Неистовство влюбленных

      Рабы Аспасии убрали угощения и принесли лампы из синего и розового стекла. Шесть крупных розовых сосудов поставили под колоннами, окрасив стены дома в цвета заката. Шесть пузатых голубых и прозрачных ламп опустили в саду между розовых и ежевичных кустов. Их голубоватое свечение напоминало о приближении рассвета. Устланные подушками ложа превратились в лодки, на которых гости Аспасии, как боги, плыли от заката к рассвету.       — Ты наконец велела распаковать мои подарки, — хлопнул в ладони крепкий старик, чисто выбритый и коротко стриженный. В Афинах редко встретишь стариков с открытым лицом и короткими волосами.       — Сколько лет тебя знаю, Клеандрид, ты всегда дарил мне диковинки, — улыбнулась Аспасия.       Десятки голосов подхватили ее похвалы, удивились игре света на искусно изготовленном экзотическом стекле.       — Их сделали в Карфагене, — Клеандрид дернул себя за серьгу.       Сколько ему лет? Семьдесят? Восемьдесят? Клеандрид не имел ничего общего с людьми, чьи лица с возрастом оплывают, отекают, обвисают, скукоживаются. Морщины и старческие пятна Клеандрида не затмили выразительности его резких черт: большой и костлявый, похожий на клюв попугая нос, широкий подбородок с ямочкой, жесткая линия губ.       — В мире не хватит сокровищ, чтобы выразить мою любовь к тебе, Аспасия.       Из перешептываний стариков Аристофан понял, что перед ним тот самый Клеандрид, спартанский полководец, который двадцать лет назад вместе с малолетним спартанским царем Плистоанактом вторгся в Аттику, дошел до Элевсина и повернул назад. Перикл подкупил обоих? Или дал деньги только Клеандриду, а тот обдурил несовершеннолетнего доверчивого царя? На родине, в Спарте, обоих обвинили в измене и приговорили к изгнанию.       Изгнание Клеандрида не тяготило. Из его обмена любезностями с Аспасией Аристофан понял, что они давние деловые партнеры. На плечах и руках Клеандрида виднелись вмятины от копий и длинные шрамы от мечей. С раннего детства спартанцев натаскивали на войну. За двадцать лет изгнания вбитую в него спартанским воспитанием страсть к войне Клеандрид заменил азартом торговца. О схватках с пиратами рассказывал как о битвах, сделки на рынках описывал как длительную осаду, к торговым планам применял тактику полководца. Подкупы, осады, обман.       Клеандрид посмеялся над затянувшейся войной Спарты и Афин, сказал, что она похожа на битву слепых с глухими. Пока спартанцы атакуют на суше, а афиняне на море, две армии никак не встретятся и не решат, кто из них сильней. Сколько бы полей и виноградников спартанцы ни сожгли в Аттике, а афиняне — в Пелопоннесе, урон от этих действий настоящий, а польза мнимая. Хитрейший план Перикла оказался и глупейшим.       — Нет, виноват не Перикл, — возразила Аспасия. — В его планы не входило год за годом злоупотреблять такой тактикой. Виноваты полководцы, пришедшие после Перикла, они недостаточно энергичны и изобретательны, не способны придумать новую тактику и пользуются стратегией, которая себя изжила. Перикла же, пока он был жив, никто не мог упрекнуть в отсутствии энергии и изобретательности.       — Я уважаю твою преданность, Аспасия. И понимаю, что ты будешь защищать Перикла всегда и что бы ни случилось. Но ты слишком умна, чтобы не понимать: полководец из него был никакой, гораздо хуже, чем Кимон. — Клеандрид опустошил свой кубок.       — Себя ты, наверное, тоже причисляешь к блестящим полководцам?       — За всю свою карьеру я ни разу не потерпел поражения. Вел конницу против персов. Руководил усмирением фокидян во время священной войны за Дельфы.       — Однако Перикл заставил тебя отступить из Аттики.       Клеандрид засмеялся и погрозил Аспасии смоквой.       — Я понимаю, милая, о чем ты.       — Перикл умел всегда найти правильное решение. И когда дело касалось сражений, и когда дело касалось политики. Ты и Кимон были великими полководцами. Но Перикл переиграл вас.       К разговору присоединились еще несколько гостей. Даже приятели Каллистрата, дешевые поэты, любили поговорить о войне и вспомнить старые героические времена за кубком вина.       Из болтунов Аспасии самым крикливым был увешанный золотом милетский купец. То ли родственник хозяйки, то ли давний приятель. Пьяные старики, как часто случается на агоре, впадали в крайности. Одни высказывались радикально, требовали собрать всех пригодных для воинской службы мужчин от двадцати до шестидесяти, растоптать Пелопоннес и обложить Спарту. У Спарты нет стен, кричали они, разливая вино. Нужно идти на Пелопоннес. Афинян ждет победа. Нужно поднять восстание илотов — спартанских рабов, платить им, кормить их. Спартанцы всегда жили в страхе перед своими рабами-илотами. Спартиатов не больше девяти тысяч человек. Остальное население Пелопоннеса — это десятки тысяч подчиненных, угнетаемых спартиатами бесправных илотов, покоренных месенцев и обиженных локров. Пока одни пьяные старики призывали к решительным действиям, другие воспевали моральные устои Спарты. В отличии от Афин с их демократией и беспорядками, Спартой правили лучшие люди.       — Лучшие люди! — посмеялся Клеандрид.       К нему присоединился другой присутствующий на пиру спартанец. Аристокл, брат Плистоанакта, изгнанного царя. Опоздав к началу пира и представлениям, Аристофан знакомился с гостями во время разговора. Как на любой многолюдной попойке, на пиру у Аспасии велось одновременно множество бесед. И лишь изредка они сливались в общее обсуждение, когда речь касалась популярной темы типа войны, всенародных игр, денег, красоты и сплетен.       Аристокл, брат изгнанного царя Плистоанакта, подтянутый старик с короткой курчавой бородой и пучками черных кудрей на висках вокруг лысой макушки, принадлежал к той обиженной богами породе мужчин, которые лысели раньше, чем седели. Его сухое мускулистое тело выдавало в нем спартанца, с детства приученного к ежедневным тренировкам на выносливость. Его разум был разумом торговца. Дельца, менялы, каждый день подстраивающегося под требования рынка и изменчивый курс афинской мины. Всегда готовый нажиться, облапошить, всегда оценивающий и ищущий выгоду.       — Спартанское воспитание! Спартанское правление! Культура! — в два голоса смеялись Клеандрид и Аристокл над родиной.       — Я слышал, у спартанцев нет театра? — закричал афинский торговец.       — Нет поэтов, — подмигнул Аристофану муж с залитой красным вином седой бородой.       — И нет денег поставить своему победителю статую в Олимпии после победы.       — У них вообще нет денег!       Смех, похожий на хрюканье, перевернутый кратер. Мальчишка-раб бросился вытирать винную лужу, толстяк в шелковом хитоне схватил мальчишку за задницу и притянул к себе. Пока он лапал раба-виночерпия, ручьи вина потекли под ложа. Один из мужей опустил в разлитое вино палец; лизнув его, выдал глубокомысленно:       — А вино-то молосское!       — Спартанцы считают, что человека развращают поэты, театр, деньги, хорошая одежда и даже еда с приправами!       — Как поживает мой сынок-бастард? — Клеандрид кивнул Алкивиаду. — Правда, что он соревновался в беге на прошлой Олимпиаде и позорно проиграл?       — В его поражении я не увидел позора. — Алкивиад сделал глоток вина. — Твой Гиллип вырос красивым строгим юношей, с достоинством принимающим поражение.       — Что, кроме поражений, ему остается? — презрительная усмешка Клеандрида стала злой. — Он выкидыш рабыни, потому я и не жду от него многого, но я не мог предположить, что он окажется так ничтожен, что проиграет бедняку с Коса.       — Он проиграл лучшему в Элладе бегуну, отстав от него всего лишь на шаг, — сказал Алкивиад.       — Он всегда проигрывал! Ни разу не побеждал! Моему Гиллипу уже двадцать пять лет! Пора бы ему перестать позориться и ездить за поражением на Олимпийские игры, чтобы посмотреть на зады и пятки самых быстрых в Элладе бегунов. Пора ему понять, что боги не подарят ему победы в спортивных состязаниях. Лучше бы он брал пример с Брасида. Почему сын месенского крестьянина-периэка, в жилах которого даже не течет кровь спартиата, умеет думать, а мой отпрыск нет?       Среди приглашенных Аспасией купцов, торговцев, пирейских богачей нашлись молодые люди около тридцати, которые живо интересовались политикой, восхищались Брасидом и сумели вспомнить все его успехи.       — Он отбил атаку Демосфена на свою родную деревню! Прорвался в осажденный город! Брасид хочет устроить поход во Фракию и отобрать у афинян их фракийские рудники в Амфиполе и на Фасосе.       О том, что Брасид уговаривает эфоров и герусию отправить войско во Фракию, по агоре давно ходили слухи.       — У него нет шансов, — сказал Аристокл. — Герусия и эфоры терпеть не могут Брасида.       — Спартанские эфоры всегда были зарвавшимися, обезумевшими от вседозволенности самодурами, — выплюнул Клеандрид.       — Потому их меняют каждый год, — заступился за спартанцев Аристокл.       — Что только лишний раз подтверждает, как быстро человек портится от вседозволенности. Вспомни, как они обвинили твоего брата Плистоанакта в том, что он взял взятку у Перикла, ворвались в его дом, убили его рабов, сломали ему руку. Законы Спарты дают эфорам безграничную власть, разрешают шпионить за свободными гражданами, обыскивать их и обвинять без доказательств, без суда. Афинская Коллегия одиннадцати, по сравнению со спартанскими эфорами, — дети. Уж лучше афинская судебная возня, чем безнаказанность и всевластие спартанских эфоров. Когда эфоры явились ко мне в дом, искали чертовы деньги, которые мне дал Перикл… Будто я такой идиот, чтобы привозить деньги в Спарту! Будто я не знаю, что эфоры к любому, кто ходил войной за пределы Спарты, могут нагрянуть с обыском. Будто я не знал, что даже тех, кто бил илотов, они обыскивают и лупят палками, если найдут у них лишний медный кубок. Молчу о том, что за заморские ткани и украшения эфоры могут обвинить спартиата в измене и предательстве. Спартиату нельзя ничем владеть, кроме своей деревянной кружки. — Клеандрид оглядел присутствующих и остановил свой взгляд на Алкивиаде. — Я даже не знаю, что больше меня злит: что эфоры вправе врываться в каждый дом, что в Спарте нет закона, ограничивающего власть эфоров, или то, что они приняли меня за идиота, за круглого дурака, который будет прятать в своем спартанском доме деньги. Вломились, махали палками, угрожали. Ударили по спине мою беременную рабыню и вызвали у нее преждевременные роды. Потому Гиллип родился недоношенным. Потому моему единственному выжившему сыну не хватает мозгов, чтобы прославить свое и мое имя!       — Когда мой брат вернется в Спарту, мы сделаем все, чтобы ограничить власть эфоров, — сказал Аристокл.       — А что по этому поводу думает твой ксен Эндий, Алкивиад? — усмехнулся Клеандрид. — Помню, в юности он всегда старался меня подсидеть и присвоить себе мои заслуги. Теперь он наконец стал эфором. И, видимо, радеет за возвращение Плистоанакта, в надежде вместе с ним поменять древние законы. Хитрец Эндий согласен ограничить власть эфоров, лишь бы увеличить срок их полномочий. Об этом говорили в Олимпии Плистоанакт и ушлый Эндий? О том, как Эндию подольше сохранить за собой звание эфора?       Аристофан ошибся: внешне независимого, успешного и богатого Клеандрида связывали со Спартой, его родиной, неразрывные, прочные узы обиды.       — Эндий поддерживает Плистоанакта и поможет ему вернуться, — Аристокл вздернул подбородок. И в этом жесте Аристофан усмотрел высокомерие спартиата по отношению к изгнаннику Клеандриду.       — О возвращении брата ты треплешься уже десять лет, — оскалился Клеандрид.       Перед Бендидиями Аристофан слышал от информаторов Алкивиада и Сократа, что Клеандрид мечтает вернуться в Спарту вместе с опальным царем, теперь он усомнился в этом.       — Мой брат вернется в Спарту еще до конца года, после Немейских игр, — гордо заявил Аристокл.       — Я слышал, что ты провернул, — Клеандрид посмотрел на Сократа и Аспасию. — У меня много друзей в Афинах. Один из моих афинских друзей прислал мне в Сицилию восковую табличку с рассказом о том, как друг его друга съездил в Дельфы и услышал новое пророчество, которое пифийская жрица как попугай повторяет любому спартанцу, заехавшему в Дельфы испросить о своей судьбе. Верните потомка Геракла! Только если вы вернете потомка Геракла, несправедливо обвиненного и изгнанного царя Плистоанакта, Спарта вернет себе былое величие.       После Анфистерий об этом пророчестве судачили на агоре. После намеков Клеандрида о друзьях Аристофан уверился, что слухи эти распускали Сократ и Херефонт.       — Только возвращение твоего братца Плистоанакта никак не поможет Спарте! И ничего не изменит. Такой полководец, как Брасид, мог бы добиться перевеса в войне и доказать, что Спарта все еще сильнее всех в сражениях на суше. Отважится ли твой брат доверить Брасиду командование спартанским войском?       — Возможно, под присмотром эфора Брасид станет полководцем, — Аристокл перебирал сладости на тарелке: изюм, медовые соты, финики и смоквы.       — Под присмотром эфора? — расхохотался Клеандрид. Смех гулко прокатился под колоннадой, но не разбудил захрапевших стариков. Один из пьяных, шатающихся по залу гостей пощекотал перышком под носом Фукидида, сына Мелесия, акулы афинской политики в прошлом, и заставил того перевернуться на бок. Пьяное хихиканье молодости, насмехающейся над старостью, было похоже на кашель гиен. — Знакомая песня! Когда уже Спарта научится жить не под присмотром эфоров? И кого твой братец назначит присматривать за Брасидом? Может, Эндия? — Клеандрид посмотрел на Аристокла и перевел взгляд на Алкивиада. — Эндий жадный, хитрый, осторожный и всегда себе на уме, отличные качества для полководца, вот только людьми он управлять совсем не умеет. В доме у него склоки, рабы его сбегают, а воины его не слушают. Аристокл станет его сейчас защищать, потому что этот тупица временно стал его союзником. Но ты, Алкивиад, ты афинянин, скажи честно, что думаешь об Эндии? Пусть Эндий и твой ксен, но ты наблюдал за ним во время Олимпийских игр, скажи честно, производит он впечатление человека, способного возглавить войско и принимать правильные решения на войне?       Какие бы войны ни вели между собой эллины, во время всенародных игр сражения прекращались и заключалось перемирие на месяц. В этом обычае Аристофану виделись фальшь и жульничество. Традиция зародилась в глубокой древности, досталась современникам в наследство от мифических героев и царей. Все эти герои и цари были детьми богов. Не смертные, но и не боги, они существовали между миром смертных и богов и связывали оба мира. Как смертные, герои и цари зависели от благосклонности богов и были подвержены превратностям судьбы, как боги — возвышались над смертными своими подвигами. Рассказы о подвигах героев и царей породил в Элладе культ доблести. Этот культ в полной мере воплотился в Олимпийских играх. Победители игр обладали всем, что отличало героев и царей от простых смертных, — любовью богов и личной доблестью. По тому, как множились эти спортивные всенародные состязания, можно было понять, как сильно люди нуждались в героях. Нуждались в ловких доблестных смертных, которые пользуются расположением богов. Победителям всенародных игр ставили статуи, доверяли командование армиями и управление городами. Вся культура Эллады была пронизана культом богоподобного человека.       Ребенком Аристофан любил героическую традицию. Обожал рассказ о столкновении глупых мелочных персов с величием эллинов. Когда персы вторглись в Элладу, ни одна армия эллинов не преградила им путь. Персы прошли много стадий, прежде чем кто-то из крестьян объяснил им, что лучшие воины Эллады сейчас состязаются в Олимпии. В беге. В борьбе и конных скачках. Должно быть, победитель этих состязаний получит в награду много золота, раз эллины предпочли состязаться, вместо того чтобы защищать свои земли, сказали глупые практичные, не знающие истинного величия персы. Нет, посмеялся нищий эллин над меркантильными, жадными персами, в Олимпии эллины состязаются не ради денег, а во имя доблести и личной славы. Детское сердце Аристофана всегда стучало очень гулко, когда он слышал от других и повторял про себя ответ персидского полководца: горе нам, никому никогда не победить эллинов, ведь они сражаются не ради денег, завоевания земли и рабов, а ради личной доблести.       Позже, увидев, как пелопоннесцы сожгли его родную деревню, Аристофан задумался о том, сколько деревень уничтожили персы, сколько людей убили и сделали рабами. Сколько деревень и людей эллины, одержимые мечтами о личной славе, одержимые страстью сравняться с богами, оставили незащищенными, отдали на разграбление врагу? Стоило задуматься об этом, и подвиг спартанцев, под предводительством Леонида противостоявшим персам в Фермопильском ущелье, так красиво расписанный в героической традиции, приобрел уродливые черты. Спартанцы погибли, потому что их соотечественники бросили их, предали ради Олимпийских игр, надежд на славу и из любви к традициям. Любви к традициям, на деле выливающейся в пристрастие к праздникам, пирам и попойкам. Спартанцы Леонида погибли, потому что, как всегда случается, нашелся эллин, который соблазнился персидским золотом и показал персам тайные проходы в ущелье, что позволило персам окружить и запереть спартанцев. Однажды задумавшись над этим, Аристофан до сих пор искал ответ на вопрос: существует ли величие без лицемерия? Всегда ли за прекрасным скрывается уродливое? За прекрасным мифом. Традицией. Героическим рассказом. Прекрасным человеком?       Алкивиад наклонил голову к плечу:       — Ты хочешь, чтобы я оценил Эндия?       — Скажи, что думаешь, — фыркнул Клеандрид.       — Эндий почитает богов, держит свое слово, печется о своей репутации и боится дурной молвы.       — Иными словами, он удобен для тебя и афинян, потому что им легко манипулировать, — Клеандрид взмахнул руками и перевернул стоявший перед ним кубок. Только теперь стало заметно, что вино ударило ему в голову. — Эндий не способен принимать «правильные» решения. — Клеандрид посмотрел на Аспасию, вытянувшуюся на подушках и слушающую его, подперев подбородок кулаком. — Правильные решения, которые спасли бы Спарту.       Клеандрид не вернется в Спарту, подумал Аристофан. Двадцать лет изгнания научили его любить и ненавидеть родину издали. Нет более жалкого зрелища, чем честолюбивый изгнанник. Изгнанник, некогда пользовавшийся уважением в своем городе. Люди маленькие, ничего не достигшие, легко покидают родной город. Того, кто имел влияние и власть над согражданами, разлука с ними уничтожает. Медленно или быстро. Аристофан припомнил стихи Алкея. Так и живу я, горюн, — как деревенщина. В мечтах слышу глашатая зов привычный, меня на совет зычно кличущий. Клич этот слышали и отец мой, и дед. Слушали, старились между склок и раскола граждан. Грустно! Сам же себя обездолил я. В глушь убежал, уподобился волку-отшельнику. Распрю не к добру затевать, коль источник один.       — Вся эта возня Плистоанакта и Эндия не принесет Спарте величия и славы, а только усилит внутренние распри, — заключил Клеандрид. — Ты хочешь вернуть своего брата, сделать его снова царем, Аристокл. Но в Спарте сейчас уже два царя. Двадцать пять лет назад Плистоанакт был слишком юным, чтобы командовать войском, вторгшимся в Аттику, но достаточно созревшим, чтобы жениться и делать детей. Изгнав Плистоанакта, эфоры сделали вторым царем его младенца-сына Павсания. Теперь Павсаний подрос, тоже ездит на Олимпиады. И даже вроде в чем-то когда-то побеждал. Не так ли, Алкивиад?       — Мальчиком в панкратии он стал лучшим бойцом.       Аристофан не раз слышал поговорку: все лучшие люди Эллады знают друг друга. Он на себе испытал, как афинские праздники сводят вместе разных людей. Людей из разных сословий, богачей и бедняков, граждан и иностранцев. Теперь получил приблизительное представление, что пиры в Олимпии и во время других всенародных игр благоприятствуют сговорам между выдающимися людьми враждующих полисов. Как любая попойка благоприятствует возникновению дружбы и вражды между людьми из разных полисов.       Алкивиад говорит о детских победах Павсания, потому что видел их? Ездил мальчиком со священным посольством в Олимпию? На Истм? Нет, сегодня вечером Аристофан несколько раз слышал от стариков, что Алкивиаду не везло на отборочных состязаниях. Если бы Алкивиад мальчиком показал способности в беге, борьбе или метании копья, их бы присовокупили к его сегодняшней победе. А значит, сам он побед Павсания, юного спартанского царя, не видел, но узнал о них, прислушиваясь к новостям, сплетням, слухам, разговорам, выбирая важное, откидывая лишнее. Он ведь, как и Аристофан, вырос во время войны. И если Аристофан выбрал своим оружием стихи и комедии, то Алкивиад — информацию и интриги. Выбрал или получил в наследство, Аристофан посмотрел на Аспасию. Она улыбнулась ему.       Небо начало светлеть. Половина гостей спала, половина разбрелась по комнатам с продажными мальчиками и девочками. Аспасия была неутомима. Так же внимательна, любопытна и остроумна, как в начале вечера. Хотела бы она, чтобы сейчас на месте Алкивиада был ее сын? Чтобы Перикл-младший дружил с Клеандридом и Аристоклом, выслушивал их подогретый вином спор и анализировал их пьяные откровения и обиды? Перикл-младший, плоть от плоти ее, но вовсе на нее не похожий. Настоящий сын Перикла, а не его приемный сын Алкивиад. Или Аспасия лишена такого тщеславия и предрассудков? Чем умнее человек, тем меньше у него предрассудков?       — И что же — этот Павсаний, мальчиком вкусивший олимпийских побед и почитания сограждан, захочет отдать трон царя своему опальному папаше-неудачнику? — цокнул языком Клеандрид. — Не думаю. Павсаний только приближается к возрасту, когда сможет возглавить войско и наверняка ждет не дождется возможности проявить себя. Любой спартанский юноша мечтает о военной славе, даже его папаша, абсолютно лишенный полководческих талантов, пытался топать ножкой и спорить со мной, когда мы отправились в поход. Так что Павсаний сейчас живет ожиданиями и предвкушением своей великой судьбы. А вы собираетесь разрушить его мечты, подвинуть его с трона и сделать царем его папашу.       — Павсаний возглавит триста всадников.       Спартанские всадники, лучшие в мире воины, не умеют ездить верхом, пели накануне афинские поэты на празднике.       — Вы уже договорились?       — Мы многое продумали и подготовили. Нет нужды менять спартанское государственное устройство. Как и нет нужды выдвигать выскочку Брасида на роль полководца. Брат Агида Агесилай гораздо более достойный кандидат на роль полководца. Он умен, хитер. Ему недавно исполнилось тридцать. И он истинный спартиат, потомок Геракла.       — Хромой — на роль спартанского героя? — рассмеялся Клеандрид. — Согласен, хромой потомок Геракла лучше, чем выскочка Брасид. Но боюсь, царю Агиду продвижение братца, которого отец прижил от второй жены, не понравится.       Аспасия улыбнулась, но взгляд ее остался серьезным.       — Агид труслив, медлителен, неповоротлив и до смерти боится Брасида. Распускает порочащие его слухи.       — Хочешь сказать, что против Брасида Агид даже со своим хромым братом объединится? И с возвращением Плистоанакта смирится? Может быть. Я знал Агида до моего изгнания, он слишком долго был на побегушках у отца Архидама, привык уступать, но что скажут люди, стоящие за Агидом и поддерживавшие его все эти годы? Думаю, не Агид, а они будут сопротивляться вашим нововведениям.       Аристофан вспомнил спартанцев, убитых и похороненных в доме Гиппоника. Мой ксен Эндий поддерживает возвращение спартанского царя Плистоанакта, ксены Гиппоника поддерживают спартанского царя Агида, сказал у погребального костра Алкивиад. Вряд ли после убийства спартанские ксены Гиппоника приезжали в Афины. Но это не значит, что они не передавали посланий. Спарта только кажется полностью закрытой от внешнего мира. Для того чтобы передать письмо, существует множество способов. И не все они требуют таких расходов, как поездка Херефонта в Дельфы для встречи с беотийскими заговорщиками. На Пелопоннесе полно месенцев-илотов, которые за кувшин вина и красивую чашу переправят письмо на занятый афинянами Наксос или Закинф. Если Гиппоник получает письма от своих спартанских ксенов, он знает, что думают и планируют сторонники Агида. А то, что знает Гиппоник, скорее всего, знает Алкивиад, его зять, с помощью которого Гиппоник рассчитывает откусить себе половину Беотии. Гиппоник скорее поделится тайными сведениями с Алкивиадом, человеком ему полезным, чем со своими сыновьями Гермократом и Каллием. Первый умеет только прикидываться святым, второй — пить и блудить. Интересно, задумался Аристофан, а сыновья Перикла, погибшие во время эпидемии, тоже были такими бездарными, как сыновья Гиппоника?       Аристофану приходилось бывать на пирах, длящихся день или два. Последним его продолжительным пиром была попойка в доме Алкивиада после Леней. Тогда он больше времени провел с Алкивиадом в постели, чем с гостями.       