Неистовство влюбленных

      Рассвет на Пниксе — как ленейский театральный занавес. Такой же плотный, тяжелый и влажный. Как зрители в театр, ремесленники пришли на Народное собрание пораньше, устроились на лавках со своими кувшинами, мисками и мешочками снеди, настраиваясь на длинную пьесу. От пропитанных росой пустых лавок поднимался пар, обещая жаркий день. Богачи, знаменитости и аристократы обычно подтягивались позже, красуясь своими драгоценностями в лучах восходящего солнца.       Как прошлогодняя трагедия Эврипида, Народное собрание началось с воплей людей у алтарей.       — Граждане афиняне, прошу вас о милосердии и защите! Не позвольте моим врагам навредить мне. Согласитесь выслушать меня. Ведь я забочусь только о вашем благе.       В ищущих у алтаря защиты Аристофан узнал Фриниха и перса с низким лбом. Перса, чьей дружбы Алкивиад искал на Апатурии, переманивая его от Феака своими конюшнями. Перса, который на Ленеи хотел выпить за победу Алкивиада.       Фриних с руками -лопатами и губами, похожими на узловатую веревку, пожeванную ослом, для выступления на Пниксе скрепил потертый плащ брошью с изумрудом. Последний раз Аристофан видел его на празднике Бендидии. В доме Алкивиада Фриних примерял подаренный Алкивиадом плащ. Во время конного шествия по агоре Фриних гарцевал на лошади из конюшен Алкивиада. Как Фриних повел себя во время нападения на Алкивиада, Аристофан не знал. Видел, как он равнодушно напивался, пока Эвфилет осыпал Алкивиада упреками. Слышал, что Фриних ездил с Алкивиадом на Немейские игры. Одно Аристофан мог сказать точно: когда Фриних крутился вокруг Алкивиада, одежды он носил побогаче.       Аристофан уселся на скамью и сложил руки на коленях, с предвкушением ожидая представления, которое поставил Алкивиад.       Солнце медленно поднималось. Три скифа пинали камни, охраняя просящих у алтаря защиты афинянина и перса. Люди подходили группами: друзья, родня, община-фратрия. Фриних повторял свою речь как глашатай. Орал он отменно, перекрикивал насмешки, вопросы и оскорбления.       Двенадцать раз прокричал свою просьбу, прежде чем появились пританы. Степенные старцы в белых, как облака, балахонах, в окружении секретарей совета и жрецов с пучками соломы для жертвоприношений под мышками.       Переговорив с просящими защиты у алтаря, пританы хлопнули в ладоши, давая ход привычным ритуалам.       — Клянемся богами олимпийскими, дельфийскими и делосскими соблюдать законы, чтить традиции, служить интересам государства, пресекать вражду внутри государства и проклинать каждого, кто предложит заключить договор с персами.       Три старика, похожие на груши — усохшие плечи, раздувшиеся животы, — пропели клятву на Народном собрании. Жрецы спалили на алтаре горсть пшеницы. В спину Аристофану полетела шелуха от фасоли, которую лощили за спиной валяльщики шерсти.       — Проклинать персов… мой дед погиб, сражаясь с персами… перс сидит у алтаря… — летело над Пниксом.       Фриних снова проорал свою просьбу и приправил ее самовосхвалениями:       — Граждане афиняне, я прошу у вас снисхождения. Прошу выслушать меня. Мой дед сражался бок о бок с вами при Марафоне. Мой отец пел в хорах мужчин и погиб вместе со многими славными афинскими аристократами в Беотии. Я сам всегда соблюдал закон. Никогда ни на кого не клеветал, ни с кем не судился. Вместе с вами участвовал в афинских праздниках. Позвольте мне говорить, не судите поспешно, даже если моя речь покажется вам сначала святотатством. Позвольте мне и моему спутнику договорить. А уж потом решайте, вред мы вам принесем или пользу. Ведь часто случается, что человек нетерпеливый и гневливый упускает выгодные возможности и терпит из-за этого неудачу в делах.       — Его приятель — перс! — закричали слева.       — Где это видано, чтобы на афинском Народном собрании слово просили персы? — прокатилось справа.       — Убить перса.       — Сбросить со скалы того, кто дружит с персом.       — Фриних — друг перса!       Пританы замахали плащами, скифы запрыгали между рядами, успокаивая вскочивших и бросающихся на соседей афинян.       — Если вы, о афиняне, сочтете мои слова бесполезными и оскорбительными для вас, если решите, что я нарушил закон и оскорбил наших предков, я готов принять наказание, которое вы мне назначите! — Фриних вовсю напрягал голос, чтобы докричаться до задних рядов. От этого его слова звучали отрывисто, падали в толпу как брошенные из пращи камни.       Народ бурлил, скрипел лавками, плевался, свистел и топал.       — Как и вы, я ненавижу персов. Как и вы, я презираю тех, кто дружит с персами. Но сегодня я привел на собрание перса, потому что считаю, что этот перс может быть полезен для нас. Выслушав этого перса, вы сможете извлечь выгоду и из его рассказа, и из его связей. Извлечь выгоду и стать еще более могущественными, чем были прежде.       — Убить перса! Кто он такой?       — Я видел этого перса в театре! Он давно околачивается в городе.       — Этого перса зовут Аморг! Он незаконнорожденный сын сатрапа Сард Писсуфна!       — Писсуфн — враг Афин! — закричали обветренные мореплаватели. — Писсуфн поддерживает восстания союзных городов в Карии против Афин!       