Глава двадцать пятая. Благосклонность народа
21 декабря 2022 г., 11:02
— Кто ты такой, наглец, что в спор со мной вступить решился? — Аристофан никогда не читал своих стихов перед Каллистратом с табличек. Если он и брал их в руки, то использовал для создания атмосферы. Сегодня, размахивая табличками, он подражал резкой и избыточной жестикуляции Писсандра. Негодяя, погубившего его родосского ксена. Обманувшего, оклеветавшего, убившего, уморившего человека, который после смерти отца заменил Аристофану семью. Свою новую пьесу Аристофан не превратит в примитивную месть, он останется верен своим принципам и замахнется на большее — в зеркале его ямбов заставит афинян увидеть свою порочность. Порочность их обычаев, традиций, устройства общества и мыслей.
— Таков, что говорить и лгать, как ты, могу не хуже! — Голос Аристофана был слишком слаб, чтобы докричаться до собирающейся в театре толпы, но он умел менять интонации: хрипеть, пищать, хрюкать, каркать и свистеть, как завсегдатаи рынка. Среди пирейских демократов — друзей и сообщников Писсандра, обирающих союзные города, — таких полно.
— Туда же: «говорить могу»! Я поглядеть хотел бы, как принялся бы ты, дружок, за свеженькое дельце. Да знаешь ты, кто ты таков? Хоть пруд пруди стадами таких, как ты, говорунов. Небось, процессик выиграл у чужеземца-простака, бедняги-поселенца. И то ночами прозубрив, на улицах мурлыча, друзьям все уши протрубив, сырую воду пивши. И думает — оратор я. Дурак, а не оратор!
Говоря за Писсандра, Аристофан вытянулся слева от ложа Каллистрата, плюясь руганью за его соперника, которому еще не придумал имени, — перепрыгнул на правую сторону, налетел на кратер, закрутился на месте.
— А ты какое зелье пил, что город обморочил? — Аристофан стукнул табличкой себя по лбу.
— Вот погоди, кишки тебе и потроха я вырву. За двери выброшу тебя, пинками в зад поддавши! Тебя в колодки закую! — Аристофан рычал, махал табличками, топал ногами. — Тебя к решетке притяну! Тебя в пустышку оберу! Тебя на стельки раскрою! Для фарша раскрошу тебя! Ресницы выщиплю на лоб! Тебе повыпотрошу зоб!
Как и раньше, слушая своего мальчика, старик Каллистрат смеялся, жеманно пожимал плечами и хлопал в ладоши. Я слышал торговцев, которые так же ругались, время от времени восклицал он. Еще бы: в каждую минуту своей жизни, где бы он ни был, Аристофан наблюдал, подслушивал, подсматривал, собирал материал для своих пьес. Запоминал и коллекционировал обороты речи спортсменов, богачей, торговцев и приезжих. Он точно знал, какие буквы проглатывают скифы, где ставят ударение фракийцы, как растягивают слова ионийцы, хвастаются коринфяне и божатся беотийцы. Ему понадобились две бессонные ночи, чтобы набросать сюжет новой пьесы. Диалоги первой сцены сложились сами, вышли из его памяти, как колосья Деметры из земли, будто давно созрели и ждали первых солнечных лучей.
— Ты уже читал эту сцену Алкивиаду? — За окном клубилась темнота, в комнате дымила лампа с еловым маслом. Летом Каллистрат носил дома смешные короткие хитоны. Как мальчишка.
— Нет и не собираюсь.
Аристофану понадобились три бессонные ночи, чтобы сосредоточиться, выгнать из своей головы тоску, гнев, воспоминания и Алкивиада. Он как будто заново учился писать, впервые призывал вдохновениe. Музы ревнивы и не терпят соперничества. Он сумел вернуть себе чувство, что то, что он делает, важно. Он покажет на сцене, как демократы — подобные Писсандру назначенные жребием чиновники, — используя афинские законы и суды, грабят союзные города, обманывают, судят, разоряют и доводят до смерти честных граждан. Покажет мелочность и жадность пирейских демократов-взяточников. Никто и никогда не ставил перед собой такого задания.
— Как — не собираешься? Кто станет твоим хорегом, если не Алкивиад? — удивился Каллистрат.
— Моим хорегом станет тот, кого назначит архонт, — отрезал Аристофан.
Он перебрался в дом Каллистрата три дня назад. С тех пор старик не отставал от него с вопросами.
— Мой милый мальчик, что случилось? Алкивиад обидел тебя? Он увлекся кем-то новым? Женщиной? Мальчиком? Ударил тебя? Оскорбил? Прогнал? Никто не оставит такого влиятельного и богатого человека, как Алкивиад, по своей воле. Никто в своем уме не откажется от его покровительства.
— Так может, я не в своем уме. — Волнение и слова Каллистрата одновременно смешили Аристофана и унижали. Что бы там ни говорил Алкивиад о том, что они равны, окружающие люди этого не замечали, для них Аристофан рядом с Алкивиадом был как бывший раб Филомен. — Я не в своем уме. Я одержим музами. Я думал, это тебе во мне всегда и нравилось.
— Вы были такой прекрасной парой, — вздыхал Каллистрат. — С помощью его связей, известности и денег ты мог бы прославиться на всю Элладу.
— А без него, значит, мой дар не стоит и обола? — злился Аристофан.
— Не говори так, милый. Еще никогда я не встречал юношу талантливее тебя. Но послушай старика, судьба поэта непостоянна, капризна и привередлива. Успех во многом зависит от хорега. И ты знаешь, как часто нам, поэтам, не везет с хорегами. Однажды мне достался скряга. Другой раз — пьяница, который на репетициях дрался с музыкантами и выгонял их одного за другим, в итоге оставил меня без музыки. Однажды мой хорег умер, не закупив декораций, а нового я найти не успел. Прошу, подумай хорошенько и не пренебрегай помощью, деньгами и организационным талантом Алкивиада.
Аристофан закатил глаза к потолку. Как там говорил Сократ: хороший хорег станет хорошим полководцем?
— Алкивиад — не пуп земли и не центр вселенной. Не олимпиец, — Аристофан прищелкнул языком. — Не бог и не герой, всего лишь смертный, который не пропускает ни одной из всенародных игр, подвластный судьбе, уповающий на удачу.
— Ох, милый, ты моя радость и отдушина в старости. Поклянись мне, успокой старика, скажи, что вы с Алкивиадом не стали врагами и он не захочет навредить тебе и твоим друзьям.
Аристофан фыркнул, но, посмотрев на посеревшее лицо Каллистрата, устыдился своего эгоизма. Как бы его ни раздражало, что старик раз за разом выставляет его подчиненным и зависимым от Алкивиада, не стоило его запугивать.
— Клянусь, — вздохнул Аристофан, — Алкивиад не станет вредить ни мне, ни моим друзьям.
— Если так, вдвойне жалко лишиться дружбы такого благородного и достойного человека, — зашел на новый круг уговоров Каллистрат.