Когда рассвело, рабы Аспасии накрыли завтрак на деревянной веранде с колоннами, расписанными под египетские снопы папируса. Между досками веранды проросли репейники с лиловыми колючими и липкими цветами. На столах стояли серебряные тарелки, заморские сухофрукты, аттические сыры, колбаски и смоквы. Лучшее черное и красное вино. После бессонной ночи Аристофан прятался от солнечного света и удивлялся выносливости стариков. Клеандрид, Аристокл и Сократ приняли предложение Аспасии освежиться; скинув одежду, размяли покрытые шрамами тела; шлепая босыми ногами по камням, погрузились в бассейн с холодной водой. Когда старики смазались маслом и присоединились к завтраку, подошли Критий и Ферамен. Запихивая в рот горсти винограда, Критий, с покрасневшими уставшими глазами, пересказал Алкивиаду новости. Эвфилет хочет, чтобы разбирательство между ним и Алкивиадом произошло до отъезда Алкивиада на Немейские игры. Эвфилет опасается, что, если Алкивиад вернется с победой, это повлияет на мнения судей и привлечет на его сторону больше союзников. Все любят победителей и хотят с ними дружить.       Вместе с быстро чуть что — краснеющим Фераменом пришел его отец Гагнон, основатель Амфиполя — афинской колонии во Фракии. Высушенный старик с маленькими руками и ногами, прячущий слишком узкие для мужчины грудь и плечи за тщательно завитыми локонами и бородой. Аспасия подсела к Гагнону, спросила о самочувствии и делах. Гагнон посетовал, что, хотя из рудников Амфиполя афиняне выкачивают немало золота и серебра, пока расходы на защиту Амфиполя больше, чем прибыль от его рудников. Главным виновником афинских проблем во Фракии был и остается Пердикка Македонский. Гагнон считал Пердикку самым хитрым, подлым и неутомим врагом Афин. Даже сейчас, когда Пердикка связан с Афинами союзом и платит афинянам дань, он не прекращает злоумышлять против них. В любой момент он может ударить афинян в спину и устроить им вторую Потидею. В случае с Потидеей победа над антиафинской коалицией, созданной Пердиккой, обошлась афинянам в три тысячи талантов и стоила жизни тысяче афинских воинов.       Тогда афиняне смогли присмирить Пердикку, завязав дружбу с фракийским царем Ситалком. Также на пользу афинянам сыграло то, что спартанцы, несмотря на просьбы и увещания Пердикки, отказались его поддержать. Спартанцы всегда неохотно ввязывались в длительные дальние военные компании за пределами Пелопоннеса, потому что опасались восстания своих рабов-илотов. По мнению Гагнона, за прошедшие после осады Потидеи годы Пердикка стал еще опаснее. Он выдал свою сестру замуж за племянника фракийского царя Ситалка. Таким образом ограничил влияние афинян и создал прочную оппозицию им и их другу, сыну Ситалка Садоку. Пердикка также ведет переговоры с Брасидом. И если кто из спартанских полководцев способен отправиться во Фракию и отобрать у афинян их фракийские колонии, то это Брасид.       Сплевывая гранатовые косточки, Аристофан задумался, почему Гагнон так много рассказывает Аспасии о фракийских делах. Когда по столу для завтрака запрыгал воробей, он получил ответ на свой вопрос. Гагнон и Аспасия заговорили о милетских друзьях. Оказалось, свою долю серебра и золота из фракийских рудников Гагнон вывозит в Милет, где местные, обученные у персов ювелиры делают из них прекрасные диадемы, серьги и кольца, которые потом Гагнон продает на рынках Пирея и Афин.       Когда Гагнон зашел на очередной круг, расписывая вероломность и подлость Пердикки, Аристофан посмотрел на Алкивиада. Тот, кому Пердикка Македонский подарил коней, сел на ложе и подтянул под себя ноги.       — Я согласен с Эвфилетом. Суд должен случиться до моего отъезда. Не хочу покидать Афины, когда мои друзья затаили на меня обиду. Это не принесет мне счастья на состязаниях. Если достойные люди, выслушав нас с Эвфилетом, решат, что я виновен, я подчинюсь их решению. Заплачу Эвфилету и за раба, и за лошадь.       Солнце поднялось над крышами домов. К завтраку присоединились пчелы и проснувшиеся гости. Аспасия позвала танцовщиц и музыкантов. Смуглокожие девушки, одетые только в шаровары, закружились в медленном танце.       Кричали чайки. На улице голосили торговцы и пьяницы.       Шум у ворот оповестил о появлении новых гостей. Горгий из сицилийских Леонтин опирался на плечо молодого крепыша. Короткошеий и коротконогий, он был чисто выбрит по италийской моде, как Клеандрид. Блистал перстнями и белоснежной улыбкой на смуглом лице, когда бросился поздравлять Алкивиада.       — Я видел твою победу! Должно быть, так выглядел Ахилл, когда побил Гектора. Если Ахилл не был похож на тебя, то он вовсе не был красив.       — Твоя похвала ценнее вдвойне, ведь ты, Гермократ, и сам прекрасный наездник, — Алкивиад вскочил гостям навстречу и сжал предплечья молодого сицилийца. — Как же я завидовал тебе, когда ты победил на Истме со своими конями!       — А я уже завидую твоим будущим победам! Скажи, Горгий, всю ночь сегодня я пил за здоровье Алкивиада и, совершая возлияния богам, просил их об одной-единственной милости для себя. Когда в будущем мне придется столкнуться с Алкивиадом на всенародных состязаниях или на поле боя, Гермес, дай мне хитрость и ловкость стать для Алкивиада достойным противником.       — С конями ты управляешься лучше меня. Я ведь не слепец. Видел, что жеребцы, которых ты привел на Истме к победе, не привыкли ходить в упряжке.       Гермократ подпрыгнул от восторга.       — Ты заметил? Запомнил? Это ведь было два года назад?!       — Смеешься? Твое выступление на Истме было самым прекрасным и непредсказуемым конным состязанием, что я видел в жизни!       Алкивиад и Гермократ отпустили предплечья друг друга, но радость встречи словно притягивала их друг к другу, устраиваясь на стоящих рядом ложах, они столкнулись плечами и коленями.       — Я помню все! Помню имена твоих коней! Помню твой необыкновенный, удивительный крик, которым ты добился от них послушания в решающий момент! — Алкивиад закинул назад голову и резко, коротко каркнул.       Гости Аспасии вздрогнули и повернулись к нему.       — Это боевой клич этрусков! — Гермократ схватил Алкивиада за запястье. — Никому еще не удавалось повторить его с первого раза!       — Я рад, что ты наконец приехал в Афины, Гермократ.       — Я счастлив, что увидел твою победу!       — Надеюсь, тебе понравится мой родной город, — Алкивиад передал Гермократу кубок вина.       — Мой учитель Горгий мне много рассказывал об Афинах, — принимая кубок, Гермократ кивнул Горгию. — Но я и вообразить не мог, что Акрополь настолько неприступен и роскошен, что Длинные стены так высоки и широки, а в Пирее так много прекрасных богатых домов.       — В твоих родных Сиракузах богачей гораздо больше, чем в Афинах и в Пирее, ведь земля вокруг города приносит больше пшеницы, чем вы можете съесть. — Алкивиад добавил в кубок Гермократа щепотку пряных трав. — Надеюсь, ты задержишься в Афинах после праздника, и я смогу показать тебе все наши храмы и познакомить со своим друзьями.       — Обязательно задержусь, — Гермократ глотнул из своего кубка, прикрыл глаза и покачал головой, наслаждаясь вкусом и ароматом. — Разве я могу так быстро покинуть тебя? В глубине души я мечтаю стать тебе другом. Уверен, в этом я не одинок. Любой, кто встречает тебя, стремится сблизиться с таким достойным человеком. Ведь ты знаменит своими победами, благородным происхождением и богатством. Однако, думаю, в своих мечтах я превзошел всех твоих поклонников и доброжелателей в самонадеянности и дерзости. Ведь я собираюсь просить тебя о помощи и поддержке.       — Где ты поселился в Пирее? Для меня было бы честью и большим удовольствием, если бы ты жил в моем доме. — Алкивиад закинул одну длинную ногу на другую и поиграл мышцами загорелых бедер.       — У женщины, — Гермократ подмигнул Алкивиаду. — Как ты догадываешься, мне не на что жаловаться.       — В чем же тебе нужна моя помощь? Впрочем, в чем бы ни заключалась твоя просьба, я с радостью помогу человеку, который вдохновляет меня своими победами, благородством и умением править лошадьми. Завидуя твоей победе на Истме и надеясь повторить твой успех на приближающихся Немейских играх, я решил, подражая тебе, запрячь в свою колесницу лошадей, не привыкших ходить в упряжке.       — Хотел бы я увидеть твоих лошадей и конюшни, — Гермократ покачал свой кубок, будто взвешивал.       — В любое время! Я также буду рад, если ты согласишься пойти со мной и моими друзьями на аукцион коней, что будет в Афинах через десять дней!       — С удовольствием! Вчера ты поразил меня своей победой в состязании, сегодня — завоевал мое сердце своей щедростью, образованностью и остроумием.       — Ничто так не распаляет мое самолюбие, как похвалы от такого удачливого и уважаемого человека, как ты, Гермократ. Ведь ты принадлежишь к древнейшему знатному роду, почти царскому. А твоего отца все иностранцы называют первым человеком в Сиракузах.       — Мы в Сиракузах живем по прекрасным обычаям предков. Городом у нас правят лучшие люди. И мой отец — один из самых достойных.       — Уверен, скоро ты станешь равен ему, а может, превзойдешь его делами и победами.       — Если мне помогут боги и ты.       — Я?       — Я завидовал моему учителю Горгию, ведь он первый познакомился с тобой на пиру у Гиппоника и ввел тебя в курс сицилийских дел.       — Горгий прекрасный рассказчик.       — Лучший. Кому об этом знать, как не мне. Ведь он был моим учителем, и всем, что я умею и знаю, я обязан ему, — Гермократ склонился перед Горгием.       Высокий старец, даже лежа на ложе, возвышался над всеми остальными. Солнце еще стояло высоко, а гости Аспасии уже опустошили пять амфор вина. Рабы не успели их убрать. Пустые сосуды катались по лужайке около веранды, через них прыгали танцовщицы и акробаты. Неизвестно, где Протагор нашел маленькую собачку, которую теперь учил ходить на задних лапках около своего ложа. Сократ куда-то исчез. Критий и Ферамен перешептывались, любуясь мальчишкой-акробатом с розовыми щечками и задницей.       — Но в Афины я и Горгий приехали не как ученик и учитель, а, скорее, как два состязающихся поэта, — Гермократ улыбнулся Аристофану. Их не представили, но Гермократ, похоже, навел справки об Алкивиаде и разузнал об их связи. — Только выступать нам с Горгием придется не в театре на празднике, а в Народном собрании. И призом для того из нас, кто победит, станет военный союз его родного города с Афинами. Горгий будет убеждать афинян помочь Леонтинам в их войне с изгнанниками и поддерживающими изгнанников сиракузянами. Я же надеюсь убедить афинян, что для них гораздо выгоднее поддерживать не Леонтины, а Сиракузы. По пути из Сицилии в Афины мы с Горгием в память о прошлых временах подолгу обсуждали наши речи и пришли к благородному соглашению. Когда с помощью богов победит сильнейший и достойнейший из нас, проигравший оратор благородно примет поражение, не станет таить обиду против бывшего друга и помышлять о мести.       Аристофан подкинул вверх яблоко. Горгий приехал просить афинян уничтожить Сиракузы. Его ученик Гермократ попросит помочь сравнять с землей Леонтины. Аристофан пожалел, что на пиру у Гиппоника слишком много внимания уделил эротическим сказкам Сократа и Алкивиада и вовсе не вникал в рассказы Горгия о Сицилии. Кажется, Сиракузы претендуют не только на земли леонтийцев, но и хотят подмять под себя Регий и Эгесту, с которыми у афинян давно заключен союз.       — Благородное решение двух благородных мужей, — согласился Алкивиад с лицемерием Гермократа.       — И все-таки, желая заговорить с тобой о Сицилии, я испытываю волнение и неуверенность, ведь Горгий уже многое тебе рассказал. А тот, кто говорит первым о каком-то деле, всегда имеет преимущество. Потому я прошу твоего снисхождения и понимания.       — Нигде ты не найдешь больше понимания, внимания и расположения, чем у меня и моих друзей. Ведь я восхищаюсь тобой, твоими конными победами, умением управлять упряжкой, твоим происхождением и твоим положением в Сиракузах.       — Я догадываюсь, о чем говорил Горгий. Я знаю, что, когда он хочет воспеть чьи-то подвиги, в этом ему нет равных. Я знаю, что, когда он воздаст хвалу афинянам и расскажет о бедствиях Леонтин, никто в Народном собрании не останется равнодушен, Горгий зажжет сердца слушателей справедливым желанием защитить Леонтины. Мне никогда не превзойти Горгия в сочинении пламенных речей, потому в своем обращении к афинянам я буду опираться на здравый смысл и опишу выгоду, которую получат афиняне, помогая сиракузянам. Как ты верно подметил, Сиракузы — самый богатый город на Сицилии. Причина нашего благополучия в том, что в Сиракузах давно не было внутренних распрей. В то время как в других городах — Леонтинах, Эгесте, Регии, Фуриях — политическое устройство сменяется раз в год. Вследствие гражданских войн города эти обеднели, нравы граждан испортились, их плодородные земли пришли в опустение. Чтобы остановить расползающуюся по Сицилии эпидемию ссор, предательств и опустошения, я прошу у афинян помощи. У моего отца достаточно денег, чтобы оплатить снаряжение шестидесяти афинских триер и жалование их команд. Но на оплате флота выгода афинян от сотрудничества с Сиракузами не заканчивается, а только начинается. Если афиняне помогут сиракузянам подчинить Сицилию, сиракузяне отдадут афинянам Гелу с ее храмами и сокровищами и вернут афинянам то, что им принадлежит по праву основателей колонии — Фурии, афинскую колонию, которую афиняне потеряли из-за гражданских распрей в Фуриях.       