Часть своей жизни Аристофан провел на Родосе. На маленьких лодках родосские рыбаки доплывали до карийских городов: Милета, Самоса, Хиоса, Колофона. Ни для кого не было секретом, что карийские аристократы имели тесные торговые и дружественные связи с персами и богатели на них. В каждом карийском городе существовала проперсидская группировка, члены которой считали, что владычество персов в мирное время выгоднее владычества афинян. Раз в пять лет эти группировки поднимали восстания в Карии против афинян. Отказывались платить форос, убивали афинские гарнизоны и присланных афинских чиновников. Самым крупным и известным было восстание на Самосе больше десяти лет назад. А самым успешным — восстание в Колофоне. Колофонским аристократам, связанным браками, ксениями и торговыми делами с персами, удалось захватить власть в Колофоне и изгнать афинян. Говорили, что все эти антиафинские восстания в Карии поддерживал Писсуфн, сатрап Сард.       — Я знаю, вы ненавидите Писсуфна! — стараясь перекричать вой возмущения, Фриних сложил руки у лица трубой. — Я знаю, Писсуфн, сатрап Сард, не сделал ничего хорошего для афинян, а наоборот, много вредил им, поддерживая восстания в союзных афинянам городах.       — Писсуфн поддержал восстание на Самосе!       — Посмотрите на мой лоб! — нищий задохлик вскочил на лавку и схватил себя за волосы, показывая татуировку широкого корабля. — Это самосское клеймо. Самосцы выжгли его на мне, когда я попал в плен.       Пока Аристофан прикидывал, сколько лет назад произошло самосское восстание, внимания Народного собрания потребовали другие пострадавшие:       — Я тоже ношу клеймо самосцев!       — И я!       — Мой брат свихнулся в плену у самосцев!       — Мой отец погиб, когда самосцы перебили афинский гарнизон.       — Мне самосцы выжгли не только клеймо, но и отрубили руку.       — Мне отрубили большие пальцы, чтобы я никогда не смог удержать копье!       — Посмотрите на мое клеймо! У меня больше никогда не вырастут брови!       — Писсуфн натравил самосцев на афинян!       — Писсуфн поддерживал самосцев!       — Самосцы восстали, потому что хотели отложиться от афинян и стать частью персидской провинции Писсуфна.       — Подлый, мерзкий перс!       — Убить его сына и отомстить за погибших у Самоса афинян!       — Писсуфн помог Колофону отложиться от Афин. Колофон, эллинский город, предал эллинов и стал персидским!       В дискуссию вклинились легенды о персидском богатстве.       — У Писсуфна денег не меньше, чем у царя!       — Чтобы перевезти золото из одной сокровищницы в другую, Писсуфн погрузил его на тысячу верблюдов!       — Сын Писсуфна привез золото в Афины?       — Персы всегда хорошо платили предателям!       — Эй, Фриних, сколько тебе заплатил перс?       — Где ты спрятал золото, которое тебе подарил сын Писсуфна за то, что бы ты предал афинян?       — Эге-гей, Фриних, почему ты в потертом дырявом плаще, если перс тебе подарил золото?       — Смилуйтесь, граждане афиняне, — на этот раз голос Фриниха потонул в реве разгулявшейся галдящей толпы. — Не о золоте я беспокоюсь, а о славе нашего государства.       Смешки, плевки, сбивание в кучи, падения и крики.       — Расскажи об этом Фемистоклу!       — Расскажи о своем бескорыстии Павсанию!       — Даже лучшие люди Эллады не устояли перед персидским золотом!       — Не бывает бескорыстных эллинов!       — Даже первые люди государства брали деньги у персов!       Когда солнце разлеглось на облаках как перепивший аристократ на ложе, стало невозможно различить слова. Аристофана зажали плечами повскакивавшие с лавок мужчины. Сдавили, поливали своей слюной и оглушали хрюканьем, рычанием и гавканьем. Стараясь сохранить равновесие и побороть тошноту, он поднял голову к небу. Чайки и ласточки сражались с ветром. Махали крыльями раскрывали рты, борясь за свою свободу.       Когда народ устал кричать, в людей у алтаря полетели огрызки яблок, сливы, орехи и смоквы.       — Граждане афиняне, — Фриних выставил перед собой руки, — я понимаю и разделяю ваш гнев! Как и вы, я ненавижу персов. Мой дед погиб в войне с персами. Как и вы, я знаю, как непредсказуема жизнь и воля богов. Как непостоянна удача. Прошу, задумайтесь! Разве не бывает так, что друзья предают? Убивают друг друга из зависти или возжелав чужую жену? И разве не случается наоборот, что враги становятся друзьями и помогают один другому? Ведь и эллины до нашествия персов воевали с соседями, а ради победы над персами объединились. Люди смелые и хитрые могут вредить друг другу, а могут и помогать, если не будет у них больше причин для вражды и появятся общие интересы. И чем могущественнее и изобретательнее бывший враг, тем лучшим союзником он станет, когда у него появятся общие с вами интересы! Писсуфн, сатрап Сард, принес много горя и вреда Афинам, потому что был верен персидскому царю и выполнял его приказы. Разве больше всего эллины не ценят храбрость и верность друзьям? Теперь персидский царь Артаксеркс мертв, и Писсуфн готов присягнуть на верность афинянам и служить им так же верно, как служил царю. В доказательство своей искренности и чистоты своих намерений Писсуфн прислал в Афины своего сына!       — Ложь!       — Где это видано, чтобы персы служили афинянам!       — Убить перса!       — Выслушать перса, а потом сбросить со скалы!       — Может, он привез золото в афинскую казну!       — Пусть заплатит золотом, тогда мы станем его слушать!       — Писсуфн убийца! Он защитил мятежников, беглецов!       Молодые повскакивали на ноги, старики замахали посохами.       — Тишина! Молчать! Заткнитесь!       Аристофан видел Клеона в Пирее, на агоре, в кабаках и притонах. Много сплетен слышал о его шумном и несдержанном поведении в Народном собрании. На Пникс Клеон нагрянул, как Геракл в Аид. Вошел с галерки, промчался меж рядами, размахивая плащом над головами болтунов, как скифы бечевками.       — С каких это пор афиняне кудахчут как куры на насесте? Эй, Амисий, закрой пасть, спрячь язык, еще не время обеда. Ипполит, хватит ловить блох под плащом!       Клеон скакал между лавками как горный козел, громыхал как водопад, ко многим обратился по имени, отвешивал подзатыльники и пинки.       К удивлению Аристофана, это сработало. Пникс притих. Мужики закусили губы и выпучили глаза.       — Этот аристократишка Фриних предлагает нам договориться с персами! — пожаловался безволосый и беззубый старец.       — Потому что, если мы не договоримся с персами, с персами договорятся спартанцы! — Фрасибул вскочил на лавку, оттолкнул хватавшего его за плащ товарища.       Встречая Фрасибула на пирах и репетициях, Аристофан привык к его молчаливости и мрачности. Теперь у Фрасибула горели щеки. Голос его был четким и громким, как у полководца.       — О афиняне, я удивляюсь вашей короткой памяти! Неужели вы забыли, что пять лет назад спартанцы и коринфяне посылали к персам своего посла! — Фрасибул взмахнул рукой, будто собирался отправить в атаку гоплитов, на деле указал на север. — Разве вы забыли, как шпионов казнили в Афинах!       — Да! Мы были при этом! Видели! Голосовали за то, чтобы скинуть шпионов со скалы! — вскинули руки люди.       — Коринфяне всегда были предателями! Сражались на стороне персов во время персидских войн! Прислуживали персам, когда те пошли войной на Элладу! Коринфяне открыли ворота персам!       — Спартанцы и коринфяне пришли в Аттику и сожгли мое поле! — закричал одноглазый мужчина.       — Коринфяне подлецы! Уговорили спартанцев напасть на Аттику!       — Коринфяне и спартанцы ищут союза с персами против Афин! — закричал Фрасибул. — Коринфяне и спартанцы знают, что им не победить афинян в честном бою, потому ищут помощи персов. Вы были здесь, вы слышали, как допрашивали послов. Спартанские и коринфские аристократы послали их заключить договор с персами. Все знают, что спартанцы прекрасные воины! Все знают, что у спартанцев нет денег и нет кораблей. Все знают, без золота и кораблей спартанцам никогда не победить афинян! — Фрасибул покинул свой ряд и пробивался по проходу, заполненному людьми, к трибунам-алтарям. — Спартанцы хотят получить деньги и корабли от персов! В обмен на корабли и деньги спартанцы обещают отдать персам ионийские города эллинов!       — Предатели!       — Продажные сволочи!       — Вернись на место, Фрасибул, сын Лика! — Анит оказался у алтаря раньше Фрасибула и перегородил ему дорогу. — Ты слишком юн, чтобы говорить перед народом.       — А ты, как всегда, слишком нерешителен! — Фрасибул прищурился, откинул за плечи плащ, будто собирался драться.       Что-то личное послышалось Аристофану в слетевшем с губ Фрасибула «всегда».       — Сначала выскажутся люди старшие, уважаемые и опытные. — Анит, архонт-басилевс, кивнул скифам, и они окружили Фрасибула. — Потом попросишь слова!       — Старшие, опытные, уважаемые! — передразнил его Фрасибул. — У нас принято отдавать все почести и заслуги старикам и аристократам! Я задержал спартанских и коринфских послов к персам, а венками Народное собрание наградило стратегов и послов, потому что я был всего лишь эфебом!       — Позор воину, который завидует своему командиру и присваивает себе его заслуги!       — Позор трусу, который рассуждает о войне, не побывав на ней! — Фрасибул стряхнул с плеч руки скифов.       — Подай на него в суд, Анит! — потребовал пьяница, развалившийся на ступенях между рядами.       — Может, я не был на войне, но о тебе, Фрасибул, я знаю многое! — Анит оскалился. — Не стоит лезть в обсуждение персидских дел мальчишке, чей отец служит наемником у персов.       Фрасибул шагнул назад, уходя от окруживших его скифов, и гордо поднял подбородок.       — С древних пор эллины нанимаются на службу к египтянам, персам, фракийцам и прочим варварам. Это не делает их худшими воинами, — резко и четко проговорил Фрасибул. — Многие эллины добились на службе у персов высокого положения, уважения и богатства. Может, мой отец и служит варварам ради личной выгоды, но он никогда не будет сражаться ради варваров со своими соотечественниками.       — Вели его выпороть, Анит! Вели арестовать за измену! — развеселились ремесленники на задних рядах.       — Сам ты изменник! — Корабельные гребцы хватали ремесленников за волосы и плащи, толкали и пинали их. — Фрасибул сражался с нами под Потидеей!       Вспыльчивый, охочий до сплетен, любитель драк и кутежей, великий афинский народ набросился на новую ссору, как собака на кость, обсасывал ее, причмокивал, вилял хвостом, метался из стороны в сторону, раскачивал лодку, защищал и поливал грязью то одного, то другого оратора.       — Анит снарядил триеру, когда афиняне сражались против восставшего Лесоба.       — Фрасибул принес мне воду, когда я заболел под Потидеей!       — Анит достойный гражданин!       — Пусть Фрасибул докажет, что он афинский гражданин! Если его отец-наемник прижил его от персидской женщины, Фрасибулу не то что говорить здесь — заходить на Пникс запрещено!       Великий афинский народ легко разозлить, легко восхитить, но он легко отвлекается и мало на чем способен удержать свое внимание дольше, чем на мгновение.       — Смотрите! Перс шепчется с Фринихом! Наверняка предлагает ему золото.       — Казнить обоих, и дело с концом!       — Персидский царь Артаксеркс умер!       Ремесленники покатились со смеху, обнищавшие крестьяне возмущенно закивали, будто приговорили к суду их обидчиков пелопоннесцев.       — Если Писсуфн присягнет на верность афинянам, афиняне откусят кусок от персидских земель!       — Как много криков! Как много глоток! — прогремел Клеон. — Одному мне кажется, что вы, афиняне, разучились принимать решения? Вы, афиняне, были великими на море и на суше, превосходили всех эллинов своей энергичностью и предприимчивостью. Неужели свалившиеся на вас трудности, эпидемия и война сделали вас трусами? — Клеон вскинул руки, призывая народ к ответу.       — Неправда!       — Я не первый раз замечаю, что демократическое устройство хорошо в мирных делах и вредит на войне. Последний раз я убедился в этом в делах, касающихся мятежной Митилены. Когда дело дошло до сбора денег для подавления восстания, в Собрании разгорелись споры. Когда нужно было покарать мятежников, вы, афиняне, долго не могли на это решиться, а решившись, забрали назад данное вами слово. Когда вы уже поймете, что эти проволочки и заминки мешают вам достигнуть успеха в войне? Возможно, один человек, управляющий казной и войском, был бы более полезен городу во время войны, чем тысяча глоток, надрывающихся во время Народного собрания на Пниксе?       — Перикл! — выкрикнули сразу в разных концах Пникса.       Аристофан и сам его вспомнил. Тиран или демократический лидер — все одно, он толкнул эллинов к войне, задал ей ритм и стратегию. Пять лет назад он умер, а афиняне дальше катились по инерции. Вспомнились разговоры между спартанцами и Аспасией на Бендидии. Неужели Аристофан начал проникаться точкой зрения продажного спартанского полководца Клеандрида: война пелопоннесцев с афинянами увязла как телега в болоте, враждующие полисы теряют деньги и людей, но не в силах одержать решающую победу. Будь Перикл жив, сказала Аспасия, он бы придумал выход.       — Перикл был великим человеком! — подхватил Пникс. — Напрасно мы судили его! Лишили стратегии и оштрафовали! Афиняне довели Перикла до смерти! Убили Перикла!       — Нет! Перикла убила эпидемия.       — Спартанцы!       — Перикл был тираном!       — Перикл умер! — подытожил Клеон. — А вы, афиняне, не можете без него самостоятельно решить, выслушать вам перса или нет! Впадаете в буйство, вместо того чтобы рассуждать спокойно. Что вы потеряете, если позволите персу говорить? Ничего! Аморг, сын Писсуфна, сатрапа Сард, сейчас находится в вашей власти. Если вам не понравится то, что он скажет, вы можете казнить его. Если понравится, накормите его обедом! Так ведите себя как хозяева положения, а не как голодные собаки. Используйте то, что вам могут предложить люди, явившиеся к вам с просьбой!       — Выслушаем перса, а потом будем решать, — пронеслось по рядам.       Каллистрат рядом с Аристофаном шмыгнул носом. Эвполид на десять голов левее затряс кулаком, то ли за перса, то ли против. Не отнимающий от рта мех с вином Кратин рыгнул и зевнул.       Перс говорил на языке эллинов мягко и медленно. Несколько слоев просторных персидских одежд полностью скрывали его тело. Одно это окутывание тела, так не похожее на традиции эллинов, которые привыкли выставлять красоту тела на всеобщее обозрение, вызывало неприязнь к персу. Аристофан улавливал эту неприязнь в гримасах сидевших рядом людей. И сам не мог освободиться от нее.       — Афиняне, я много слышал о вашем могуществе. Эллины и варвары чтят вас как самых смелых воинов. Мой отец много лет был вашим врагом, но не по доброй воле. Не потому, что этого хотел, а потому, что хранил преданность своему царю. А я знаю, вы, афиняне, как никто цените верность клятвам. В прошлом году царь Артаксеркс умер. Престол занял его единственный законный сын Ктесий, рожденный божественной женой и сестрой царя. Однако не прошло и полугода, как Ктесия зарезали заговорщики. Сын царя Артаксеркса от наложницы, который не имел права на престол, провозгласил себя царем. В начале лета и он был убит. Теперь войну за престол ведут дети наложниц. Мой отец Писсуфн — внук царя Дария. Единственный законный наследник. Если афиняне поддержат Писсуфна, они исполнят волю богов, ослабят Персию к своей выгоде и получат в награду много золота. Когда Писсуфн станет царем с помощью афинян, в благодарность за их услуги он отдаст афинянам Карию и персидскую провинцию Сарды. Выдаст своих дочерей за афинских стратегов. Афины станут самым могущественным городом во всей Элладе и, возможно, во всей Ойкумене. Афинская казна будет пополняться не только за счет фороса, что платят эллинские союзники, но и данью из персидских провинций. Помогая моему отцу Писсуфну, афиняне получат много рабов, золота, кораблей.       — Это будет уже не полис, а империя! — шепнул Гермипп, неизвестно как протолкавшийся к Аристофану.       Как и все на Собрании, они стояли и тянули шеи, стараясь через головы стоящих впереди рассмотреть говоривших у алтарей.       — Если афиняне так могущественны, зачем им дружить с Писсуфном? Без него мы могли бы воспользоваться распрями в Персии и завоевать ее! — крикнул кто-то не очень умный.       — Ввязываться в войну с персами сейчас неразумно! — заголосили старики. — Где мы возьмем деньги и воинов, чтобы вести одновременно войну и в Элладе, и в Персии!       Клеон покачал головой и скинул плащ на землю, будто собирался бороться. Как борец, стращающий противника, он хлопнул себя по ляжкам и шире расставил для устойчивости ноги.       — Посмотрите на себя, афиняне! — прокричал Клеон. — Вступая в войну с пелопоннесцами, вы были на пике своего могущества. Эта война длится семь лет. Чего мы добились за эти семь лет? Никогда еще афиняне не сражались так неэффективно. Перед началом войны мы превосходили наших противников деньгами, числом кораблей и подготовкой. Как так получилось, что наше преимущество перед врагами не принесло нам славных побед? Как так получилось, что, ведя войну семь лет, мы, вместо того, чтобы приумножить наше богатство, растратили почти всю афинскую казну? С огромным трудом мы удержали Потидею, завоевали и снова потеряли Керкиру. После семи лет неудач пора признать, что выбранная нами стратегия неэффективна. Она не ведет Афины к победе, а ослабляет их. Каждый год спартанцы приходят в Аттику и грабят наши поля. Каждый год афиняне плавают к Пелопоннесу и сжигают поля спартанцев и коринфян. Пора нам осознать, что эта стратегия не принесет нам победы. Ради победы мы должны действовать смелее, искать новые рычаги и пути! Мы должны переломить ход войны. Перестать обороняться. Пока спартанцы хозяйничают на суше, а мы на море, мы избегаем решительных сражений и отодвигаем победу.       — Кто это говорит? — послышалось снизу и слева, со скамей, на которых сидели аристократы.       — Что может кожевник понимать в военной стратегии?       Аристофан не видел говорившего, но Клеон его хорошо рассмотрел.       — Конечно, Никий, меня не так часто выбирали стратегом.       — Тебя ни разу не выбирали стратегом! — Презрительное фырканье знати нищие подхватили, разбивали смехом и непристойным жестами.       — Не побывав стратегом, я не научился, как ты, Никий, грабить чужие поля и уводить крестьян в рабство, позволяя на их продаже наживаться своим командирам и солдатам. И за это получать их любовь и голоса в Народном собрании.       — Не смей оскорблять меня, низкий человек! — Никий вскочил, потрясая животом и двойным подбородком. — Я ни разу не терпел поражения.       — Правда, ты не знал поражений, потому что воевать предпочитаешь против крестьян.       Задние ряды покатились со смеху. Несколько юных аристократов за спиной Никия затеяли толкучку со спортсменами и прочими дряхлыми знаменитостями.       — Твоя стратегия, Никий, проста и очевидна! Выгодна больше тебе и твоим командирам-таксиархам, чем афинянам! Ты не терпел поражений, потому что избегаешь столкновения с настоящей армией! — припечатал Клеон.       Народ зароптал, засвистел и замахал посохами. Захрустели сломанные деревяшки, послышались болезненные стоны и гневное шипение.       Возбужденный спором и шумом, Клеон больше не мог устоять на месте. Запрыгал, забегал вокруг алтаря, как певец из праздничного хора.       — Афиняне давно не побеждали, потому что у них не было достойного изобретательного стратега! Подожди возмущаться, Никий! А лучше ответь мне, что нового ты предложил? Тебе удобно было прятаться за планом Перикла и продолжать его стратегию набегов. Еще бы! Твое богатство не зависит от полей, ты наживаешься на рудниках и рабах. А афинская казна в это время пустеет!       Зрители возмутились, обиделись, закричали и засвистели.       — Если афиняне проиграют эту войну, то только из-за своего неумения быстро принимать решения и из-за своей жадности. Когда речь заходит о праздниках, всегда у вас все хорошо организовано и продумано. Вы загодя назначаете и выбираете тех, кто будет исполнять хорегии, платить за декорации, кормить хоры. Но как только дело доходит до военных походов, вы тянете с решениями. Спорите и упираетесь как ослы. Это и наталкивает меня постоянно на мысли о неэффективности демократичного государства во время войны. Ведь всем очевидно, что, когда один и тот же человек правит войском и заведует казной, он быстрее принимает решения.       Со своего места Аристофан не видел Алкивиада. Для того чтобы рассмотреть его, пришлось выйти в проход и подняться на пару рядов. Как обычно, Алкивиад сидел в окружении друзей. Покрасневший Критий что-то быстро говорил ему. Пулитион бросал в Клеона грецкими орехами и раз за разом промахивался. Каллий, неизвестно где доставший и неизвестно зачем напяливший на Народное собрание золотой шлем, указывал на Фриниха, скалился и сплевывал. В этом бедламе и всеобщей неразберихе один Алкивиад выглядел спокойным.       