***
— Вы заслужили удивление со стороны многих, о афиняне! Аристофан встречал Горгия Леонтийского в доме Гиппоника и у Аспасии. Но тогда он был слишком зациклен, сосредоточен на Алкивиаде и его отношениях с Сократом, чтобы прислушиваться и присматриваться к леонтийскому послу. В памяти остался его высокий рост и миссия — уговорить афинян поддержать Леонтины в их войне против Сиракуз. Когда на Пниксе Горгий в скромном белом одеянии вышел к алтарю и, спрятав ладонь на груди в складках плаща, начал говорить, он выглядел величественно, как гомеровский мудрец Нестор, с высоты своего опыта и возраста поучавший под Троей предводителя воинственных эллинов Агамемнона. — Вы, афиняне, обладаете божественной доблестью, оставаясь по-человечески смертными. Вы предпочитаете сдержанное равенство своенравной справедливости, а правильность слов — строгости закона. Вы проявляете заботу о тех, кто несправедливо несчастен, и наказываете тех, кто несправедливо осчастливлен. Своенравные в полезном, сдержанные в подобающем, благоразумные суждением, сдерживающие неразумную силу, дерзкие с дерзкими, размеренные с размеренными, бесстрашные с бесстрашными, ужасные среди ужасных. — Сила голоса Горгия и его интонации сразу завоевали внимание народа. — Лучшие свидетельства вашего, афиняне, величия — победные трофеи, которые вы воздвигли на Акрополе. Колесницы персов, щиты на стенах храма Афины Паллады. Не меньше, чем военные трофеи, говорят о вашем могуществе подношения, которые вы получаете от ваших союзников. Вам подчиняются города, которые славились своей врожденной воинственностью. Вы почитаете богов и заботитесь о родителях, справедливы к согражданам в своем равенстве, уважаете друзей и храните им верность. Под палящим летним солнцем, потрясая шерстяными навесами, кивая войлочными шапками, позвякивая кольцами, отрыгивая вино и рассыпая бобы, афинский народ икал и хрюкал от похвал, ерзал от удовольствия и раздувался от гордости. Даже поэты рядом с Аристофаном заулыбались. Для своего первого визита в театр Пникса Аристофан выбрал шумную компанию поэтов и актеров, из которых только Кратин мог похвастаться известностью и талантом. Распевая дифирамбы афинянам, Горгий расхаживал вокруг алтаря, как жрец во время жертвоприношений. Народ развеселился и расшумелся, как на празднике. Как в театре, утопил поэта-оратора в рукоплескании, топоте и счастливом свисте. Два гусиных клина пересекли небо над Пниксом, прежде чем крики стихли, а возбуждение унялось. — Вы, афиняне, достигли своего величия, приходя на помощь слабым и усмиряя сильных. Горгий заговорил о давней дружбе, связывающей афинян и леонтийцев. Помянул общих богов, храмы и праздники. Напомнил о дарах, которые леонтийцы регулярно присылают в Афины, описал алтари Афине, которые леонтийцы воздвигли на своей земле. Несколько раз повторил клятву десятилетней давности, связавшую Афины и Леонтины священным оборонительным и наступательным союзом. Призвал обновить эту клятву новыми жертвоприношениями. Рассказал о бедах и несправедливостях, которые Леонтины терпят от подлых Сиракуз и жадного Регия, и закончил эпическим, вдохновляющим: — Дело, на которое я вас призываю, потребует от вас великой добродетели. Афиняне прославились среди эллинов наибольшим богатством и могуществом, потому что больше других народов им свойственны две главные человеческие добродетели: дерзновение и мудрость. Дерзновение афинян помогает им отважно противостоять любой опасности. А их мудрость — правильно оценить риски и выгоду предстоящих предприятий. Полис, более трусливый и глупый, увидит в призыве о помощи, который я привез из далеких Леонтин, только издержки на приготовление кораблей, траты на гребцов и их пропитание. И только мудрый афинский народ, победивший персов и подчинивший себе многие города, разглядит за моей просьбой великие возможности. Добычу, награду, славу. Мой призыв подобен глашатаю в Олимпии, услышать его может каждый желающий, но только самые достойные и доблестные ответят на него и добьются славы! Афиняне откликнулись на этот призыв. Повскакивали с мест, завязали споры. Успокаивая самых буйных, скифы запутались в своих бечевках, возглавляющий Народное собрание притан сорвал голос. Гадатели тем временем состряпали предсказание по низкому полету тощего орла: после Нового года афинян ждет успех в делах и военные победы. До обсуждения помощи Леонтинам добрались, когда на небе проступили первые морщины заката. По заведенному обычаю притан предложил старикам высказаться первыми. Измученный жарой и задыхающийся от сердечной хвори Гиппоник навалился на алтарь и, загибая пальцы, перечислил заслуги своей семьи. Начал издалека и едва дышал. Голос его скоро потонул в ворчании, перешептывании и переругивании окружающих. Поскальзываясь на усыпанных косточками и кожурой ступенях, Аристофан перебрался поближе к первым рядам. Застыл около скамеек спортсменов, аристократов и прочих, удостоившихся обедов в Пританее и лучших мест в театрах и на собраниях, победителей по жизни, силясь ухватить суть речи Гиппоника. Оказывается, десять лет назад брат Гиппоника Каллий ездил в Леонтины, два года жил там, пировал и обменивался ксеническими клятвами с леонтийскими аристократами, а потом привез горстку леонтийских друзей и, наверняка, своих торговых партнеров в Афины и сочинил межполисный договор. К выгоде Афин и в согласии с частными интересами. Межполисный договор о защите и нападении. Гиппоник напомнил народу, что афиняне со времен Перикла имеют в Италии свои интересы и незаконченные дела: — Многие из наших старших сограждан помнят основание афинской колонии Фурии в Италии, а многие и сами участвовали в строительстве Фурий на месте разрушенного Сибариса. Любой афинянин, осведомленный о делах Фурий, не может не чувствовать возмущения от того, как несправедливо обошлись сибариты со своими благодетелями-афинянами. И года не прошло, как сибариты забыли, что мы восстановили их город из руин, объединились против афинян с посланными Дельфами в афинскую колонию дорийскими и ионийскими поселенцами, избили и изгнали афинян. Аристофан закрутил головой, отслеживая реакцию людей, ловя на лицах понимание и узнавание. Интрига с афинским поселением в Италии — Фуриями — была ему едва знакома. Слишком далеко, слишком давно это было. Сколько дней занимает морское путешествие из Афин в Италию? Если огибать Пелопоннес и заправляться водой и едой на Керкире — месяц или два? Зато Аристофан помнил, что битва за Керкиру была первой битвой в затеянной Периклом войне со спартанцами. После этой битвы спартанцы притопали в Аттику и сожгли родную деревню Аристофана. Конечно, о причинах похода на Керкиру он выучил все, что могли рассказать сплетники, шлюхи, иностранцы и завсегдатаи агоры. Перикл возжелал Керкиру из-за ее сильного флота и из-за удобного расположения на пути в Италию. Вот только самой Италии Аристофан значения не придавал. Слышал об италийском хлебе и богатстве. Насмехался над время от времени вспыхивающими на агоре мечтами о покорении Италии, но только сегодня, когда о походе на Италию заговорили в Собрании, выступил Горгий, подхватил Гиппоник, — притязания афинян на Италию стали для Аристофана реальностью. Приобрели объем и предысторию. Он испытал чувство, похожее на то, что испытывает человек, опоздавший на праздник, застигнутый штормом в море, ливнем на местности, где негде спрятаться. Италийские дрязги заставили его задуматься, как мало он знает о развязанной Периклом войне. Что еще он в своей картине мира не учел, не