Аристофан посмотрел на краснеющее перед закатом небо. Гермократ уже победил. Жадные афиняне выберут деньги, земли, хлеб, храмовое серебро и рабов из захваченных городов. Афинский народ скорее пойдет за болтливым торговцем Гермократом, чем за поющим им дифирамбы Горгием.       — Вместе с афинянами мы, сиракузяне, объединим все сицилийские и италийские города. Прекратив на Сицилии внутренние распри, мы сделаем ее сильнее и богаче. Объединенная Сицилия станет могущественнее любого полиса на Пелопоннесе, в Беотии или Ионии. Сицилийское войско будет многочисленнее, чем фракийское. И тогда мы сможем двинуться на Карфаген, который давно тревожит Сицилию разбойничьими нападениями, завидуя нашим плодородным землям. Против объединенных сил всей Сицилии Карфаген не устоит. Покорив Карфаген, мы не только станем хозяевами его золота, финикийских верфей, кораблей и удивительных технологий, но, сделав Карфаген нашей опорной базой, подчиним себе Египет и Ливию.       — Выпьем за великое будущее, о котором ты говоришь. — Алкивиад опустошил свой кубок небрежно и резко. Глядя, как бордовая капля впитывается в его темно-рыжую щетину, Аристофан сглотнул горькую слюну.       — Ты и правда подготовился не хуже поэта, — Аристофан перехватил взгляд Гермократа. Гермократ собрал слухи о нем, пусть знает, что Аристофан и без чужих подсказок видит его план насквозь. — Нет лучше способа подлизаться к афинянам, как предложить им деньги.       Рассердить Гермократа и втянуть в глупую перепалку было еще труднее, чем отвлечь Алкивиада во время его спора с Эвфилетом. Гермократ лишь улыбнулся, тряхнул головой и снова обратился с льстивыми речами к Алкивиаду:       — Мне никогда не убедить афинян без твоей помощи. Люди всегда настороженно и с подозрением относятся к иностранцам. Как бы выгодны ни были предложения чужака, люди часто отдают предпочтения старым соглашениям и союзам, полагая, что, имея дело с давними союзниками, изучили их и знают, чего от них ждать, а людей, предлагающих новый союз, часто подозревают в обмане. Боюсь, если я пойду к пританам один, расскажу им о своем предложении без твоей поддержки, они осмеют меня, унизят и не допустят моего выступления перед Народным собранием. Другое дело, если пританы увидят, что меня поддерживает один из самых блистательных, влиятельных и богатых людей города и его друзья. Тогда пританы задумаются, почему и как я получил поддержку лучших людей города, увидят пользу и выгоду от моего предложения, которую раньше отказывались замечать из-за предрассудков и предубеждений против иностранцев, и вынесут сицилийский вопрос на обсуждение в Народное собрание. Вот почему мне непременно нужна твоя поддержка, я умоляю тебя пойти со мной в пританей, ведь люди с опаской воспринимают всё новое и неожиданное.       — Я, мои друзья и родственники с удовольствием поддержим тебя.       — Вы не пожалеете об этом. Если ты слышал, что моего отца называют первым человеком в Сиракузах, то наверняка до тебя дошли слухи, что своего влияния и положения он добился потому, что всегда щедро благодарил своих друзей. Я всегда следую этой семейной традиции. Сиракузяне обещают афинянам деньги на снаряжение кораблей, в случае успеха похода и покорения Сицилии сиракузяне отдадут афинянам Фурии и Гелу. Я, Гермократ, сын… клянусь, что, если ты, Алкивиад, сын Клиния, поможешь мне убедить афинян в Народном собрании оказать помощь сиракузянам, я отдам тебе город Камарины. Где ты станешь правителем и устроишь всё наилучшим образом.       Гости Аспасии выпили за щедрое предложение. За друзей. За их своевременную помощь. За будущие победы. Ночь раскинулась над Пиреем как дешевая шлюха под пьяные крики и визги пирующих, бряцанье тимбанов и пиликанье флейт. К Аспасии заглянула еще одна компания, сплошь смуглолицые самосские и милетские купцы. Они привели с собой дрессированных, ряженных в шелка обезьянок. Заставили слуг побегать, доставляя ложа для новых гостей, воздвигая стол-сцену для представления их питомцев.       Окружение Алкивиада и Гермократа от конкретных планов по организации Сицилии перешло к общим разговорам об организации государства. Горгий, учитель Гермократа, смог наконец расправить крылья и продемонстрировать свой талант убеждения. Слушая, как стройно он рассуждает о героях и традициях, плюсах и минусах афинской демократии и спартанской олигархии, Аристофан попытался представить, каково ему осознавать, что посольская миссия, порученная ему родным городом, провалилась? Каково это, знать, что твой родной город не получит помощи из-за твоего ученика? Подозревал ли Горгий, обучая Гермократа говорить, заводить друзей, хитрить и обманывать, что однажды Гермократ использует эти умения против него? Нет, решил Аристофан, вдоволь понаблюдав за этими двумя, Горгий не питает к Гермократу ненависти. Скорее, восхищение. Похоже, прославленные эллины зазнались настолько, что поражение родного города имеет для них меньше значения, чем личная слава. У великих, прославленных на всю Элладу людей сложилась своя особая традиция морали. Поклонение личной славе важнее для них судьбы родного города. Поклонение, почитание, восхищение, признание личных достоинств важнее для них судьбы родного города.       Еще немного болтовни о достойном и великом, и Горгий поделился своими планами: когда афиняне примут предложение его талантливого языкатого ученика Гермократа, Горгий не станет возвращаться в Сицилию. Разумно опасаясь, как бы соотечественники из Леонтин не взвалили на него вину за то, что афиняне дружбе с Леонтинами предпочли деньги Сиракуз, Горгий планировал остаться в Афинах и давать платные частные уроки красноречия. Он полагал, что успех Гермократа в Народном собрании станет ему лучшей рекламой и рекомендацией.       Клеандрид и Аристокл проявили удивительное равнодушие и безразличие к сицилийским разговорам. Видимо, воображения спартанцев не хватало связать грядущий передел Сицилии и Африки с угрозой своему полису. Возможно, будь здесь Брасид, он смог бы правильно оценить влияние усиления Сицилии на всю Элладу. Клеандрид и Аристокл же, усадив к себе на колени гетер, раздевали их и наслаждались их ласками.       Аспасия знала волшебное средство, позволявшее ей выглядеть свежо после бессонной ночи на второй день попойки. Аристофан видел, как Аспасия предложила Критию капли, убирающие красноту глаз, заметил, как белки его глаз побелели между сменами блюд. Поглощая мясо, Критий был похож на загнанного в ловушку перепуганного кролика; когда подали десерт, его взгляд засиял, припухлость век прошла.       Где бы ни пропадал Сократ вторую половину дня, вечером он вернулся; пошептавшись с Аспасией, с удовольствием присоединился к разговорам о государственном устройстве. Речь, вместе с венками, передавали справа налево. Крупные листья серебряного тополя закрыли лысину Сократа; заправив ленты за уши, он повернулся к Ферамену и сицилийскому купцу с поясом из золотых пластин, покрытых замысловатой чеканкой из колесниц и коней. По своему обыкновению, глядя в глаза собеседника и четко реагируя на настроение окружающих, Сократ рассказал Ферамену и сицилийцу о своем идеальном справедливом государстве. Нечто похожее Аристофан слышал от Сократа при первой встрече. Теперь Аристофан признал, что устная традиция, благодаря своей гибкости и умению подстраиваться под собеседника, выигрывает у письменной. Если с Аристофаном Сократ строил свои рассуждения вокруг справедливости и пришел к выводу, что справедливость в государстве установится только тогда, когда каждый будет заниматься своим делом и не лезть в чужие, то с Фераменом и сицилийцем он в центр рассуждений поставил деление общества на сословия как основу прочного, справедливого и удачливого государства. Описывая сословие воинов, стражей своего идеального справедливого государства, Сократ сосредоточился на их сходстве и различии с афинским сословием всадников. Как афинские всадники, стражи сократовского государства были лучшими людьми и гордостью своего полиса. В отличие от афинских всадников, чья принадлежность к сословию передавалась по наследству, идеальное государство тщательно отбирало и воспитывало своих стражей, с детства подвергая их испытаниям.       Как и афинские всадники, стражи идеального сократовского государства стремились к личной славе. И те и другие искали признания сограждан. Но, в отличие от афинских всадников, выросших в богатых домах, стражи сократовского государства воспитывались в общих казармах. Лишенные личного имущества, стражи сократовского государства связывали личную славу не с богатством, а с успехами государства. Ферамен, первую ночь праздника Бендидии потративший на переговоры с афинскими всадниками с целью уладить ссору между Эвфилетом и Алкивиадом, уставший и пьяный, увидел в речах Сократа решение волновавших его вопросов:       — Все ссоры происходят из-за частного имущества.       В сократовском идеальном государстве угадывались черты строгого спартанского воспитания. Это завоевало Сократу новых слушателей. В беседу включились Клеандрид и Гермократ. Каждый из них увидел в рассуждениях Сократа что-то знакомое и принялся рассуждать об этом. Аристофан же обратил внимание, что о правителе — философе своего идеального государства Сократ сегодня не говорит.       К полночи обезьянки заморских гостей разбежались по залу, запрыгали по ложам гостей. Флейтистки обнажались, не отнимая от губ флейт и вертя бедрами. Возбужденный общим хаосом и весельем Критий, желая произнести речь, вскочил на стол. Мятый хитон, съехавший на ухо венок. Ленты на шее, руках и кривых ногах.       — Призывая на помощь богов и особенно Мнемосину — едва ли не самое важное в моей речи целиком зависит от этой богини, — я перескажу, что было поведано египетскими жрецами и привезено сюда моим дедом Солоном. Прежде всего, вкратце припомним, что, согласно преданию, девять тысяч лет назад была война между теми народами, которые обитали по ту сторону Геракловых столпов, и всеми теми, кто жил по эту сторону: об этой войне мне и предстоит поведать. Во главе последних вело войну, доведя ее до самого конца, наше государство, а во главе первых — цари острова Атлантиды. Был некогда остров, превышающий величиной Ливию и Азию, ныне же он провалился вследствие землетрясений и превратился в непроходимый ил, заграждающий путь мореходам.       Аристофан и не подозревал, что фантазия Крития обладает эпическим размахом и поэтической лиричностью. Как шторм на море захватывает корабли, речь Крития завладела вниманием пирующих и убедила Аристофана в превосходстве поэтов над философами. Пока философы плетут сети из доказательств, поэты завоевывают сердца людей, взывая яркими образами к их эмоциям.       Критий клялся, что пересказывает поэму, написанную его дедом Солоном. Перехватив его взгляд, Аристофан покачал головой и счастливо улыбнулся. Ты все это придумал, по традиции завернул свою сказку в легенды о древности.       Посвященная древним Афинам часть рассказа Крития полностью отвечала современным имперским замашкам Афин. Если на Ленеях Еврипид в своей пьесе расширил границы Афин до беотийских Платей, Критий подчинил Афинам не только беотийские земли, но и коринфские, отдав афинянам власть над Истмийским перешейком, на который они давно облизывались из-за его выгодного положения: по Истмийскому перешейку можно было перетащить корабли из Эгейского моря в Ионийское.       В рассказе Крития о государственном устройстве древних Афин прослеживалось влияние Сократа. Основой могущества Афин Крития было существование особого сословия воинов. Воины Крития получали все нужное им для жизни и воспитания от государства, но никто ничего не имел в частном владении, а всё считалось общим.       Мораль у сказки Крития перекликалась с популярными тенденциями. Атлантида была счастлива и процветала, пока правившие островом десять царей, потомки Посейдона, повиновались законам, жили в дружбе, к ударам судьбы и друг другу относились с терпимостью и презирали богатство. Но стоило им опьянеть от роскоши, потерять власть над собой и здравый рассудок под влиянием богатства, они утратили благопристойность, стали рабами своих достояний и погрязли во вражде. Увидев, как богоподобный народ развращается, Зевс покарал их войной.       — Фу, как неоригинально, — Аристофан наморщил нос. — Сколько этих потопов и войн Зевс наслал в наказание людям!       Аспасия сделала знак рабам и музыкантам. Обезьян-проказниц изловили, обнаженные флейтистки исчезли, осталась одна кифаристка.

