасное тело и душа воплощаются в прекрасных делах. — Я слышал, все философы тянутся к власти, — усмехнулся Протагор и поднял свой кубок. Всю свою короткую жизнь Аристофан имел дело со словами. Играл с ними, утешался и вдохновлялся ими. Он не сомневался, что правильно понял, какую книгу и в чьей душе хочет написать Сократ. То же самое, но другими словами Сократ сказал в доме Гиппоника об Эроте. Любовь к прекрасной душе прекрасного юноши рождает прекрасные бессмертные дела. Создает законы и государства. Сократ мечтал воплотить в Алкивиаде свой идеал правителя, мудреца, философа. Его истина и любовь были амбициозны, как Зевс. Аристофан погладил колено Алкивиада. Их ложа стояли рядом. Пока гости Аспасии пели хвалу его победе, Алкивиад выпил кубок вина. К уткам, голубям и фазанам Аспасии он не притронулся. Вытянулся на подушках, сплел пальцы на животе. Его поза не выглядела расслабленной, долгое молчание указывало на то, что мыслями он сейчас далеко. Обдумывает спор с Эвфилетом? Вспоминает скачку с факелами? Засаду? Убийство раба? Планирует защиту и обвинение? Слышал ли он, о чем говорил Сократ? На прикосновение Аристофана Алкивиад отозвался вымученной улыбкой.