заметил? Гиппоник, его брат, семейные и ксенические связи. Проведя полгода рядом с Алкивиадом, Аристофан понял, как это работает. Аристократы встречаются и выпивают на всенародных играх, ездят друг к другу в гости, обмениваются личными клятвами и сплетают из своих личных связей договора для взрастивших их полисов. Аристофан огляделся, ища взглядом Алкивиада. Увидел его перешептывающимся с Феаком. А ведь не только в семье Гиппоника годами пестовались связи с италийскими городами. В доме Перикла Алкивиад учился читать, писать и играть на кифаре под разговоры о Сицилии и Италии. Перикл основал Фурии в Италии до рождения Алкивиада. Эта война началась задолго до меня, сказал Алкивиад тем вечером, о котором Аристофану было стыдно вспоминать. Стыдно вспоминать о своей глупости, слабости, доверчивости, желании быть равным, любимым и обманутым. Фурии были всего лишь одной из историй. Одним звеном в цепи причин, предпосылок Перикловой войны. Одна нить из плаща. Одна струна кифары. Аристофан посмеялся над собой. Он провел рядом с Алкивиадом полгода. Почти не расставаясь. Он думал, что узнал его и изучил. Но на деле едва прикоснулся к его душе, увяз, заблудился в его красоте, словах, улыбках, жестах. Одурманенный своими и его реакциями в постели, ослепленный ревностью, он даже не пытался измерить, постигнуть глубину его знаний и широту замыслов. Алкивиад точно знает, сколько дней добираться до Сицилии и Италии. Способен рассчитать расстояние от Леонтин до Сиракуз. Учесть особенности местности. Завсегдатай развратных домов, любитель конных состязаний и шумных пирейских гулянок, тот, кто назвал однажды гетеру-иностранку Аспасию своей наставницей в житейских и общественных делах, годами вылавливал, выуживал из пьяной болтовни заезжих купцов сплетни о внутренних распрях в сицилийских городах. Аристофан привык восхищаться памятью Алкивиада. Какого бы поэта Аристофан ни цитировал, Алкивиад всегда способен был узнать и продолжить. Если он так хорошо разбирался в том, чему Аристофан посвятил свою жизнь, то насколько много информации он хранил о том, чему посвятил свою жизнь? Олимпия, Дельфы, Немеи, Керкира. Потидея. Недавно Аристофан обвинил Алкивиада в том, что он умеет повсюду находить нужных людей, и только теперь попытался представить, какая работа и какие знания стоят за этим умением, как много рассказов и сплетен о чужих городах и семьях он запомнил и проанализировал. На пиру у Аспасии Аристофан слышал разговор Алкивиада со спартанцами. Что извлек из этого разговора Аристофан? Какие выводы сделал Алкивиад? Аристофан лишь укрепился в своем извечном раздражении, презрении к лжи и заговорам. А Алкивиад, должно быть, запомнил слабые места спартанцев, нашел зацепки и рычаги влияния. Как нашел однажды рычаг влияния на Феака. Самовлюбленного аристократа. Победителя афинских Панафинейских конкурсов красоты, ради славы лучшего возницы готового подпилить ось чужой колесницы и покалечить соперника. Суд над Феаком не принес бы мне никакой пользы, сказал однажды Алкивиад. Теперь он в полной мере выжимал из Феака пользу, как ленейский пресс выжимает вино из молодого винограда. Красавец Феак вышел к алтарю, принял выгодную позу на фоне заходящего солнца. Когда небо потемнело, перешел под факел. Почти слово в слово он повторил то, что Аристофан слышал от Алкивиада. В доме Аспасии, в комнате, заставленной горшками с цветами, касаясь его тела, путаясь в тончайших простынях. — Если Сиракузам удастся покорить и объединить вокруг себя сицилийские города, Италия и Сицилия будут потеряны для Афин. Надолго. А может, навсегда. Никогда раньше афинская держава не была так могущественна и богата, как сейчас. Неизвестно, что нам готовит будущее. Ради будущего Афин, наших детей и полиса мы должны дважды подумать, можем ли мы позволить себе закрыть глаза на сицилийские дела и потерять Сицилию. Не повлечет ли потеря Сицилии и Италии потерю и нашего афинского могущества? Вы все знаете: Сиракузы — колония Коринфа. Коринф ненавидит Афины и не упускает случая вступить с нами в схватку на море и на суше. Задумайтесь, если Сиракузы покорят Италию и Сицилию, сколько времени потребуется Коринфу, чтобы уговорить Сиракузы и объединенные под их властью Италию и Сицилию выступить против Афин. Разве вы забыли, как Коринф подговорил Потидею отложиться от Афин, как подговорил македонцев сражаться против Афинян? Не помните, как Коринф уговорил спартанцев опустошить поля Аттики? Может, вы считаете, что Сиракузы не откликнутся на призыв Коринфа и не захотят вмешиваться в войну за пределами Италии? Если вы так думаете, то смотрите, как бы в будущем вам не пришлось раскаяться в том, что из-за своих заблуждений вы сами стали виновниками своих несчастий. Объединив Италию и Сицилию под своей властью, Сиракузы почувствуют свою силу, а почувствовав ее, захотят ее укрепить. Чем сильнее государство, тем больше появляется в нем людей, желающих прославить свое имя в войнах и обеспечить свою семью, родных и друзей богатой добычей. Подумайте, о сограждане, — в конце речи Феак раскинул руки в стороны, словно хотел обнять весь Пникс, — как бы ваше сегодняшнее решение не навредило вам в будущем. Как бы сегодня, отказавшись помочь Леонтинам, вы своим же решением не вскормили для себя сильного врага за морем. Врага, который через несколько лет станет для вас гораздо более опасным и страшным противников, чем объединенное пелопоннесское войско. — Да кто они такие, эти Сиракузы? Жалкие изнеженные ленивые богачи! Многое возомнившие о себе, не знавшие настоящих войн, привыкшие сражаться со слабаками! — закричали из тьмы. — Сиракузцы воевали с Карфагеном! — Их правитель и его сын побеждали на олимпиадах в конных состязаниях и прославились на всю Элладу своей доблестью и богатством! Насколько реакция народа была спонтанной, насколько подготовленной? Аристофан привстал на носки, разглядывая собравшихся. Сделал шаг и столкнулся с длинным и худым мужчиной. — Помню, Феак двух слов связать не мог, когда его награждали венком на Панафинеях, — подмигнул Аристофану незнакомец. — С каких это пор он стал таким болтливым? Аристофан покинул свое место, когда начал говорить Гиппоник и поднялся гул. К моменту, когда Феак заканчивал речь, обсуждение стало еще более горячим. Граждане сновали между лавок и прыгали по ступеням. Случайному собеседнику Аристофана было около пятидесяти. Был он худ, высок и увешан золотом. Даже кончики завитых кудрей выкрашены золотой краской. В отличие от толкавшихся вокруг людей, затевающих споры и ссоры друг с другом, этот модник был полностью сосредоточен на пьесе, разыгрывающейся у алтарей. — Я уверен, сограждане, — прогремел Феак, лучше глашатаев и пританов управляя вниманием толпы, — вы примете правильное решение. Хорошенько обдумав и обсудив все обстоятельства, вы поймете стратегическую важность и ценность Италии и Сицилии для вас. — С каких это пор молодые лезут в государственные дела? — закричал Гиппоник, оскорбленный и уязвленный тем, что Феака народ слушает лучше, чем его. — Разве Афины стали великими не благодаря своим прекрасным традициям? Не благодаря тому, что на Собраниях всегда прислушивались к советам людей старших, знающих и опытных? — Стариков с больным сердцем? — закричали с задних, укрытых темнотой рядов. — Феаку уже тридцать два, подходящий возраст, чтобы говорить в Собрании! — Ты прав, Гиппоник! — Феак шагнул к Гиппонику и протянул ему руку. — Афины процветают благодаря традициям предков. Но я уверен, что афиняне добьются еще больших успехов, если