***

      — Саламбкхо пригласила глотателя огня, карликов и женщину с бородой!       — Андонкид, сын Леогора, устроил состязание в метании дротиков и попал шлюхе в лоб!       За воротами дома Аспасии Критий и Ферамен толкали и обнимали Алкивиада.       На вторую ночь праздничных гуляний улицы Пирея пестрели, бурлили и пенились веселыми хороводами. Темнота отступила, съежилась от света факелов. Усилившийся морской ветер, как ни старался, не мог их погасить, лишь разбрасывал искры на одежды танцующих людей да окутывал дымом обнимающихся. Музыканты дрались за места на низких крышах сараев и складов. Обнаженные танцовщицы с размазанной по лицам сурьмой обезумели, как вакханки, крутились и приседали около каждого встречного. Силачи носили на плечах красивых мальчиков. Мимы хватались за гениталии, оскорбляли и смешили зрителей. В переулках дрались и спали. Бездомные собаки воровали у простаков лепешки и колбаски.       Боясь потерять Алкивиада в этом потоке, Аристофан взял его за руку. В последние дни им не удавалось остаться наедине, случайные прикосновения — и те можно было пересчитать по пальцам. Приходилось довольствоваться фантазиями, мечтами и взглядами.       — Андонкид сказал, что его отец Леогор через три дня уезжает в деревню посмотреть свои виноградники и предложил устроить ваш с Эвфилетом суд у него в доме! — прокричал Ферамен Алкивиаду.       Все было готово, решено, осталось только получить его согласие. Алкивиад не успел ответить, толпа удивленно ахнула. Какой-то сумасшедший, рискуя устроить пожар, запускал в небо горящие стрелы с холма Мунихии. Люди вокруг начали считать стрелы и спорить о количестве стрелков. Аристофана толкнули в спину. Группа гуляк устремилась на холм Мунихии. Крикливые ремесленники хотели непременно попасть на холм, пока блюстители порядка не усмирили смельчака. С каждым вдохом и порывом ветра любопытных становилось все больше. Волна спешащих и горланящих мужей отделила Аристофана и Алкивиада от Ферамена и Крития и понесла вниз по улице. Широкой, по замыслу архитектора, суженной и искривленной пристройками, сараями, заборами-загонами и заборами-клумбами. Послышался крик, кого-то прижали к стене, кого-то уронили и затоптали. На перекрестке несколько музыкантов свалились в фонтан, чем вызвали разноголосый смех. За спиной Аристофана кашляли смехом, впереди стонали хихиканьем. Алкивиад обхватил его за талию, спасая от падения. Дом Саламбкхо лежал около порта. Поутру с его веранды можно было наблюдать за разгрузкой кораблей торговцев. На вторую ночь праздника Бендидии усадьба Саламбкхо привлекала внимание высокими жердями, поднимающими факелы на высоту десяти локтей. Бегущие к Мунихии и летящим в небо стрелам люди ускорились на прямой. Алкивиаду и Аристофану оставалось пройти десять шагов до дома Саламбкхо, когда их развернули, зажали плечами, животами и локтями и увлекли в боковую улицу. Ферамен и Критий давно исчезли в людском водовороте. Рядом с Аристофаном оказался знакомый поэт. Глядя мимо Аристофана, он рассказал, как Кратин и Каллистрат подрались. Бросались кубками, тарелками, венками для жертвоприношений, плевались, задрали хитоны и, если бы их не разняли, помочились бы друг другу на ноги. Место сплетника-поэта занял мужчина с опаленными бровями, за ним рядом оказалась девица со слезящимися глазами. Аристофан вцепился в руки Алкивиада, все еще обнимающего его за пояс. Надеялся, что Алкивиад его удержит, не даст упасть, потеряться, спасет от столкновений с прохожими и стенами. Когда на Аристофана полетела стена, он понял, что переоценил силу и устойчивость Алкивиада. Неровный песчаник, покрытый трещинами. Из трещин росли трава и колючки. Аристофан занозил ими ладонь. Вместе с Алкивиадом они скользнули в переулок и оторвались наконец от толпы. Наступили на ноги копошащимся на земле пьяным любовникам; слушая их ругань и ворчание, перелезли через забор. Взобрались на сарай. Под скрипящей дощатой крышей испуганно заблеяли овцы. По сравнению с ревом сотни людей паническое блеяние животных показалось тихой и нежной песней. Аристофан с радостью осознал, что наконец-то снова способен слышать свой смех и свое дыхание. Но больше всего ему хотелось слышать, видеть и ощущать Алкивиада. Разорвав прикосновение с ним, взбираясь на забор и оглядываясь, Аристофан теперь повис у него на шее.       — Ты все еще пахнешь лошадьми, — гладил волосы, тыкался губами в шею, подбородок и нос.       — Неплавда, — Алкивиад подхватил его под задницу.       — Не помогли ни вино, ни твои любимые имбирные благовония, — Аристофан обвил ногами его бедра, будто карабкался на дерево.       Алкивиад пошатнулся и рухнул на крышу сарая, увлекая за собой Аристофана. Доски затрещали. Аристофану показалось, что с ними трещат и его ребра. Боль от падения заставила его зажмуриться и посмеяться над собой, над Алкивиадом, над их взаимным притяжением и общим голодом. Алкивиад прижался губами к его рту. Аристофан распахнул глаза, увидел его трепещущие ресницы, морщинку между длинных бровей. Он обязательно разгладит ее губам, только позже, когда насладится его теплом, его влагой. Он готов был подставиться прямо здесь, насадиться на член Алкивиада на крыше, в подворотне, в чужом саду; плевать, если увидят и будут сплетничать. Опьянение и возбуждение даже труса превращает в смельчака. Но Алкивиад не стал задирать хитоны. Им хватило веса друг друга, беспорядочного трения и поспешных поцелуев, чтобы кончить, как мальчишки, которые впервые увидели обнаженную шлюху.       Стрелы больше не взлетали над холмом Мунихии. Между домами опять пели и танцевали. Толпа всегда была впечатлительной и легкомысленной. Быстро забывала о своих обещаниях и желаниях. В одном конце улицы призывали устроить соревнования кто кого перепьет, в другом требовали затеять свадьбу.       Скатившись с крыши, не опасаясь, что кто-то заметит мокрые пятна на хитонах или унюхает сперму, Алкивиад и Аристофан устремились прочь от буйного гуляния. По узким проулкам, заполненным спорящими, пьющими и обнимающимися горожанами. Все еще разгоряченные и пьяные, держались за руки, останавливались, целовались и ощупывали друг друга.       На торговой пристани народ развлекали фокусники и акробаты. Насколько хватало глаз, вдоль прибрежной линии горели костры. Инстинкты велели Аристофану стремиться туда, где меньше столпотворение. За гудящим песнями и ссорами рынком показались лачуги рыбаков. За ним угадывались государственные верфи. В дымном мареве костров лежащие на песке вверх дном триеры напоминали мертвых китов. Волны пенились, разбиваясь о камни и облизывая песок. Шум прибоя заглушали человеческие крики и смех. Два выступающих в море мыса защищали военную гавань. Каждый мыс был длиной около двух стадий и закачивался сторожевой деревянной башней, вроде тех, которые стояли на длинных стенах. И днем, и ночью в этих башнях дежурили эфебы и наблюдали за морем. На рассвете, пока солнце не начинало слепить, из башен можно было увидеть Мегары и их порт Нисею со стоящими в ней кораблями, остров Саламин с его поместьями и лачугами был виден и днем. Утром и вечером в воде покачивались сотни рыбацких лодок. Сейчас на узких, выступающих в море каменных косах гуляли люди. Их факелы то замирали, зависая над морем, то танцевали друг с другом. Торговец сладостями вырос перед Алкивиадом и Аристофаном. Узнал обоих, уговорил их взять у него в долг нанизанные на палочку засахаренные фрукты, обещал через пару дней зайти в дом Алкивиада и стребовать с него плату. Утолив голод, Аристофан заозирался в поисках выпивки и заметил Фукидида. Завернутый в плащ филаид в сопровождении раба с факелом и пары приятелей-нахлебников из нищих аристократов возвращался после осмотра сторожевой башни.       — Радуйся, победитель конных состязаний. Радуйся, поэт, победитель Леней, — пьяный Фукидид сопроводил приветствие шутовским прыжком.       У приятелей Фукидида было с собой вино. Мех пустили по кругу. Чтобы глотнуть как следует, Аристофан уселся на песок и прислонился спиной к ногам Алкивиада. Возможно, со стороны он был похож на собаку у ног хозяина, но сейчас ему казалось, что он выбрал самый удобный угол обзора, чтобы рассмотреть надменные подбородки, песок, застрявший в бородах. Острый, похожий на серп нос Фукидида. И длинные ноги Алкивиада. Если смотреть на них снизу вверх, они казались еще длиннее, мускулистее и сексуальней.       — Я слышал про твою ссору с Эвфилетом, — Фукидид почесал живот.       — Ты придешь к Леагору, чтобы послушать наши речи и решить, кто из нас прав? — Алкивиад наклонил голову к плечу. Смотрел слишком прямо и внимательно для пьяного.       — Если тебе нужна моя поддержка, — Фукидид пожал плечами.       — Конечно, мне важна твоя поддержка.       — Тогда я приду. Хоть и считаю дело простым и решенным. Десятки всадников видели, как рабы Эвфилета атаковали тебя с сетью и копьями во время гонки. Десятки подтвердят, что ты поступил так, как поступил бы любой из них в случае нападения. А вот когда Эвфилет начнет перечислять все свои обиды, вряд ли ты сможешь оправдаться полностью. Он захочет, чтобы ты выплатил ему деньги за коней, которых ты купил по его совету, а потом с ними одержал победу на Панафинейских состязаниях. Или обвинит тебя в том, что ты, не явившись на его пир, сорвал ему сделку, подпортил репутацию. — Фукидид вздохнул. — Тебе стоит тщательнее выбирать себе друзей, Алкивиад.       — А тебе стоит чаще ходить на пиры и попойки, выполнять хорегии и триерархии, чтобы люди тебя узнали и научились доверять тебе.       Аристофан засмеялся, представляя себе Фукидида затворником из легенды про Эврипида. Давно по Афинам ходили слухи, что у Эврипида на Саламине есть пещера, он спускается в нее и заваливает вход камнем, когда пишет свои трагедии.       — Ты слышал, что произошло на Керкире? — Фукидид пропустил совет Алкивиада мимо ушей.       Все слышали, Аристофан вспомнил разговоры на агоре. На Керкире опять произошел переворот. Второй или третий с начала войны.       — Да, — Алкивиад зарылся пальцами ног в песок. — На Керкиру вернулась сотня граждан, которых коринфяне взяли в плен семь лет назад.       Аристофан икнул, они говорили о первом военном походе Перикловой войны. Афиняне встряли в ссору между Коринфом и его колонией Керкирой с целью присвоить себе мощный керкирский флот.       — Вернувшиеся из плена стали агитировать за отсоединение Керкиры от Афин и заключение союза с Коринфом, — продолжил Алкивиад. — Потом провернули государственный переворот.       Аристофан глотнул еще вина. Представил керкирских пленников в рабстве у коринфян. Были ли они аристократами, как хиосские рабы-заложники, певшие в его хоре? Повезло ли им поучаствовать в театральном представлении? Или их использовали для строительства храмов? Были они частными рабами или государственными? Скорее всего, частными. Богачи нередко берут на себя заботу о знатных пленных, надеясь в будущем получить выкуп от их родственников. Почему коринфяне отпустили пленных керкирян после семи лет рабства? Получили выкуп? Или поручили им устроить смуту на Керкире?       — Они не просто устроили переворот, — Фукидид скривился. — Они ворвались в здание совета и всех там убили. Пританов, посетителей и Пифия. Ты ведь знал Пифия? Он был ксеном Демократа, твоего любовника, и семь лет назад помог склонить керкирян на сторону афинян.       Алкивиад поднял с песка камень и бросил его в море, уходя от ответа на вопрос о Демократе, Пифии и своей юности.       — Несколько дней назад я видел Сократа в пирейской гавани с мегарцем, который любит наряжаться в платье. До меня дошли слухи, что в Мегарах обострился конфликт между олигархами и демократами.       Аристофан поднялся на ноги и стряхнул песок с хитона. Где бы ни начинались трения между олигархами и демократами, демократы всегда искали поддержки у демократических Афин, а олигархи — у спартанцев, фиванцев и коринфян. Пока спартанцы, с оглядкой на внутренние проблемы, и фиванцы, стесненные в средствах, взвешивали все за и против вмешательства в чужие дела, афиняне и коринфяне никогда не отказывались принять участие в переделе власти в чужом полисе. Для них выгода была очевидна и ясна: порадовать своих наемников, позволив им грабить дома членов проигравшей партии, привести к власти удобных для себя людей, наконец, навязать новому государству, возглавляемому их ставленниками, военный защитный и наступательный союз и использовать его воинов или его деньги в следующей своей войне.       — Я ничего не знаю о внутренних конфликтах в Мегарах, — сказал Алкивиад.       — Сократ не познакомил тебя с Эвклидом?       — Конечно, познакомил. Эвклид хитрый, въедливый софист, единственный, кто способен переспорить Сократа. А еще Эвклид замечательный танцор. На пиру у Саламбкхо мы вместе сплясали кордак, — посмеялся Алкивиад.       Наверное, во время этих плясок Аристофан дежурил у пританея или охранял афинскую казну на Акрополе с другими эфебами.       Фукидид помрачнел, расстроенный легкомысленностью Алкивиада.       — Твой фиванский ксен Птоиодор на каждом углу рассказывает, что афиняне помогут ему вернуться в Фивы, отомстить его врагам и стать тираном.       — Птоидор Фиванский выжил из ума, — усмехнулся Алкивиад.       