Аристофан вытер пот со лба. Похоже, он вспотел, стискивая зубы, кривясь и вскакивая с места вслед за окружающими. Ему вспомнились слова Алкивиада на репетиции. Мне было пять лет, вместе со всеми я пришел в театр смотреть трагедию Эврипида. Когда люди вокруг заплакали, я испугался. Я не понимал, почему они плачут, и боялся, что они убьют меня, когда поймут, что я не такой, как они. Неужели он с детства умел не поддаваться влиянию толпы и сохранять спокойствие, когда все теряли голову?       Или за его неспособностью проникнуться чужими эмоциями стоял страх приемного ребенка? Ребенка, которого в три года вырвали из семьи и окружили незнакомыми людьми. Ребенка несмышленого, растерянного и беспомощного, вынужденного на инстинктивном уровне избегать наказания и боли и искать одобрения и защиты, вынужденного каждый миг своей новой жизни наблюдать за незнакомцами и подстраиваться под них. Возможно, сверхчеловеческая память Алкивиада и его актерский талант — это всего лишь отшлифованный с годам до искусства страх приемыша не прижиться в новой семье?       В спину Аристофана прилетел осколок глиняного кувшина. Растирая свежую царапину, Аристофан скривился от досады. В его мыслях об Алкивиаде всегда было мало практичности. Слишком много сентиментальности и поэтической драматичности. Словно Аристофан собирался писать о нем поэму, а не выживать в его мире. Аристофан обвел взглядом кричащих, махающих руками раскрасневшихся поэтов и ремесленников, присмотрелся к высокомерно кутающимся в красные плащи аристократам. Пора признать, что афиняне с их вечным соперничеством, жаждой роскоши и славы, с их интригами и лицемерием, судебными разборками, доносами и клеветой гораздо ближе и понятнее Алкивиаду, чем ему.       — Персы, боги, персы! И что же теперь будет? — запричитал Каллистрат.       — Будет пьянка! — засмеялся Кратин и уронил мех с вином.       Сразу несколько бродяг в потрепанных плащах бросились его поднимать. Упав на колени, лупили стоящих вокруг по бедрам, заставляя расступиться. Нащупав добычу, сцепились и покатились по ступеням. Разочарованно взвыли, обнаружив, что мех пуст.       Не в силах успокоить народ, пританы распустили Собрание.       — От персов не жди добра, — боясь быть сбитым с ног, Каллистрат повис на плече у Аристофана       — Как тебе понравилась сегодняшняя пьеса? — с другой стороны к нему в толпе притерся Гермипп.       — Неплохая постановка, и диалоги остроумны, — воскликнул Аристофан, обрадованный внезапным совпадением их взглядов.       — Предвижу, что это был только пролог. Актеры только разогрелись и обозначили конфликт. В следующем акте подтянутся новые действующие лица и добавят драматизма.       — Не думаю, что нам придется долго дожидаться следующего акта, — наугад ляпнул Аристофан.       — Конечно. Аристократы не сдадутся демократам и прочим псам народа без боя.       Пританы велели скифам защитить Фриниха и перса от взволнованной толпы. Размахивая красными бечевками и грозно рыча, скифы ступень за ступенью отвоевывали дорогу к выходу у сбившихся в группы горожан. Мужи делились впечатлениями, обсуждали, осуждали, угрожали и обвиняли. Лохматые крестьяне захотели набить персу морду за страдания предков. На помощь махающим веревками скифам пришли Эвфилет и его прихвостни. Окружив Фриниха и его спутника, они поздравляли Фриниха, хвалили его за смелость, дерзость, ловкость и сноровку. Раздуваясь от гордости, Фриних зыркал по сторонам и говорил громко, чтобы все слышали.       — Я пять лет был у Алкивиада на побегушках, присматривал за его лошадьми и выполнял грязную работу. А ведь мой род не менее знатен, чем Алкмеониды. В том, что мы обеднели, нет нашей вины. Свидетель Феб, я долго терпел унижения от Алкивиада. Это я выбрал и купил для него коней, на которых он победил на этих Немейских играх! Я объезжал и тренировал их! А что делал он, кроме как пьянствовал и развратничал? Едва мы прибыли в Немеи, он уехал напиваться с аргосскими аристократами. Вернулся перед самым состязанием и заскочил в приготовленную мной упряжку. В его победе на Немейских играх нет его заслуги. Эта победа должна была принадлежать мне. Меня как победителя должен был встречать народ.       Эвфилет похлопал Фриниха по плечу. Свита Эвфилета забормотала одобрения. Народ вокруг шатался и разевал рты. Кто-то выкрикнул имя Алкивиада. Кто-то обозвал Фриниха предателем. Потом предателем и другом персов обозвали Алкивиада.       — Алкивиад обманул меня. Он обещал подарить мне колесницу, чтобы я мог самостоятельно выступить на играх в Немеях! За все пять лет, что я служу Алкивиаду, он мне ничего не дарил. И при этом я каждый день видел, как он всячески угождает персу: угощает вином, обхаживает его и задаривает. — Фриних повернулся к тем, кто чернил Алкивиада, и повысил голос: — Алкивиад думает только о своей личной выгоде и славе. А я думаю о пользе для Афин! Пока Алкивиад просчитывал, как выжать из перса больше выгоды для себя, я решил привести перса в Народное собрание, чтобы афинский народ придумал, как использовать его на благо Афин.       — Вон он! — косоглазый аристократ из свиты Эвфилета вытянул вперед руку с браслетами. — Вон Алкивиад! Давайте у него спросим, о чем он секретничал с персом, что скрывал, что замышлял и почему не привел перса на Пникс!       Эвфилет усмехнулся, похлопал по плечу косоглазого. Фриних, наоборот, спрятался за спинами скифов. Зеваки загалдели, раскраснелись, набросились на Алкивиада с вопросами:       — Ты дружил с персом? Перс жил у тебя в доме? Ты обманул Фриниха? Ты украл у Фриниха упряжку? — Люди путались в словах, теряли внимание и терпение, раздражались на стоящих рядом, угрожали персам и спартанцам. — Алкивиад, ты знал о смерти царя? Ты знал о том, что Писсуфн готовит восстание? Почему скрывал это от афинян?       Алкивиад запрыгнул на камень. Он был и так высок, теперь и вовсе возвышался над всеми, как обнаженный танцующий юноша во время праздника Диониса на телеге. Он похвалил Фриниха за службу и подготовку коней, чем вызвал недовольное бормотание Эвфилета и его свиты. Сам Фриних исчез, видно, не желал сталкиваться с Алкивиадом лицом к лицу. Впрочем, расхваливая заслуги Фриниха, Алкивиад не забыл упомянуть и свое участие в его судьбе. Дал работу, кормил и одевал, ссужал деньгами. Он не стал обвинять Фриниха в неблагодарности, лишь в недальновидности, ведь что значит одна персидская провинция Сарды, принадлежащая Писсуфну, для огромной персидской державы. Восстание в одной провинции для Персии — это все равно, что для Афин восстание одного-единственного дема или фратрии. Такое восстание легко подавить. Другое дело, если афинянам удастся перетянуть на свою сторону и подговорить к восстанию не только Писсуфна, но и других персидских сатрапов. Тогда у афинян будет больше шансов на успех. Больше золота. Больше союзников. Алкивиад улыбался загадочно, возбуждал толпу намеками и фантазиями, как опытный певец дифирамбов.       Аристофан ошибался. Постановщиком взбудоражившей Народное собрание сегодня пьесы был не Алкивиад, а Фриних. Он и украл у Алкивиада актеров и стихи.       — В своих мечтах Фриних, похоже, вообразил себя стратегом, который поведет афинян в Персию! Ты ведь встречался с ним на пирах? Замечал раньше за ним такие амбиции? — Гермипп пихнул Аристофана в бок локтем.       Впервые Аристофан подумал о том, что, возможно, их встреча с Гермиппом не была случайностью. Скорей всего, Гермипп искал общества Аристофана из-за его близости к Алкивиаду. Приглядывался к нему, надеясь использовать.       — Предлагаю заклад, — Гермипп вцепился в предплечье Аристофана. — Давай поспорим, кто из аристократов начнет первым перетягивать на себя персидское покрывало, выгораживать себя и своих предков, хвастаться своим влиянием на персов и осведомленностью об их делах. Угадаешь — я подарю тебе амфору хиосского вина. Угадаю я — амфора с тебя.       — Гиппоник, — принял вызов Аристофан.       — А у тебя есть ум. Не то чтобы я сомневался, но сам пойми, о тебе говорят много странного и непристойного. Но вот радость: все-таки думаешь ты не задницей, как утверждает Эвполид, а головой.       Гермипп быстро соображал и насмехался необидно. К чему бы он ни стремился, что бы ни задумал, лучшей компании для наслаждения персидской пьесой Аристофану не найти.

***

      Десять дней народ обсуждал персидские новости. Царь умер. Его наследники дерутся за престол. Сатрапы готовы распродать государство. Готовя почву для своего выступления перед Собранием, Гиппоник послал в народ заводил, которые утром и вечером твердили, что Каллий, отец Гиппоника, подписал с персами мирный договор после персидских войн, а потом часто ездил к царскому двору обновлять этот договор. В своих поездках в Персию Каллий заключил много ксенических связей, стал побратимом едва ли не каждого второго знатного персидского рода. Если кто и расскажет правду о персидских внутренних распрях, то только многочисленные ксены Гиппоника, с которыми он ведет переписку. И уж точно не Писсуфн, которому выгодно хитрить и лгать, чтобы заручиться поддержкой афинян.       Фриних тоже появлялся на агоре. Выступал перед молодежью на ступенях расписной стои. Говорил о злокозненных спартанцах, махая руками-лопатами около статуи Кибелы-Матери перед государственным афинским архивом. Эту статую грудастой щекастой фракийской богини, как Афину Парфенос из золота и слоновой кости и Афину Паладос, угрожающую с Акрополя копьем врагам Афин, создал Фидий. Двадцать или тридцать лет назад. Задолго до появления в Афинах фракийского праздника Бендидии, до основания Амфиполя, во времена, когда Перикл только набирал политическое влияние, а афиняне только начали мечтать о подчинении Фракии.       — Всем, кто сомневается, стоит ли афинянам заключать союз с Писсуфном и воевать с персами, стоит прочитать хранящиеся в государственном архиве письма персов к спартанцам! — твердил Фриних с таким же азартом и упрямством, с каким требовал на Пниксе выслушать перса. — Почитайте письма персидского сатрапа Фарнака к спартанцам! И вы убедитесь, что если афиняне не заручатся поддержкой персов, то персидскими деньгами воспользуются спартанцы!       