используют для дела лучшее, что у них есть. Горячность молодости и опытность старости. Соединят осторожность одних с безрассудством других. Как опытный возница добивается лучших результатов в состязании колесниц, запрягая в одну упряжку коней двухлетних и пятилетних, первые задают быстрый темп, вторые хорошо обучены входить в повороты. — Метафора, достойная поэта или лошадника, — хохотнул высокий богач рядом с Аристофаном. — Помню, получив венок на Панафинеях, Феак промычал: я рад победе и рад, что моей победе рады боги и город. Хотел бы я знать, кто подготовил для него сегодняшнюю складную речь. Скиталец Протагор, который ни в одном полисе не задерживается надолго? Или сам Горгий Леонтийский? А может, Алкивиад? С тех пор как к Феаку приехали его персидские ксены, Алкивиад зачастил к своему бывшему сопернику и врагу на пиры. — Кто подготовит военный поход лучше, чем хороший хорег? — усмехнулся Аристофан и удивился, что повторяет слова Сократа. — Всем известно, что афиняне достигли своего могущества только потому, что молодость подчинялась зрелости. — Гиппоник обливался потом. Старался перекричать шум и срывался на визг. — Нет у молодых достаточных знаний, влияния и богатства, чтобы вести переговоры, составлять и заключать договора от имени афинян с другим полисами. Мой дед прославил свое имя, заключив договор с персами и спартанцами. Мой брат завязал дружеские отношения с Леонтинами, и я способен защитить афинские интересы в Италии и Сицилии лучше, чем любой другой. Овации. Взрыв хохота. Свист. — Бедняга Гиппоник, — болтливый богач склонился к уху Аристофана. — Всегда страдал оттого, что не унаследовал деловую хватку и сноровку своего отца и брата. У тех хватило бы мозгов не спорить с Феаком перед толпой, а попытаться достигнуть соглашения на пиру, в кругу друзей. В конце концов, оба ведь топят за одно и то же — поход в Сицилию. Но Гиппонику настолько не терпится присвоить себе заслуги отца и брата, что он не замечает, как выставляет себя дураком. Аристофан внимательно посмотрел на модника рядом. Заметил, что правый глаз у него меньше левого. Морщины вокруг левого глубже и длиннее. — А что, Каллий, брат Гиппоника, и правда жил несколько лет в Италии? — спросил Аристофан, желая проверить, насколько полезным источником информации может стать этот обвешанный золотом болтун. — Каллий. Протагор. Лампон. Геродот. Кто был хорошим хорегом, так это Перикл. Для своей италийской пьесы он выбрал людей талантливых, знаменитых и уважаемых в разных кругах. Лампона вскормили Дельфы. Протагор прославился своей способностью заболтать любого. Геродот — вечный изгнанник — гостил на пирах у всех богачей в Элладе и привозил в Афины свежие сплетни со всей Ойкумены. Кто говорит, что Перикл плохой стратег, тот ничего не видит дальше своего носа. Спланированное Периклом завоевание Италии было самым блестящим стратегическим планом, бескровным и славным делом. — Но что-то пошло не так, — предположил Аристофан, снедаемый любопытством. — Дельфы! Пусть Лампон был их ставленником, представителем и правой рукой Дельф в Афинах, дельфийские жрецы не простили ему его возвышения. Ведь ты знаешь, что написано на Дельфийском храме? Познай самого себя. Иными словами — знай свое место, смертный. Я знаю человека, который читает эту надпись иначе и видит в ней призыв исследовать себя, познать свои возможности и способности, подумал Аристофан и огляделся, ища взглядом Сократа. Входя на Пникс с поэтами и актерами, он заприметил Сократа в толпе ремесленников. Теперь стемнело, речи закончились, народ суетливо и хаотично сбивался в группы. Многие лезли к алтарям и трибунам пританов. Со всех сторон звучали выкрики, вопросы и споры. Толкучка и темнота сильно ограничивали обзор. — По мнению дельфийских жрецов, Лампон свое место забыл и замахнулся на большее. Мало ему было быть жрецом самого главного в Элладе храма, он стал еще ойкистом, основателем колонии. Ты ведь знаешь, что ойкистов прославляют и почитают в основанных ими колониях как героев и богов? Когда Аристофан был ребенком, отец три раза возил его в афинский театр. Больше всего из увиденного Аристофану понравилась пьеса о дерзком афинском аристократе, который основал колонию во Фракии, стал ойкистом, потом тираном и сражался с тиранами-соседями. Когда началась война с персами и афиняне призвали своего соотечественника на помощь, фракийский тиран погиб, защищая Афины. Теперь Аристофан не мог вспомнить, комедия это была или трагедия. — При всем своем уме, знании людей и умении просчитывать ситуацию, в Лампоне Перикл ошибся. Он думал, что Лампон поможет ему договориться с Дельфами. А вышло, что Дельфы предпочли отвернуться от своего жреца и предсказателя за то, что он сдружился с Периклом, тираном Афин, который мечтает о господстве над всей Элладой. — Да ладно, — усмехнулся Аристофан, — Перикл не был тираном. — По версии Дельф — был. Их Пифия постоянно выдавала пророчества, называя Перикла то тираном, то проклятием Афин. Погибнут Афины, пока ими правит проклятый. Покроют себя славой спартанцы, если свергнут афинского тирана. Не помнишь? Хотя ты слишком молод, чтобы это помнить. — Эй, Гермипп! — Каллистрат и его приятели — поэты и актеры тоже повставали со своих мест. Один из них, в потертом плаще и с бородой до пупа, узнал говорившего с Аристофаном модника. — Радуйся, Тимох. — Давно не виделись! — Я гостил у друзей в Италии. — И чем ты там занимался? — бородатый афинянин угостил Гермиппа вином. — Посмотри на мой наряд, — Гермипп позвенел кольцами. — Разве золото — не лучшее доказательство того, что занимался я делами полезными и выгодными? — Небось, писал стихи для какого-то богача или доносы на заказ. — Каллистрат поджал губы, заметив, что Аристофан, проталкиваясь через столпотворение, старается держаться ближе к Гермиппу. В своей ревности старик был смешнее Гиппоника с его ущемленной гордостью и поросячьим повизгиванием, старающегося привлечь внимание народа. За короткое время Гермипп рассказал Аристофану о Перикле, Гиппонике и афинской политике больше, чем Каллистрат за два года. — Так ты поэт? — Аристофан любыми средствами собирался выведать, что еще известно Гермиппу. — Правда, что сицилийцы возомнили себя основателями комедии? Твердят на всех своих площадях, что деревни у них называются комами и они первые додумались называть ходящих по деревням шутов и запевал комедиантами? Их послушать, так комедия — это хождение по комам, а не шествие козла. — Кто станет слушать сицилийцев? — Гермипп схватил Аристофана за плечо, протаскивая сквозь стену стариков, мимо падающих друг на друга пьяниц. Взошла луна и осветила дорогу, стекающую с Пникса к агоре, многолюдную и покатую. — С начала времен аттические поэты ходили на Дионисии по деревням и веселили народ песнями. Мне ты можешь верить. Я был зачат во время одного из таких пьяных шествий. Я, мой отец, мой дед и его дед. Мы как герои. Каждый мужчина в моей семье — сын бога. Зевс ведь обрюхатил дюжину смертных женщин, прикидываясь то конем, то лебедем, то золотым дождем. Так же мужчин в моей семье зачал Дионис. Сначала Дионис превратился в виноградную лозу и прозрачные ягоды, потом заполнил вином глотки и животы моих предков, смешался с их семенем и внушил им похоть. — Вот только дети от этих божественных жидкостей — что от мочи Зевса, что от вина Диониса — рождаются испорченными и порочными, как Елена Троянская, — буркнул Каллистрат. — Аристофан, мой милый, мой хороший, иди сюда и обними старого друга! — Эвполид появился, когда Аристофан, Гермипп