Аристофан покрутил головой, разминая затекшую шею. Когда ты пьян, достаточно сменить положение тела, чтобы заставить мысли шевелиться быстрее. Фукидида расстроила вовсе не легкомысленность Алкивиада, а его скрытность. Прошлой весной в доме Антифонта эти двое заключили союз, договорились забыть давнюю вражду Алкмеонидов и Филаидов и поддерживать друг друга в делах, касающихся Фракии. Сегодня Фукидид будто тестировал этот союз, проверял границы доверия, искал точки соприкосновения, исследовал возможности сотрудничества за пределами Фракии.       — Я опасаюсь, что, поддерживая внутренние распри в других городах, мы, афиняне, навлечем большие несчастья на всю Элладу и сами пострадаем от этой напасти. Раздоры между олигархами и демократами происходили всегда. Но никогда еще гражданские распри в полисах не были такими ожесточенными и кровопролитными, как на Керкире. Даже при свержении Писистрата, афинского тирана, наш город избежал резни. В мирное время у враждующих партий не было повода и возможности привлекать на свою сторону чужаков. Во время войны любой негодяй, замысливший государственный переворот с целью отомстить обидчикам или извлечь выгоду для себя, легко найдет поддержку у афинян, спартанцев или коринфян. Все больше людей и гетерий, помышляя о мести, стремясь к власти и выгоде, затевают государственные перевороты. В результате таких переворотов все больше недостойных и порочных людей занимают первые должности в полисах. Может, Пифий был угоден афинянам как сообщник, но керкиряне его явно не любили, вот почему он не смог договориться с вернувшимися пленными олигархами, не смог их усмирить. И Птоиодор, если афиняне помогут ему вернуться в Фивы и занять в городе важную должность, будет плохим правителем. Оказывая помощь недостойным людям ради собственных интересов, мы потворствуем самой скверной природе человека. Его зависти, жадности, мстительности, корысти, вероломству. Мы распространяем порчу среди эллинов. Вследствие этой порчи искажаются значения слов и поступков. Проницательными у нас теперь называют заговорщиков вроде Птоиодора. Если кто-то отказывается участвовать в заговоре, его называют нарушителем законов дружбы и товарищеских связей. Раньше гетерии собирались для политических обсуждений и голосований в собрании, теперь члены гетерий в других городах сговариваются об убийстве неугодных. Рано или поздно это перекинется и на Афины. Ведь и здесь уже гетерии создаются не ради благородных целей в согласии с существующими законами, а ради корысти и против господствующего порядка. Доверие в гетериях скрепляется не столько уважением к божественному закону, сколько соучастием в тех или иных противозаконных делах. Да ты и сам почувствовал это на себе. Ведь члены гетерии Эвфилета поддержали его идею устроить для тебя засаду, не возмутились, не воспротивились. В следующий раз, задумав очередную противозаконную выходку, Эвфилет легко вынудит своих друзей снова стать его сообщниками, убеждая и шантажируя тем, что однажды они уже нарушили ради него закон.       Кутаясь в плащ, Фукидид осмотрел приближающуюся шумную компанию. Человек пятьдесят мужчин. Все сильные, высокие, молодые. Развязные в жестах. Бедно одетые. Без прорицателя понятно, что во время войны эти крепыши, не желая батрачить и учиться ремеслу, стремясь к быстрому обогащению, становятся наемниками и гребцами. С десяток мужчин разделись и полезли плескаться в прибрежных волнах на мели. Другие развели костер и начали разделывать осла. Скорей всего, осла они украли. В праздники на улицах города всегда много беспорядков, краж и насилия.       — Они отвратительны. Порочные люди, охваченные низкими страстями. Пожрать, напиться, развлечься с девкой или мальчиком. Эти люди не стремятся к славе, только к наживе.       Аристофан икнул; он мог бы добавить, что аристократы вроде Эвфилета, охваченные высокой страстью к славе, ничем не лучше, но промолчал. Люди, расположившиеся на песке, ему тоже не нравились.       — И тем не менее, они твои избиратели, от них будет зависеть, выберут тебя стратегом на следующий год или нет.       — Я думал, твоя гетерия поддержит мою кандидатуру.       — Обязательно. А еще ты получишь голоса людей из гетерий Антифонта и Софокла. В лучшем случае в наших трех гетериях наберется человек шестьсот. Но что значат шестьсот голосов, когда в Народном собрании соберется шесть тысяч горожан?       Фукидид нахмурился.       — Они твои избиратели, — повторил Алкивиад и снял хитон.       Пошатываясь, спотыкаясь и размахивая руками, он направился к бултыхавшимся на мелководье мужам. В свете костров его кожа стала бронзовой. Ссадины на бедре и боку, до сих пор скрытые хитоном, выделялись черными пятнами. Наверное, Алкивиад разодрал бок, когда рабы Эвфилета сбросили его с лошади. Обнимая его недавно, Аристофан не заметил ран и царапин, слишком зациклен был на своем удовольствии.       Ускорившись на отмели, Алкивиад вытянулся стрелой и с разбега влетел в воду. Погрузился с головой. Надолго исчез. Вынырнул на глубине, отфыркиваясь и смеясь, поднял лицо к небу.       — Эй, лягушки земноводные, плавать вы умеете? — прокричал он мужам, с азартом втаптывающим друг друга в прибрежный песок. — Устроим состязание? До триеры и обратно?       Ответом ему стали смех, ругань, хвастовство.       — Да, я зимой доплывал из Пирея до Саламина!       — А я — до Мегар!       — Я был единственным, кто спасся с корабля, который потонул по пути в Сицилию. Берега не было видно, я добрался вплавь до Коринфа.       — Брехун!       — Обманщик.       — Кого ты смеешь упрекать во лжи?       — Посейдоном клянусь!       Смеясь над собой и Алкивиадом, мужи с берега посыпались в воду. Четверо оставшихся солить, перчить, ворочать над огнем краденого осла подбадривали приятелей криками и свистом. На уходящих в море мысах с башнями тоже послышались крики и смех. Больше праздников и попоек афиняне любили только состязания.       — До триер, говоришь?       Две военные триеры стояли на якоре у выхода из гавани, напротив сторожевых башен, покачивались на усмиренных мысами-волнорезами волнах.       — А может, вокруг них?       — У меня идея лучше! — закричал Алкивиад. — Мы плоплывем под тлиелами. Заделжим дыхание, поднылнем под одну, потом под длугую.       Его идея понравилась гребцам и наемникам. Они замолотили руками по воде как потерпевшие кораблекрушение, взбивая пену, поднимая столбы брызг и создавая волны. Лишь у десятка бедняков техника плавания могла сравниться с длинными гребками Алкивиада. Он то выныривал, то уходил под воду, как дельфин. Двигался медленно и расслабленно, но быстро продвигался к цели. Пять голов покачивались на расстоянии вытянутой руки от Алкивиада. Когда пловцы отдалились от берега, стало невозможно отличить одного от другого.       На триерах тоже дежурили эфебы. Они кричали и махали веслами на подплывающих. Аристофану показалось, что он слышит голос Алкивиада, слышит, как он командует и смеется. Велит не касаться триер, не подставляться под удары весел, не трогать сброшенные в воду веревки.       От рынка на берег прибежали новые зрители, потеснили Аристофана и Фукидида, загнали их по колено в воду. Завизжали танцовщицы. Кто-то назвал имя Алкивиада. Послышались другие имена. Слух распространился быстро, оброс деталями, превратился в легенду.       Алкивиад и другие лидеры заплыва нырнули, мелькнув задницами и пятками в лунном свете. Аристофан засуетился и стал проталкиваться по мелководью вправо, стремясь обойти триеру и увидеть, как пловцы вынырнут. На Родосе он видел ныряльщиков, они доставали устриц со дна и умели задерживать дыхание дольше, чем кровь хлещет из перерезанного горла жертвенного быка. Но проплыть под триерами не то, что погрузиться на дно. В гавани Зеи было неглубоко. Триеры почти касались килем дна. Нужно было не просто добраться до дна, а протиснуться в щель между камнями и корабельными балками. Сделать это в темноте, на ощупь, ведь свет луны серебрил только поверхность воды и не проникал в ее толщу. Алкивиад не станет жульничать. Аристофан задержал дыхание от волнения. Пьяная музыкантша повисла у него на руке, бормоча об утонувших братьях и знакомых. Трудно разобрать слова отдельного человека, когда вокруг все говорят одновременно. Аристофан почувствовал себя цикадой, запертой в банке: нечем дышать, живот подводит от страха, волнения и растерянности. Он закричал вместе со всеми, когда ныряльщики показались на поверхности. Они вскинули вверх руки и испустили победный клич.       — Еще одна триера! — Аристофан услышал голос Алкивиада или голос, очень похожий на его.       Пока лидеры переводили дыхание и готовились к новому испытанию, десятка четыре отставших пловцов растянулись вдоль борта триеры, лупили по воде руками, как чайки крыльями, дразнили и подбадривали друг друга. Наконец устремились ко дну парами и тройками. Сначала самые смелые, за ними самые неповоротливые.       Лидеры заплыва тоже нырнули. Аристофан уже был по грудь в воде. Хватался за стоявших рядом, поскальзываясь и царапая ноги о мелкие камни. Рядом покачивался Фукидид. Борода его намокла, раб размахивал факелом над головой. Люди в воде слиплись, склеились, как мокрая собачья шерсть, как мокрые листья на дереве.       В этот раз Аристофан не увидел, как лидеры вынырнули. Услышал крики. Сначала удивленные, потом испуганные и горестные. Какой-то Павсаний застрял между килем триеры и морским дном. Пловцы сбились в кучу, как креветки в рыбацкой сетке. Ветер не донес до берега подробностей. По мелькающим пяткам Аристофан лишь догадывался, что мужчины ныряют, чтобы вытащить раненого. Лидеры спутались с аутсайдерами. Охранявшие триеры эфебы выкрикивали советы. Советы неслись с мысов и сторожевых башней.       Наконец несчастного Павсания вытащили на берег. В воде Алкивиад обнимал его вокруг груди, на берегу сразу двое подхватили Павсания под колени. Живот расцарапан, на спине глубокая рана.       — Он дышит! — закричал Алкивиад.       — Кладите на песок! Поверните на бок, — заорали зрители.       — Я врач! — раздалось из задних рядов.       — Какой ты врач! Ты травник. Готовишь слабительные зелья. С ранами дел никогда не имел.       — Я знаю врача в Пирее, он живет около порта, — икнула девица рядом с Аристофаном.       Несколько пловцов в воде затеяли драку, обзывая друг друга трусами и мошенниками.       — Дай плащ! — приказал Алкивиад старику-прорицателю. — Сделаем носилки и отнесем его к лекарю!       Несколько обнаженных пловцов принялись стаскивать плащи со зрителей. Встретили сопротивление, нарвались на удары, закружились в драке. С каждым криком воронка драки утягивала в себя все больше людей. Аристофан никак не мог добраться до Алкивиада. Обнаженный, мокрый, с налипшими на лицо волосами, он и еще трое пловцов старались пронести раненого мимо толкающихся, плюющихся, обезумевших драчунов. Падая на колени, исчезая в толпе, кое-как протиснулись через людское море к дороге. И попали в руки государственных рабов-скифов.       — Триеры! Гошударштвенное имущество. Нельзя плавать, нельзя трогать! Нельзя вредить. Кто ломает триеру, того ждет шмерть! — рычали скифы, валили на землю и связывали обнаженных пловцов и бессознательного раненого.       Еще не меньше двадцати скифов врезались в толпу, гонясь за остальными участниками заплыва. Одни обнаженные мужи улепетывали по берегу вдоль линии прибоя, высоко поднимая колени и тряся яйцами, самые пьяные, опасаясь наказания, побросались в воду. Кому-то из них удалось вскарабкаться на мысы, найти у гуляющих там людей одежду и укрытие.       Аристофан наконец протолкался к Алкивиаду. Здоровенный скиф уселся ему на спину, стянул веревкой локти. Рядом мордой в песок брыкались еще пятеро пловцов. Танцовщица привела врача. Осыпая скифов криками и ударами посоха, врач и его помощники освободили раненого. Пока они его осматривали, скифы оттащили пойманных нарушителей к придорожной стеле Гермеса.       — Бегите в пританей! Зовите притана! Он решит, что ш ними делать!       — Шпионы! Друзья шпартанцев. Хотели повредить триеры! Надо проверить, нет ли пробоин! — загудели вокруг.       — Отнесите раненого ко мне в дом!       — Что случилось?       — На нас напали?       Толпу, наблюдавшую за заплывом, разбавили горожане, прибежавшие на крики скифов. Одни вскочили с лож гетер, вылетели из распутных домов, вокруг бедер удерживали простынь. Другие притащили мечи, копья и лопаты, готовясь защищать Пирей. Молва передавала и множила самые невероятные слухи. Байка о прорвавшейся в город стае волков заставила часть людей побежать к портику с зерном, других загнала назад в дома.       Аристофан замер напротив круживших около арестантов скифов. Потираясь локтями о стелу Гермеса, Алкивиад сумел расслабить выворачивающие плечи веревки, но не освободиться. Пловец рядом с ним попытался зубами перегрызть веревки на руках товарища. Еще один связанный вскочил на ноги, собирался броситься на скифа, но Алкивиад подставил ему подножку, останавливая, и прижал коленями его ноги.       — Если они изобьют нас, мы точно не сможем сбежать.       Усмиренный пловец закрутил головой, отплевываясь от песка. Мысль о побеге заставила пленников щуриться и оглядываться.       