и поэты вошли на агору. В летнюю ночь перед тавернами стояли столы, между выпивающими разгуливали флейтистки и крутились танцовщицы. Аристофан успел рассмотреть, что Эвполид и дюжина его приятелей черпали хлебной коркой рагу из одного котла, прежде чем Эвполид вцепился в него: потрепал по волосам, толкнул в плечо и ущипнул за задницу. — Вижу, Алкивиад тебя так заездил, что шаг твой стал в два раза шире. — По-твоему, я похож на сладкого мальчика? — огрызнулся Аристофан. — О нет, ты недостаточно красив, чтобы мужчины слетались на твою задницу как пчелы на мед, — Гермипп приобнял Аристофана за плечи, словно защищая. — Зная привычки Алкивиада, я скорее поверю, что это он под тебя лег, чем ты под него. Поэты из свиты Эвполида оскалились и захрюкали, расплевывая похлебку. Эвполид же не пожелал сдаваться. Запрыгал вокруг, расспрашивая, за что Алкивиад выгнал Аристофана из своего дома и постели. Желая уязвить и унизить Аристофана, предложил ему продать историю своей несчастной любви Эврипиду, чтобы тот слепил из нее слезливую и пошлую трагедию. — Подумай об этом, мой коротконогий дружок, — посмеялся Эвполид. — Без денег Алкивиада это твой единственный шанс добиться успеха в театре и прославить свое имя и задницу! Аристофан поднял лицо к небу и поискал взглядом звезды. Как креветки в сети рыбака, они запутались в дыме факелов. Эвполиду не задеть его грубыми намеками. В них нет ничего такого, чего Аристофан не слышал от других и о чем не думал сам. В окружении льстецов, поклонников и учеников на агоре показался Горгий. Прославленный оратор Леонтин. Возможно, сегодня на Пниксе он одержал самую важную свою победу. Возможно, память о его речи и последовавшем за ней военным походом афинян на Сицилию сохранится на века. Не это ли мечта любого софиста — словом и убеждением повелевать людьми, как тиран повелевает городом? В неясном порыве Аристофан шагнул к Горгию и снова столкнулся с Эвполидом. Встретился с ним взглядом и понял, что на уме у них одно и то же. Приятно знать, что некоторые вещи не меняются. Пусть они больше не друзья, но по-прежнему единомышленники. За это Аристофан готов был простить Эвполиду личные нападки. — Эй, Горгий! — Голос Эвполида, закаленный сценой и рынками, заставил умолкнуть поклонников Горгия. — Недавно я слышал твою речь на акрополе. Едва не расплакался, сраженный твоей мудростью. Люди вокруг закивали и потянули руки к Горгию, жаждали прикоснуться к плащу знаменитости и смотрели в рот Эвполиду. — Не ты ли, Горгий, пару дней назад говорил, что трофеи, завоеванные у варваров, требуют гимнов, а те, что у эллинов — траурных песен? Налетел ветер, седые волосы и борода Горгия закрыли его лицо. В белой одежде, с развевающимися седыми волосами, посреди темной ночи, окрашенной желтым пламенем костров, он превратился в духа мертвеца из трагедии Эсхила. Какая прекрасная драматическая находка — призывать на сцену мертвецов, рассказать о минувших преступлениях, подумал Аристофан. — Как же так, Горгий? Вчера ты говорил, что нет ничего хуже, чем когда эллины воюют с эллинами, а сегодня призываешь афинян поднять оружие против Регия и Сиракуз? Разве в Регии и Сиракузах живут не такие же эллины, как в Леонтинах? Безбородый старец из свиты Горгия замахнулся на Эвполида посохом. Трое юнцов сцепились с заступившимися за Эвполида музыкантами. Хрустнула флейта, ее обломки пролетели над седой головой Горгия. С невозмутимым доброжелательным видом он поинтересовался у сопровождающих, кто этот языкатый молодой человек, задающий хитрые вопросы. — Поэт Эвполид, победитель Леней! Увенчанный венком любимец народа, — пропел Аристофан, одновременно насмехаясь над Эвполидом и поддерживая его. — Эй, Горгий, разве в Сиракузах не живут твои друзья? — поэт Амипсий встал рядом с Эвполидом. Выглядело так, будто они хорошо подготовили свое выступление. Возможно, обсудили успех и лицемерие Горгия, поглощая рагу перед тем, как прицепиться к Аристофану. — Разве не в Сиракузах живет твой самый талантливый и любимый ученик — Гермократ? — Аристофан ни за что не хотел оставаться в стороне. Во что бы то ни стало ему хотелось самоутвердиться, доказать Эвполиду и Амипсию, что он на шаг впереди них. Чуть лучше осведомлен, чуть быстрее соображает. — Может, не так могущественны и злокозненны и опасны сиракузяне, как ты пытаешься это представить? Может, ты наговариваешь на них ради сведения личных счетов? Из зависти или из мести? — как в старые добрые времена, Эвполид подхватил и развил идею Аристофана. Аристофан ничего не мог поделать с восторгом и воодушевлением, охватившим его при мысли, что они с Эвполидом работают пусть не вместе, но заодно. Чувствительная к крикам и охочая до скандалов толпа потянулась к спорщикам. Обняла, раскачала, закружила, поддержала одиночными выкриками и всеобщим ревом.***
— Послушай меня, мой мальчик, — затараторил Каллистрат, когда они добрались до дома. — Держись от этого Гермиппа подальше. Он подл, хитер и продажен. — Как и все мы. — Аристофан пил вино на Пниксе, пропустил несколько кубков с Эвполидом и его друзьями после дружной атаки на Горгия. Пока слуги Каллистрата зажигали лампы, споткнулся о ложе и чудом не свалился на пол. — Гермипп зарабатывает свои деньги сикофантом-доносчиком в суде. — Как и многие из твоих приятелей. — Восстановив равновесие и закрепившись на подушках, Аристофан снова потянулся к вину. — Нет-нет. Ты не слушаешь, — Каллистрат заломил руки. — Гермипп приложил руку к падению Перикла. Это Гермипп обвинил Аспасию в нечестии и вызвал ее в суд! Требовал казнить или изгнать ее за то, что она назвала дочерей именами муз и развращает приличных афинских женщин. — Сегодня вроде не праздник, Каллистрат. С чего это ты решил мне спеть пошлятину, которой я наслушался по пути в Элевсин? — Нет, мой милый, бедный мальчик, — Каллистрат присел рядом с Аристофаном и опустил руку ему на колено. — Я вовсе не пересказываю слухи, а говорю о том, что видел своими глазами. Я был на этом суде. Своими ушами слышал обвинения Гермиппа. Своими глазами видел слезы Перикла. — И на чьей же ты был стороне? — Аристофан уставился на старика. Должно быть, в молодости он был красив. Теперь его огромные глаза утратили сияние и покрылись сетками лопнувших сосудов. Уголки полных губ опустились и усохли до морщин. — Я так много слышал о Перикле. О его хитрости, уме, искусстве спорщика и оратора. И если правда, что он плакал, как ты говоришь, значит, весь город повернулся против него. — Так и было, мой мальчик. Перикл был силен и предусмотрителен. Никто из его врагов не мог с ним справиться в одиночку. И тогда они объединились и стали наносить удары по его близким и друзьям. Никий подкупил прорицателя Диопифа, и тот обвинил в религиозном нечестии учителя и друга Перикла Анаксагора. Фемистокл, сын Мелессия, вернувшись из изгнания, в которое его отправил Перикл, обвинил в религиозном нечестии скульптора Фидия. Филаиды, Фессал и Лакедемон заплатили Гермиппу, чтобы он обвинил в нечестии и разврате Аспасию. — Я видел Фемистокла у Аспасии. — Аристофан икнул и закрыл глаза. — Он стар и дряхл. И ест у нее с руки. Перед мысленным взором предстала сцена из комедии Кратина: у подножия трона восточной царицы свернулись спящие львы. Аспасия посадила ослабевшего врага за свой стол, чтобы его дряхлость радовала ее глаз и напоминала окружающим о ее власти. Наверное, на ее месте Аристофан поступил бы точно так же. Аспасия — женщина, она была спутницей великого человека. Когда она лишилась Перикла, ей оставалась только месть. Аристофан — мужчина, его амбициям и гордости тесно в роли спутника восходящей звезды афинской политики, пусть даже однажды Алкивиад станет более великим и всемогущим, чем Перикл. Аристофан должен найти свой путь, самостоятельно добиться славы и влияния. Аристофан ощутил тошноту. То ли его тошнило от выпитого на голодный желудок вина, то ли от болтовни Каллистрата. Только теперь он понял, что настороженность Каллистрата против Гермиппа вовсе не ревность, а опасение. Гермипп — враг Перикла и Аспасии, и старик Каллистрат боится, что Аристофан, общаясь с Гермиппом, прогневает Алкивиада. Похоже, старый бездарный поэт искренне верит, что, прежде чем заговорить с человеком, Аристофану стоит сначала спросить разрешения у Алкивиада. Такая забота унижала больше любых насмешек Эвполида.***
Аристофан не пошел смотреть на отбытие священного афинского посольства на Немейские игры. Он знал: Алкивиад превратит его в свой триумф. Купит цветы, закажет музыкантов, позовет хоры мальчиков и танцовщиц. Устроит гуляния, достойные городских праздников, постарается превзойти в роскоши Никия. Будет раздавать народу деньги, угощения и венки. Сделает все, чтобы народ его запомнил и полюбил. Любой аристократ с детства впитал в себя опыт предков. Завоюй народную любовь подачками и развлечениями, и тогда народ поможет тебе возвыситься над другими аристократами. Благодаря подобным фокусам двести лет назад афинским тираном стал Писистрат. Еще один чудесный талантливый хорег. Писистрат нанял высокую крестьянку, нарядил ее Афиной, поставил на колесницу и провез через город. За это представление народ помог Писистрату изгнать других аристократов. Времена поменялись. В погоне за народной любовью и умением использовать народ как опору для своей власти Перикл превзошел всех. Сообразив, что проигрывает другим аристократам в богатстве, он придумал раздавать народу деньги из казны за исполнение государственных должностей. С тех пор аристократам стало гораздо сложнее произвести впечатление на народ, развлекая и спаивая его за свой счет. Богатству аристократа не сравниться с богатством афинской казны, которая каждый год пополняется форосом-данью из тысячи союзных городов. Перикл позаботился о том, чтобы во время его правления Делосская симмахия — союз, созданный для борьбы с персами, стала похожа на зарождающуюся империю. Шаг за шагом Перикл лишил союзные города судов, денежной системы и независимости. Благодаря Периклу афинская демократия превратилась в самое выгодное и прибыльное предприятие во всей Элладе. Возможно, это было одной из причин войны? Так или иначе, манипулировать народом с помощью подачек и развлечений стало сложнее. Изобретенная Периклом раздача денег из казны чиновникам породила и вырастила новых политиков. Они назвали себя демагогами: те, кто говорят за народ. Некоторые, как Клеон, выбрали прозвище более громкое и запоминающееся — псы народа. Вышедшие из рядов богатых ремесленников и торговцев пирейские демагоги не спешили тратить свои деньги, ублажая народ, и делали ставку на свое с ним сходство и родство. Теперь аристократы — покровители народа вынуждены были состязаться за власть не только между собой, но и с новыми заступниками народа — демагогами. Не был Аристофан и на праздничных гуляниях в честь возвращения афинского посольства из Немей. Когда все граждане Афин умчались смотреть на возвращение героев всенародных игр, он напивался с одним из рабов Каллистрата и слушал сказки про завоевание Эвбеи. Мальчишка-раб был младше Аристофана. Вырос в доме Каллистрата. И плохо помнил родину. Но его история во многом напоминала историю Аристофана. Как и отец Аристофана, отец мелкого эвбейца был земледельцем, выращивал то ли пшеницу, то ли ячмень, а около дома посадил яблоню. Как и пелопоннесцы на Аттику, афиняне напали на Эвбею на рассвете. Сожгли дома, зарезали мужчин, изнасиловали женщин, детей связали и отправили на рабские рынки в Афины. Наверное, Аристофану стоит благодарить судьбу, что он избежал рабства. После возвращения Немейского посольства и до первого числа месяца гекатомбеона агора только и говорила о триумфе Алкивиада. В Немее, недалеко от Аргоса — одного из двух городов на Пелопоннесе, не присоединившихся в этой войне к Спарте, Алкивиад победил в состязаниях колесниц, пожертвовал быка в храме Зевса, получил венок, ходил кувырком, устраивал роскошные пиры и принимал богатые дары от своих ксенов из Самоса, Милета и Абидоса. Но больше всего разговоров удостоились развлечения, которые Алкивиад устроил для народа в день возвращения. После прибытия кораблей из Немеи Пирей и Афины гуляли целую ночь. Водили хороводы, показывали фокусы и состязались, кто кого перепьет. Старцы на лавках перед домами врачей пытались подсчитать, сколько денег из приданого, доставшегося ему от Гиппоника, Алкивиад потратил на всенародное гуляние в честь своей победы. Торговец вином видел, как на своем празднике Алкивиад сам танцевал и играл на кифаре. Торговец смоквами и сливами рассказывал, что Алкивиад сошел с корабля в золотом венке. Другие говорили, что на нем была золотая эгида-нагрудник, подаренная ему милетскими друзьями Аспасии. Валяльщик шерсти твердил, что Алкивиад привез из Немеи или Аргоса гетеру необычайной красоты. Горшечник клялся, что Алкивиада сопровождали телохранители-евнухи, красивые, безволосые и свирепые воины. С каждым днем рассказы о победе и возвращении Алкивиада обрастали новыми деталями. Он сам правил своими колесницами. Обошел своих соперников на корпус, два, а может, и на все пять. Собирается поставить на Акрополе свою статую из золота и слоновой кости. Совсем как Афина Фидия. Нанял Зевскипа, прославленного художника из Сицилии, нарисовать картину в честь своей победы. В последнее Аристофан охотно верил. Чтобы прославиться в Сицилии и Италии, художник Зевскип должен был поработать для всех местных богачей. Прекрасный источник информации о ссорах и вражде сицилийских и италийских аристократов. Аристофан ничего не мог с собой поделать, любое действие Алкивиада он воспринимал как многоходовку, рассчитанную на расширение его влияния и связей. Алкивиад как рыбак закидывал сети. Приманивал и притягивал людей своим богатством, красотой, славой и обаянием. Рыбак. Аристофан посмеялся над собой, вспоминая аналогии с тиранами. Их тоже часто называли рыбаками. Кажется, моду сравнивать тиранов с рыбаками, ловящими города в свои сети, ввели Дельфы? Каждый тиран начинал свое восхождение к власти с конных побед на всенародных играх. И если не все афиняне были достаточно образованны, чтобы помнить поэтическую метафору «тиран-рыбак», то о конных победах тиранов до сих пор ходили слухи по всей Элладе. На агоре нашлись злые языки, которые сравнили немейскую победу Алкивиада с победами в Олимпийских состязаниях колесниц афинского тирана Писистрата, афинского тирана-неудачника Килона, коринфского тирана Кипела и сиракузского — Гиерона. Тиранов Самоса, Милета, Галикарнаса и Фив. В какой город ни загляни, тираны начинали свое восхождение к власти с побед на всеэллинских конных состязаниях. Присовокупив к своему богатству всеэллинскую славу, предприимчивые аристократы подминали под себя других аристократов. Аристофан подозревал, что за подобными разговорами о тирании и Алкивиаде стояли враги и завистники Алкивиада.***