В голову Аристофана пришла прекрасная и глупая идея. Небо посветлело. Приближался рассвет. Толпа рассеялась, утратила интерес к нарушителям и больше волновалась о волках и шпионах. Берег еще не опустел, выглядел точно так же, как когда Алкивиад и Аристофан пришли к морю. Компании гуляющих жгли костры, пели песни, выпивали и водили хороводы. Аристофан метнулся к шлюхам, крутившимся около распахнутых дверей притона. Одна из пьяных девчонок повисла у него на шее. Аристофан поцеловал ее в губы и крепко обнял, отрывая от земли.       — Я тебя знаю! — затараторил он. — Мы встречались на рынке Пирея. У тебя была красная лента. А я покупал креветки с друзьями. Мы пригласили тебя и твою подружку на пир.       — Нет. Не может быть. Ты меня с кем-то путаешь. Но мне кажется, я тебя где-то видела.       — Еще бы. Ты ела смоквы из моих рук.       — Точно! Только было это не на частном пиру, а на Дионисии. Вот за тем домом! После состязаний кто кого перепьет.       Черные круги у девчонки под глазами говорили о том, что она не спала две ночи, а может, и три. Пьяная и уставшая, она готова была вспомнить что угодно. Даже то, чего не было. Тем более Аристофан подстегивал ее память ласками и шепотом на ушко.       — И я тебя знаю, ты поэт, — женщина постарше, одетая побогаче, зазвенела браслетами.       — Поэт? — закудахтали другие шлюхи.       — Да, я поэт и приглашаю вас поучаствовать в моей пьесе и спеть мою песню!       — А нам заплатят?       — Где мы будем петь?       Одна из шлюх принесла мех с вином.       — Здесь, недалеко. Дай мне свой плащ. — Обнимаясь со шлюхами, деля с ними вино и поцелуи, Аристофан увлек их вниз по дороге. Та, что постарше, помогла ему обмотать голову платком.       — Теперь ты похож на индийского фокусника.       — Нет, на египтянина!       — На нищенку-попрошайку.       — Мой пеплос стоит больше, чем ты зарабатываешь за ночь, раздвигая ноги, дура!       — Штой! Куда идешь?! Што шдешь ищите? Лучше вернитешь в дом! — четверка скифов, охранявшая нарушителей порядка, замахала на гетер руками, словно стремясь развеять дым, прогнать видение.       — Хотели девочки поупражняться. Перед важными людьми им надо танцевать, — пропищал Аристофан.       Видно, у него было превратное представление о тонких высоких женских голосах, потому что шлюхи подняли его на смех. Не прекращая смеяться, закружились в танце. Толкали друг друга и задирали хитоны, красуясь перед скифами.       — А где музыка? — оживились зеваки, рассевшиеся на песке и дожидающиеся притана. Хотели посмотреть, какое наказание он придумает для наглецов, что плавали под государственными триерами. Немедленная порка, три дня в колодках или правда суд и смерть, как закон велит?       — Возьми кифару, — рядом с Аристофаном вырос Фукидид. Его раб-факелоносец оказался музыкантом.       В факелах не было больше нужды. Небо посерело, копье Афины на Акрополе позолотили первые солнечные лучи. Из изгибающихся, скалящихся, пропитавшихся вином теней шлюхи превратились в белокожих худышек и толстух в разноцветных хитонах и плащах. Гладили по плечам скифов, терлись бедрами о зевак, приседали перед обнаженными пленниками. Шесть женщин создали хаос, танец быстро превратился в игру в догонялки.       — Ай, прытка! Как есть блоха на тюфяке!       — Как хараша! Как репа, грудь крипка!       — Задок-то как хорош!       — Цып, цып, свой миста знай!       Скифы пускали слюни, хлопали в ладоши, теребили свои гениталии. Зевака, дожидавшийся притана, гонясь за шлюхой, налетел на скифа. Удар, вскрик. Девица с обнаженной грудью остановила драку, приласкала обоих, и скифу, и афинянину разрешила пососать свои соски. Послышались завистливые вздохи, смех, крики, пошлые советы.       — Задери платье. Покажи задницу! И передок. Так ли хороша твоя задница, как лицо? — Вот с этой полненькой хочу я взбивать песок. — Мне нравится рыжая. — А эта носатая похожа на мою мать!       Афиняне выбирали женщин, скифы уже откровенно лапали их. Связанные пленники кто свистел, кто полз к шлюхам на коленях, смешно горбясь из-за стянутых за спиной локтей. Наигрывая быструю мелодию и прыгая между танцующими и обнимающимися, Аристофан подобрался достаточно близко, чтобы рассмотреть пленных пловцов. Все молодые и сильные. На смуглых телах блестела подсохшая морская соль. Одному когда-то давно сломали нос, и горб на переносице теперь напоминал еловую шишку. У второго огромные выпученные глаза. Третьему скифы разбили губы. Четвертый светловолос. Пятый кучеряв. Аристофан встретился взглядом с Алкивиадом, и оба рассмеялись. Связанный, поцарапанный, с взлохмаченными мокрыми волосами Алкивиад выглядел нищим и необыкновенно счастливым. Аристофан упал рядом с ним на колени, коснулся разгоряченной кожи и перерезал веревки взятым у шлюх ножом.       — Сыглай для меня еще, — Алкивиад лизнул его плечо и отобрал нож.       Аристофан дернул струны и вскочил на ноги, махал плащом, пытаясь загородить освобождающихся пленников. Едва выпутавшись из пут, кучерявый пловец оттолкнул Аристофана и бросился к шлюхам. Алкивиад подхватил Аристофана за локоть и, смеясь, потянул за собой.       — Эй! Кто отпуштил пленников? Хто рашпутал хулиганов? — Двое скифов схватились за бечевки, двое были слишком заняты, лапая шлюх.       Белобрысый пловец, выпрямившись в полный рост, оказался великаном. Шагнул к скифам и свалил обоих одним ударом. Падая, скифы взмахнули руками, угодили в ухо танцующему рядом афинянину. Кто-то вырвал у Аристофана кифару. Смеясь, перепрыгивая через разбитые ночными гуляками амфоры и собак, вылизывающих черепки, огибая редких прохожих, Аристофан понесся вместе с Алкивиадом и его командой пловцов-нарушителей к городу. За их спинами кричали, свистели, улюлюкали. Один из скифов бросился вдогонку. Отличный бегун, он почти схватил за волосы пучеглазого пловца, но Алкивиад перевернул перед скифом телегу проходившего мимо торговца. Хохоча, беглецы скользнули в переулок. Вскочив на спину пловцу с перебитым носом, Алкивиад сдернул сушившиеся на балконе второго этажа съемного дома тряпки. Раздобыл для себя и еще двоих, чем прикрыться.       — Это детская хламида!       — Я не надену женское платье!       Разбитые губы — Алкивиад звал его Клеонимом — сдернул плащ с Аристофана и обернул его вокруг своего голого тела. У Прокла, белобрысого великана, брат содержал трактир. Сколоченный из корабельных досок, как жилища сельских беженцев, трактир стоял на перекрестке недалеко от пирейского рынка и утром третьего дня праздника Бендидии был переполнен. Выпивающие внутри мужи облепили столы, пьяницы снаружи — стены, как ракушки — дно корабля. Светловолосый толстый хозяин с шелушащимися обгоревшими плечами нашел для брата и его друзей место на заднем дворе. Между ямой с винными амфорами и ведром овощей, под вязанкой колбасок выделил им три табурета. Аристофан оказался на песке у ног Алкивиада и боком к Мнесилоху с огромными коровьими глазами. Вместе со всеми пропел дифирамбы неразбавленному хиосскому крепленому вину, амфору которого откупорил для них хозяин.       Через щель между домами можно было увидеть, как просыпается Пирей. Как на улицах начинают водить хороводы ряженые и пьяные. То тут, то там мелькнет шкура козла или гепарда, от ярких одежек рябит в глазах. Голоса, свист и смех из таверны слились с уличными криками, музыкой, воем ослов и скрипом телег в непрекращающийся гул. На заднем дворе таверны первый кубок вина посвятили Дионису и гостеприимному хозяину. Второй опрокинули за афинские триеры, их смазанные маслом кили, поросшее илом дно военной гавани. За пловцов. Ловкачей. Смельчаков. За тех, кто долго задерживает дыхание, ныряет и перебирает руками по дну. Ногами бьет быстрей, чем веслами. Обмениваясь похвалами, Прокл отвесил подзатыльник Мнесилоху, Клеоним хлопнул по плечу Алкивиада, Нос-шишка потрепал по шее кучерявого. Пятый кубок опустошили за здоровье несчастного неповоротливого раненого Павсания. Вспомнили скифов и шлюх, восхитились находчивостью Аристофана.       Когда солнце заползло на крышу, вспомнили военные походы, в которых участвовали, и корабли, на которых плавали. Оказалось, Клеоним служил гребцом на корабле, который привез стратега Гагнона к Потидее на второй год осады. Пусть с Алкивиадом Клеоним под Потидеей не пересекался, им удалось припомнить несколько общих знакомых. Здесь, на заднем дворе дешевой таверны, в обществе бедняков, Алкивиад изменился. Он говорил быстро, перебивал, не скрывал мягкое «р», часто использовал резкие окрики, крикливые интонации и множество незнакомых прежде Аристофану жестов и гримас. Его мимика всегда удивляла Аристофана своей подвижностью, но на пирах аристократов Алкивиад никогда так много не кривлялся. На заднем дворе таверны он расчесывал шею, сутулился, кривил губы, морщил нос и щурился, то и дело тянулся отковырнуть корку со ссадины на боку, полученной во время конной гонки с факелами. Напротив Алкивиада Прокл сдирал мозоль с большого пальца на ноге, а Клеоним грыз заусеницу.       Вспомнив военные походы, общих друзей, пловцы погрузились в сплетни. Разбойники на дорогах Аттики, торговцы-обманщики, приезжие повсюду. Какие прекрасные, богатые корабли прибыли из Сицилии. Мнесилоху посчастливилось послушать на пирейском рынке Протагора. Прокл распознал среди нарядных купцов спартанца Клеандрида. Трое из пятерых собутыльников Алкивиада видели Гермократа, один слышал о богатстве Сиракуз, другой заметил, что Гермократ ходит по городу в сопровождении пяти рабов. Надменность и богатство всегда вызывали раздражение у бедняков.       Алкивиад подлил масла в огонь, сказав, что на Истме, задолго до своей победы, Гермократ Сиракузский требовал к себе особого отношения. Скандалил, желая первым показать своих лошадей проверяющим и первым принести дары в храм Зевса. Став победителем, Гермократ отхлестал вожжами проигравшего хиосского аристократа. А вчера Гермократ оскорбил Алкивиада, сказал ему на пиру, что он выиграл гонку с факелами только потому, что в Афинах нет достойных наездников.       Прокл сплюнул. Мнесилох пожелал Гермократу заболеть недержанием. Алкивиад сказал, что слышал, как один из пританов пригласил Гермократа на обед в пританей. За что такие почести? Разве Гермократ совершил какое-то благодеяние для Афин? Прославил наш город? Помог кому-то из афинян обогатиться? Спастись от врагов? Что он сделал? Кто он такой? Всего лишь сицилийский хвастун, кичащийся своим богатством. Обеда в пританее достойны только лучшие граждане Афин. Если такие, как Гермократ Сиракузский, будут обедать в пританее, то обол цена таким почестям!       Алкивиад, победивший в гонке с факелами, показавший доблесть в заплыве под дном триер и спасший жизнь раненому Павсанию, скорее заслуживает обеда в пританее, чем Гермократ, ругнулся Прокл. Не допущу несправедливости, не позволю так обесценить одну из главных афинских наград, поклялся Алкивиад, морща нос.       — Что ты задумал? — Мнесилох и Клеоним потерли ладони.       — Мы с тобой, — Кучерявый и Нос-шишка сжали кулаки.       — Подсыплем Гермократу в вино корень мандрагоры… — Алкивиад скривил губы в усмешке.       — Ха! Тогда он точно проспит обед в пританее… — подхватил мысль Мнесилох.       — Как только он заснет, мы погрузим его на корабль, отплывающий в Сицилию. — Алкивиад почесал шею.       — Когда он проснется через два дня, ни один купец не захочет искушать судьбу и поворачивать назад, сколько бы денег ему ни предложил Гермократ.       — Сиракузский богач.       — Высокомерное сицилийское дерьмо.       Любой в Пирее знал, что мандрагору можно купить у травника. Алкивиад и Прокл были отлично осведомлены о расписании судов. До этого Аристофан и не думал, что один человек способен удержать в голове названия всех двухсот кораблей, прибывших на праздник в Пирей, имена их хозяев и кормчих, помнить, кто из какого города приплыл, что привез, за что продал, когда и куда отплывает.       Зачем засорять себе всем этим голову, если ты, конечно, не торговец, охотящийся за заморскими диковинами? Алкивиад не был торговцем. Как минимум, он не продавал и не покупал тканей, драгоценностей, вина и сладостей. Он покупал информацию и друзей. И расплачивался не деньгами, а делами. Он был одновременно и тем, кто заключает сделку, и поручителем, и залогом-гарантией. Делец, судья и заложник в одном лице. Вместо золота и серебра он использовал свою репутацию, красоту, успех в спортивных состязаниях, заслуги хорега, ум, смелость, чувство юмора, умение с любым найти общий язык, сблизиться с любым человеком.       Под вечер Прокл, Мнесилох, Аристофан и Алкивиад ввалились в лавку травника. Узнав Алкивиада и получив от него обещание вознаграждения, старик-мидянин завернул для них в тряпицу пять изогнутых корешков. Клеоним, Кучерявый и Нос-шишка отправились выслеживать Гермократа.       — На все про все у нас три дня. Мой приятель служит кормчим на корабле из Фурий, он отплывает через три дня и согласился взять на борт спящего знатного пассажира. Не успеем — Гермократ останется портить афинские традиции, — вздохнул Алкивиад.       — Об этом он может только мечтать.       — Увидимся, — Прокл хлопнул Алкивиада по плечу. Кучерявый бросился обнимать Алкивиада и Аристофана. Мнесилох закатил свои огромные коровьи глаза.