В первый день месяца гекатомбеона и нового года Афины погрузились в песни, утонули в запахе костров и увязли в крови. Вместо традиционных ста быков у храма Зевса закололи тридцать быков, трех орлов, четырех ослов, десять коз и пять овец. Кровь впитывалась в землю на агоре, сердца и почки щелкали на кострах, с утра и до вечера столбы дыма несли богам их долю угощения. К закату на пропитанной кровью земле накрыли столы, устроили пир из прожаренного нашпигованного промасленного мяса жертвенных животных. Между пирующими сновали бездарные поэты, за объедки со столов богачей они пели хвалебные оды и размножали слухи: богач Никий специально для жертвоприношения закупил двадцать быков, Фессал Филаид привез десять быков из Фракии. Аристократы победнее пожертвовали богам овец, коз и ослов. Самым диковинным и запоминающимся стало жертвоприношение Алкивиада. На немейских равнинах он поймал трех орлов, угостил богов и афинян орлиным мясом, замаринованным в хиосском вине. Аристофан видел и самого ловца орлов. Алкивиад запустил щетину, золотистая поросль на щеках оказалась светлее кудрей. Длинный плащ оставлял открытыми правое, идеально круглое плечо и длинную руку. Алкивиад улыбался, пожимал руки знакомым и обнимал друзей. Вокруг него вились Критий, Пулитион и с десяток других аристократов, которых Аристофан встречал в его доме накануне Бендидий. Тогда он был одним из друзей Алкивиада. Сегодня, наблюдая, как Критий поправляет волосы Алкивиада и перешептывается с ним, касаясь губами мочки его уха, Аристофан ревновал и злился. Со стороны казалось, что Алкивиад и Критий любовники. Ближе этих двоих никого нет и быть не может. Стремясь вернуть себе душевное равновесие, Аристофан вспомнил, как пьяный Критий осуждал Аспасию и дружбу Алкивиада с пирейскими демократами. Угостившись вином со стола Никия, Аристофан убедил себя, что Критий зависим от Алкивиада, от его красоты, обаяния, его славы и богатства точно так же, как был зависим и сам Аристофан, когда Алкивиад был его хорегом и любовником. Вино, которым угощал народ Никий, было неразбавленным, густым и терпким. Поглощая его большими глотками, Аристофан тешил себя мыслями о своем превосходстве над Критием. Он сумел освободиться, вырвался из сетей, не пожелал оставаться одним из льстецов в свите Алкивиада, а Критий оказался слишком слаб. В первый день нового года гуляния длились всю ночь. В начале пира Аристофан налегал на вино, в полночь столкнулся у лотка со сладостями с остроносой девчонкой. Он не сразу узнал в ней пирейскую шлюху, одну из тех, кто на Бендидии помог ему отвлечь скифов и освободить Алкивиада. Казалось, с тех пор прошли годы. Когда остроносая шлюха вспомнила минувший праздник и совместное приключение, Аристофан заткнул ее поцелуем. Целовал, лапал, плясал со шлюхами и актерами, влезал в чужие споры, насмехался над иностранцами, акробатами и фокусниками, ввязался в вялую драку с изготовителем театральных масок. Ближе к рассвету свалился от усталости, уставился на звезды и почему-то вспомнил Зенона. Однажды в полдень, заглянув в палестру, сицилийский мудрец Зенон пристал с вопросами к упражняющимся в стрельбе из лука юношам. Ну-ка, скажите мне, летящая стрела движется или пребывает на месте? Конечно, движется, закричали и юноши, и старики. Несомненно, усмехнулся Зенон в бороду, все вы ответили на мой вопрос на основе того, что увидели. Но разве с вами не случалось так, чтобы ваши глаза вас обманывали? Даже самая высокая гора издали кажется маленькой. Не все вещи можно познать с помощью наших глаз и органов чувств. Есть вещи, познать которые возможно только с помощью разума. Давайте теперь подумаем, не так ли обстоит дело с нашей летящей стрелой. Мы все видели ее полет и не заметили в этом полете ни одной остановки. Стрела не зависала в воздухе и не падала на землю. Но если я теперь спрошу, может ли одна и та же вещь находиться одновременно сразу в двух разных местах, что вы ответите? Нет, закричали юноши, не может, закудахтали старики. Если так, согласился Зенон, то и наша стрела не могла быть одновременно сразу в двух местах. Получается, если разделить время на мелкие промежутки, в каждый отдельный промежуток времени летящая стрела могла находиться только в одном месте, а в других местах ее не было. Получается, в эти мельчайшие промежутки времени, недоступные нашему глазу, стрела висела на месте. Аристофан закрыл глаза и почувствовал себя зависшей в воздухе стрелой. Он проснулся от боли: осел с костяным колечком в длинном ухе жевал и дергал его волосы. Занимался рассвет. Повсюду на агоре чесались, плевались, ругались, смеялись и пели пьяницы.***
После гекатомб — жертвоприношения сотни быков новые чиновники заступили на свои посты. Аристофан всегда считал, что выбирать должностных лиц жребием — плохая и порочная идея. Но в этом году ему не повезло особенно. Архонтом, у которого Аристофан собирался попросить хор для новой пьесы, боги и слепой случай выбрали Анита. У Аристофана ныли челюсти от воспоминаний о том, что городские сплетники записали Анита в любовники Алкивиада. Свое вступление в должность Анит оформил как победу на праздничных состязаниях. Едва лишь встало солнце, Анит приехал на агору на лошади. Серебряная уздечка, ленты в гриве, обшитый золотом красный коврик на спине. За лошадью Анита бежали три раба с соломой и корытами. У царского портика рабы устроили загон вроде тех, в которых маются ослы и козы, выставленные на продажу. Когда Анит спешился и, раздавая прохожим обещания и наставления, скрылся в портике, его рабы принялись обхаживать его лошадку. Ступени и колонны царского портика были выкрашены в красный и синий цвета. Сливочно-синий, красно-перечный. Внутри пахло камфорным маслом. Анит был из тех богачей, что полдня проводили у цирюльника. Тщательно завитые волосы и борода, блестящие отполированные ногти. Черные глаза на выкате как у чайки. Поджатые губы, перебитая, криво сросшаяся и оттого «горбатая» переносица. Анит гордился своим ростом и телосложением и при возможности выставлял на всеобщее обозрение сильные плечи и руки. Судя по тому, что руки и плечи его были лучше развиты, чем худые ноги, свое тело закалял Анит не в палестре. — Радуйся, Аристофан, сын Филиппа, — рассевшись на покрытой шкурой лавке, Анит окинул Аристофана оценивающим взглядом. — Радуйся, Анит, сын Антемиона. — Догадываюсь, ты пришел просить хор для своей пьесы. Не утруждай себя чтением. Побереги голос, я слышал, он у тебя слабый, — усмехнулся Анит. Он не просто справился обо мне на агоре, он расспросил актеров и поэтов, подумал Аристофан. Кто, кроме них, обратил бы внимание на его тихий, не годный для сцены голос? — Для поэта важен не голос… — А что? Ум? Вдохновение? Задница? — Анит хохотнул и тут же посерьезнел. — Я знаю многих поэтов. Не видел более заносчивого, жадного, корыстолюбивого племени. Ради награды споют оду петушиным боям, ради внимания зевак повеселят их поэмой про мышей и лягушек. При этом будут раздуваться от самомнения. Считать себя выше других. Похоже, Анит был хорошо осведомлен о каждом публичном выступлении Аристофана. — Говорят, поэтов вдохновляют музы. Музы жадности, наверное. За деньги и ради выгоды поэт напишет что угодно, споет хвалебную оду знаменитости, очернит, искупает в грязи достойного человека. — Ты меня в чем-то обвиняешь? — Нет, — Анит махнул на него рукой. — Ты пока еще слишком молод и наивен. Но я видел много подобных тебе юных талантов. Могу лучше гадателя предсказать, в кого ты превратишься через год или два. Такие, как ты, однажды получив венок победителя благодаря деньгам и хитростям своих прославленных хорегов, раздуваются от гордости и начинают думать, что достойны большего. Денег, уважения, влияния. Довольно быстро они понимают, что писать доносы и клевету для суда выгодней, чем пьесы для театра. Да ты и сам об этом знаешь. Среди друзей твоего покровителя Каллистрата полно поэтов, пишущих для суда. А твой новый приятель Гермипп накрапал больше доносов, чем съел смокв в своей жизни. Аристофан поежился. Анит знал о каждом его шаге, о каждом знакомом. Сколько людей для него собирали информацию? Шпионы среди рабов, торговцев, поэтов, музыкантов? Повсюду? Но почему Аристофана это удивляет? Может, он потому ненадолго лишился речи, что сам впервые в жизни стал объектом такого пристального внимания. Это и есть слава? Смешно, но сколько бы раз Аристофан ни представлял себя героем сплетен, он все равно не был готов к такому. — Может, вся беда в изначальной порочности твоего занятия? — продолжал умничать Анит. — Ведь вся поэзия, по сути, подражание. Подражание жизни, подражание людям. Поэты так часто подражают порочным и достойным людям, что забывают, что такое добро и зло. Особенно комедиографы. Трагический поэт пытается добиться сочувствия зрителей и пишет о страданиях великих и достойных людей. Суть же комедии — описание пороков. Напомни мне, Аристофан, сколько трусов, лжецов и болванов ты вывел на сцену в твоей последней комедии? И чем они занимались, кроме как лупили, обманывали и обзывали друг друга? Я уже не говорю о всех этих ужимках и жестах, которым ты обучил актеров. Бутафорских кожаных фаллосах, шутках о задницах и членах через каждое слово. Комедия — сплошная грязь. — Даже солнце иногда заглядывает в навозные ямы, — Аристофан выпятил грудь. На его замечание Анит моргнул и почесался, явно не ожидал высокомерия от наивного юнца. — Я пришел просить у тебя хор для своей пьесы, потому что такова традиция. Поэт подчиняется архонту. Я чту традиции и уважаю законы и поэтому стою перед тобой и выслушиваю твою нескладную болтовню. Но если задуматься, — Аристофан хлопнул себя по лбу, — мы тоже разыгрываем сейчас комедию. Слепой жребий выбрал тебя архонтом в этом году. И что бы ты ни трепал о том, что я добился победы благодаря деньгам и влиянию хорега, любой человек поймет, что я хотя бы работал для своей победы. Тебе же и делать ничего не пришлось для своего успеха. — Говоришь, любой поймет? Ты угрожаешь мне судом? — скривился Анит. Аристофан рассмеялся. — Будем честны, Анит. Мне всего восемнадцать, но я уже примерил венок победителя. На прошлых Ленеях я выступил перед афинянами, и они признали меня лучшим поэтом. А сколько лет тебе? Сорок? Пятьдесят? Что сделал ты на благо города? Чем можешь ты гордиться в жизни? — Мне тридцать семь. — И что? Единственное твое достижение — это то, что тебя выбрали архонтом. И то заслуги твоей в этом нет. Это милость богов. Когда закончится год твоего архонства, тебе придется держать отчет перед народом в афинском собрании. И чем ты похвастаешься? Какими свершениями, какими делами? Тебе придется объяснить народу, почему ты не дал мне хор, почему не позволил выступить перед афинянами их любимому поэту. — Я дам тебе хор. — Анит плеснул вино в свой кубок и не предложил выпить Аристофану. — Ты получишь одного из хорегов, назначенных Народным собранием. Поставишь пьесу и провалишься. И только ты сам будешь виноват в своем позоре. — Я не провалюсь. — Ты еще глупее, чем я думал, если полагаешь, что Алкивиад с его влиянием и деньгами позволит тебе выиграть в театральном состязании после того, как ты устроил скандал в его доме, оскорбил его, сорвал висевший на стене меч и напал на него. Аристофан расхохотался. Вот, значит, что рассказывают об их ссоре болтливые продажные рабы Алкивиада. — Твои слова, Анит, лишний раз доказывают, как обманчива молва. Люди рассказывают, что ты был любовником Алкивиада, — Аристофан зло прищурился. — Но теперь я понимаю, что все это ложь и ты даже с ним никогда не разговаривал, ведь ты его совсем не знаешь. Алкивиад не мстителен. — Где ты видел аристократа, который позволил бы оскорблять себя, как нищий? И оскорблять кому? Поэтишке, в чей успех он вложил деньги? Глупый старик, Аристофан гордо вздернул подбородок. Анит только и способен, что повторять сплетни рабов. Он даже думает как они. Разговоры о мести больше к лицу рабу, чем свободному человеку. Аристофан вышел из царского портика на солнце. На синих и красных ступенях прыгали воробьи. Все влюбленные слепы, но Аристофан — худший из них. Потакая своим сексуальным фантазиям, он расспросил Алкивиада о Демократе. Но Демократ мертв, и практичнее и полезнее было бы задавать Алкивиаду вопросы об Аните. Ведь, если Аристофан собирался добиться успеха в Афинах, он должен был догадаться, что однажды ему придется столкнуться с одним из самых богатых и влиятельных демократов Пирея. — Эй, коротышка, — Эвполид разжился серебряной диадемой, не иначе как у шлюхи одолжил. Пришел с двумя кифадерами средней руки. Розовощекими и хорошо одетыми. Видно, часто их приглашают петь на пирах богачи. — И как тебе наш новый архонт-басилевс? Заметил, что у него совсем нет чувства юмора, он ненавидит комедии и как огня боится комедиографов? То, что на первый взгляд казалось сочувствием, быстро превратилось в насмешку. — Но даже этот необразованный ремесленник преклонил голову перед истинным талантом. Несмотря на все предубеждения Анита, моя пьеса ему понравилась, — Эвполид приобнял Аристофана и прищурился на солнце. — Не хочешь спросить, о чем моя новая пьеса? — О чем же? — вздохнул Аристофан. Как трудно начинать жизнь с начала. Эвполида он тоже потерял. Когда-то они обсуждали идеи, делились сплетнями, писали вместе шуточные дифирамбы. Дружба Эвполида радовала Аристофана не меньше любовных игр с Алкивиадом. — Об андрогинах-гермафродитах, уклоняющихся от военной службы. Аристофан резко повернулся к Эвполиду и едва не столкнулся с ним носом. Он знает, что на пиру у Гиппоника Аристофан, стремясь превзойти Сократа в красноречии, сравнил влюбленных с андрогинами? Расспросил рабов Гиппоника, когда они закупали на агоре петрушку для следующего пира? После разговора с Анитом это не казалось невероятным, но и сильного впечатления не производило. — И раз уж мы встретились, я хочу доказать тебе, что не забыл, какое благодеяние ты мне оказал, взяв в свою пьесу актером и позволив есть со стола, который после репетиций накрывал твой хорег. — Эвполид согнул локоть и сжал шею Аристофана почти борцовским захватом. — Я мечтаю отплатить тебе тем же. Буду рад, если ты согласишься сыграть главную роль в моей пьесе. Мой трепливый и блудливый главный герой словно создан специально для тебя. Он невысок и говорит шепотом, пописывает пьесы и песни, мечтая о славе поэта. — Дорогой Эвполид, — Аристофан вцепился в его предплечье, с трудом ослабил хватку на своей шее. — Для меня было бы огромной честью сыграть в твоей комедии. Жаль, не смогу. Я получил от архонта хор и собираюсь все свое время и внимание посвятить постановке своей новой пьесы. — Так ты получил хор? — Эвполид удивился. Потрепал Аристофана по голове и почесал за ухом. Совсем как в старые добрые времена, когда они доверяли друг другу и радовались успехам друг друга. — Какая замечательная новость! Мне гораздо приятнее будет унизить тебя в состязании, чем высмеять в пьесе. Жду не дождусь увидеть, как ты взвоешь от позора и бессилия, когда зрители признают меня лучшим поэтом! — Мой милый Эвполид, взгляни на небо. Видишь ласточку? А за ней гонится другая? Боюсь, их полет обещает тебе неудачу. На ступенях расписной стои заголосил сумасшедший старик. Костлявый и худой, он стянул с себя хитон и схватил нож, грозя отрезать свои гениталии.