***

      — Ни у кого в Афинах ты не найдешь больше понимания, внимания и восхищения, чем у меня, — пародируя Алкивиада, Аристофан наклонил голову к плечу.       Комната, которую им предоставила Аспасия, утопала в зелени. Горшки, вазы, алое, лаванда, карликовая пальма и плющ. Под ногами и на стенах, над головой и на уровне глаз. Пробираться через эти джунгли к брошенному на пол огромному тюфяку с ворохом простыней из тончайшего египетского льна было подобно вылазке в осажденный город, преодолению рвов и стен.       — Я восхищаюсь тобой, Гермократ! Каждую ночь вижу во сне твою удивительную победу на Истме. Помню имя каждого твоего коня.       Алкивиад поцеловал Аристофана в шею, припал губами к лихорадочно бьющейся вене и присосался к коже.       Им обоим не помешало бы помыться. С них сыпался песок. Разводы пыли на телах пачкали белые простыни. Пыль и соль катались под пальцами, забивались под ногти, горчили на губах.       — Ты не мог позволить Гермократу выступить перед Народным собранием с его щедрыми предложениями?       Круглые окна под потолком. Последний свет уходящего, исчезающего дня. Золотые отблески в спутанных, жестких от соли волосах Алкивиада. Круги под его покрасневшими глазами. Аристофан наслаждался его непривычной неухоженностью не меньше, чем его прикосновениями.       — Ты знал, что жадный афинский народ не устоит перед щедрыми обещаниями Гермократа!       Аристофан рассмеялся, сдернул тряпицу с бедер Алкивиада и наконец рассмотрел ее. Не пеплос, не плащ, просто обрез грубой шерсти. Таким на ночь птичники прикрывают.       — Плата гребцам. Города в подарок. Тебе и твоим друзьям. Я думал, ты не против стать тираном?       Целуя уголок губ Аристофана и потираясь носом о его щеку, Алкивиад спустил хитон с плеч Аристофана и распутал его пояс. Хитон опутал ноги Аристофана. Что же он будет делать, когда захочет их раздвинуть? Как выкрутится? Подумав о путах и стесненных движениях, Аристофан вспомнил, как скифы стянули веревкой локти Алкивиада. Вспомнил о ссадинах на его боку и бедре. До сих пор Аристофан не отводил взгляда от его лица, боялся моргнуть и пропустить изменение в его мимике.       Алкивиад наморщил свой идеальный прямой нос и дернул уголком губ. Его жесты все еще оставались суетливыми и избыточными, как и на заднем дворе таверны, лишенными аристократической умеренности. И одновременно в его движениях появились плавность и незаконченность, выдающие его сосредоточенность на внутренних ощущениях.       Взглянув на ссадины Алкивиада, Аристофан захотел ощупать их губами, языком. Почему-то ему казалось, что на боку и бедре вкус подсохшей крови должен быть разным. Удерживая Алкивиада за талию, чтобы не крутился, Аристофан упал перед ним на колени. Алкивиад погладил его по голове и спине. Жест настолько знакомый, что Аристофан рассмеялся. Точно так же Алкивиад ощупывал его спину и сжимал в кулаке его волосы, когда Аристофан ему отсасывал. Аристофан провел языком по расцарапанному боку Алкивиада, старательно избегая прикосновений к его члену. Он хотел быть непредсказуемым и изобретательным. В признание своих заслуг получил в награду то ли вздох, то ли смешок. Желая увидеть растерянность и удивление Алкивиада, Аристофан поднял голову и высунул язык. Как зализывающая раны хозяина собака, прошелся языком по его боку. От бедра почти до подмышки. Наелся песка и соли, которыми пропитался Алкивиад и встретился с ним взглядом. Алкивиад улыбнулся ему. И Аристофан сорвался в смех. Припомнил, как на берегу представлял себя собакой у его ног. Что может быть унизительней? Что может быть более забавным, острым и возбуждающим, чем заигрывание с мыслями об унижении? Раньше Аристофан и не подозревал, что мысли о собственном унижении могут так обострить его ощущения. Рядом с Алкивиадом всё превращалось в игру. Боязнь боли, страх унижения, позора, разоблачения, чужого презрения. Страх потерять себя. Когда Аристофан касался Алкивиада, все его страхи становились игрой, забавой, поводом для смеха и удовольствия. Стоило ему коснуться Алкивиада, и мысли, которых Аристофан обычно избегал, которые тревожили его и ослабляли, подстегивали наслаждение и оборачивались обещанием блаженства.       Он назвал Алкивиада тираном. Еще одна опасная возбуждающая мысль, граничащая со страхом собственной беспомощности, никчемности, неспособности ничего изменить.       — Тебе пошла бы роль тирана, — Аристофан заглянул в черные глаза Алкивиада. Облизнул губы, но не сумел избавиться от песка, который слизал с тела Алкивиада. — Тиран Камарин Алкивиад, сын Клиния.       Алкивиад рухнул на постель. Так поспешно и резко, что у Аристофана кожа покрылась мурашками. Рухнул рядом, притянул к себе, на себя.       — Афиняне, устраивающие по всей Элладе демократические перевороты, только бы обрадовались, если бы один из них стал где-то тираном, — Аристофан едва не прокусил себе язык.       Трудно обниматься, ерзать по горячему и подвижному телу и болтать. Трудно ощупывать и исследовать чужой живот и яйца и сохранять ясность мысли.       Но заткнуться Аристофан не мог. Ему казалось, что он нашел, поймал и заглянул в глаза своему самому глубокому страху. Страху остаться никем, человеком незначительным, который ни на что не влияет, к которому никто не прислушивается, о котором забудут, как только он умрет. Страху, что все его идеалы, убеждения и мечты будут растоптаны, погребены под чужими делами, венками, триумфами и победами в конных состязаниях.       Алкивиад теснее обнял Аристофана, коснулся носом его носа, выдохнул ему в губы.       — Согласись афиняне на предложение Гермократа, Сицилия была бы для них потеряна навсегда, — медленно проговорил Алкивиад, внимательно глядя на Аристофана.       Казалось, ему трудно сосредоточиться, казалось, он расстроен тем, что не может перенести разговор, пойман в ловушку намеками Аристофана и его настойчивостью. Почувствовав свою власть, Аристофан выпрямился, уселся Алкивиаду на живот и упер руки ему в плечи.       — Может, Гермократ и дал бы денег, как обещал, на снаряжение афинских кораблей, но на Сицилии он сделал бы все, чтобы объединить против нас сицилийские полисы. Подумай сам, Сиракузы — самый сильный, большой и богатый город на Сицилии. Камарина, Гела, Регий, Сегеста, Леонтины и Фурии многолюдны, но никогда по-настоящему не были едиными государствами. Жители их — переселенцы со всей Эллады. Покинув родные города в поисках лучшей доли, они живут сегодняшним днем, не вкладывают средств в строительство оборонительных стен и оружие, не несут обязательной военной службы. Наоборот, каждый переселенец приезжает в Сицилию с ясной целью обогатиться, рассчитывает или убедительными речами, или вследствие внутренних междоусобиц возвыситься, нажиться и получить выгоду от города. А в случае неудачи любой фуриец, эгестец и леонтинец готов переселиться в другую землю.       Алкивиад вздохнул. На улице стало совсем темно. Доносившиеся из сада привычные для пиров навязчивые музыка и смех заставили и Алкивиада, и Аристофана скривиться.       — Сиракузы во многом похожи на Афины, у них есть флот, стены и гоплиты, всадники и метатели дротиков. Сиракузы покорили соседний Селинунт и десятилетиями последовательно нападают и вмешиваются в дела остальных сицилийских полисов. Единственная причина, почему Леонтины, Регий до сих пор не подчинились Сиракузам, в том, что их поддерживают афиняне. При Перикле афиняне обменялись клятвами с регинянами и леонтинцами и выслали им на помощь корабли. Цель нынешнего приезда Гермократа — подкупить афинян и заставить нарушить эти клятвы. Тогда Леонтины, Сегеста и Регий, главные очаги сопротивления Сиракузам, останутся без нашей защиты. Наоборот, Гермократ станет запугивать сицилийские полисы нашими кораблями и постоянно напоминать им, что мы не держим клятвы. Напоминая им о нашем предательстве, о том, как мы относимся к нашим союзникам, требуем у них форос-дань и жестоко караем за неповиновение, Гермократ выставит афинян самым большим злом в Элладе и без боя вынудит сицилийские города заключить союз с Сиракузами ради защиты Сицилии от афинской угрозы.       В таком запугивании не было ничего нового. Даже в родной деревне Аристофана крестьяне объединялись против чужаков. Но Алкивиад в своих рассуждениях пошел дальше.       — Объединив Сицилию под своей властью, Сиракузы создадут сильное многочисленное государство, увеличат флот и станут равными нам. А возможно, сильнее нас. Почувствовав, что стали сильнее, сиракузяне повернутся против нас. Сначала сиракузяне начнут бороться с афинянами за влияние в Ионическом море, а потом приплывут в Эгейское, заключат союз с Коринфом, ведь Сиракузы — колония Коринфа, а Коринф — их метрополия, и нападут на Пирей       Аристофан погладил Алкивиада по щеке. Он видел, как Алкивиад действует и интригует, но впервые Алкивиад ясно и четко, без шуток и уловок поделился с ним своими мыслями. Впервые Аристофан не хотел возражать и спорить. Гермократ ему не понравился. Пусть Аристофан знал о Сицилии намного меньше Алкивиада, но предложение Гермократа ему тоже внушило недоверие.       Согласие, единодушие, глупая влюбленность превратили откровенность Алкивиада в восприятии Аристофана в драгоценность. Словно в благодарность за этот бесценный дар, Аристофан медленно провел пальцем по подбородку Алкивиада. Нежно и осторожно коснулся шеи, ключиц и груди. Глядя, как прыгает кадык Алкивиада, чувствуя, как напрягается и подрагивает его живот под задницей, обвел пальцем ореолу соска.       Они оба задержали дыхание. Несмотря на шум за окном, расслышали сердцебиение друг друга. Аристофану показалось, что они дали клятву, добровольно приняли на себя обет, согласились на испытания, затеяли игру, мистерию. На медленные ласки Аристофана Алкивиад ответил неподвижностью. Когда Аристофан царапнул его сосок, Алкивиад согнул колени и втянул живот, вынуждая Аристофана соскользнуть ниже и принять между ягодиц член. Пока не проникновение, всего лишь поддразнивание. Аристофан наклонился вперед, потерся уже полностью обнаженной головкой члена о живот Алкивиада, раскрылся и подставился.       — А как же демократия? — улыбнулся Аристофан. — Выслав Гермократа из Афин, ты не позволил афинскому народу самостоятельно принять решение.       — Я сделал это лади сохланения демоклатии, — Алкивиад перевернул Аристофана на спину и навис сверху.       Аристофан подумал, что так будет лучше, удобнее и легче. Смотреть на него. Держаться за него. Контролировать его. Направить в себя его член, положить руку ему на затылок, прижаться щекой к его щеке, обнять его поясницу, растопырить пальцы, вонзить ногти в его ягодицу и чувствовать каждое сокращение его мышц. Прислушаться к его шумному дыханию и позволить ему заглушить все остальные звуки. Его дыхание, его пот, его тяжесть поглотили, засосали и погрузили Аристофана в себя. Он утонул в удовольствии, расплавился, растаял. И одновременно он верил и чувствовал, что крепко держит свое удовольствие в руках: давил Алкивиаду на шею, щипал его задницу, оплел ногами бедра. Кончил, кусая его соленые пыльные губы.