Откуда всплыла информация о связях спартанцев с персидским сатрапом Фарнаком, Аристофан не уследил. Чьи информаторы ее запустили на народное обсуждение? Об этом Фарнаке говорили, что он друг спартанцев. Фарнак правил провинцией на Геллеспонте, граничащей с Фракией. Со времен персидских войн спартанцы ходили к персам по суше через Фракию и Геллеспонт, афиняне же поддерживали контакты с персами через море и карийские города: Самос, Митилену, Милет. Через Фракию и Геллеспонт направлялись в Персию спартанские послы, захваченные Фрасибулом или стоявшими над ним стратегами.       В ночь перед следующим Народным собранием случился звездопад. Многие афиняне до рассвета считали падающие в море звезды, а утром направились на Пникс. С восходом солнца ремесленники не стали открывать свои мастерские, а торговцы — раскладывать товар на прилавках. Прошел слух, что при договоре с персами рынки переполнят персидские товары по низким ценам. Потому в то утро ремесленники и торговцы были заинтересованы в политических спорах больше, чем в успешной торговле. Дельцы спорили не меньше политиков о плюсах и минусах нового военного похода в Персию. Война никогда не была препятствием для торговли. Даже во время персидских войн армия царя, встречая на марше торговцев из Эллады, направляющихся в Персию, не вредила им и после короткого допроса пропускала без препятствий.       Аристофан не удивился, когда Гермипп уселся рядом с ним на лавку. Болтал с актерами, подмигивал кифадерам, как и все, дожидаясь прихода пританов.       Жертвенные костры еще не погасли, как Гиппоник выбрался к алтарю. Сегодня он был бледен до синевы. Говоря, держался за сердце. Слово в слово повторил то, что распространяли его агенты на агоре. И про обширные и надежные связи своей семьи, и про сомнительность намерений и коварство Писсуфна. Зачем он прислал к афинянам своего незаконнорожденного сына? Не хотел ли он таким способом нанести афинянам оскорбление, выставить их на посмешище? Стоит ли верить человеку, который присылает на важные переговоры своего бастарда?       — А может, Писсуфн прислал своего незаконнорожденного сына, чтобы в Персии никто не заподозрил о его планах? Может, прислал незаконнорожденного, потому что у него много врагов? А среди его людей много шпионов? — оставаясь верным своей манере, Клеон говорил язвительно, двигался резко. Вокруг него на лавках сидели Фриних, Аморг и Фрасибул. У Аристофана не осталось сомнения, что они и есть ядро демократов, которое будет агитировать за вторжение в Персию. — На деле все проще. Мать Аморга родилась в Элладе и обучила сына говорить на языке эллинов.       В этот раз народ не бушевал. Теперь народ был подготовлен. За десять дней, прошедших между первым и вторым Собраниями, самые горячие спустили пыл на агоре в многочисленных спорах и драках. Городские болтуны сорвали голоса на попойках. Аристофан даже слышал пару пошлых песен, посвященных персидским внутренним делам. Убийствам, драмам и предательствам.       — Спасибо за подсказку, Клеон, — Гиппоник скупо кивнул Клеону, будто тот был его слугой и сменил грелку на ногах. — Так я и думал. Но на основе того, что Писсуфн взял в свой гарем эллинскую женщину, мы не можем судить об искренности его намерений. Наоборот, в прошлом Писсуфн не раз доказывал свою вражду Афинам. Задумайтесь, афиняне, стоит ли доверять такому человеку…       Народ взбрыкнул, прервал оратора. С галерки раздались стройные выкрики: Персия слаба, персы воюют между собой, это шанс для афинян раздуть в Персии распрю и нажиться на этом! Стройность и однообразие этих выкриков напоминали песни хора. Аристофан закрутил головой. Алкивиад сидел среди друзей-аристократов. Не брился так давно, что щетина превратилась в бороду. Курчавая и густая, она подчеркивала изгиб ярких алых губ. Издали казалось, что он их подкрашивает. Что там — Аристофану чудилось, что весь Пникс только и смотрит на эти губы. Капризные? Ироничные, подвижные и равнодушные. Способные своим изгибом передать сотни эмоций и настроений.       — Я согласен с тем, что Персия ослаблена и афиняне должны этим воспользоваться! — Гиппоник поднял руки и выдавил из себя улыбку, будто его порадовала прозорливость народа. Невольно Аристофан вспомнил слова из пьесы Софокла: «Политик и народ — как овцы и пастух. Пастух думает, что ведет овец, а на самом деле прислуживает им, заботясь о том, чтобы они вовремя ели, пили, отдыхали и спали». — Я не согласен с тем, что нам стоит ввязываться в военную авантюру. Новую и затратную.       — Богачи всегда думают только о своих деньгах, — пропели хором агенты Клеона.       — Граждане афиняне, я не узнаю вас, вы всегда славились своей рассудительностью. Неужели вы не видите, что те, кто громче всего орет за то, чтобы поддержать восстание Писсуфна и его притязания на трон, хотят за счет этого военного предприятия прославиться и разбогатеть? Разве не жажда славы и наживы движет Фринихом, который привел в Народное собрание Аморга? Разве не жажда наживы и славы движет Фрасибулом, который без всякой скромности присвоил себе заслуги афинских стратегов и послов, принизив своих командиров? Нет сомнения, такие люди думают прежде всего о себе, а не о благе государства. Им, а не вам, афиняне, выгоден военный поход. Им плевать на результат этого похода, едва поход начнется, едва они доплывут до Карии и Персии, они начнут грабить и брать взятки. Найдут сто способов разбогатеть. Я же происхожу из рода богатого, обещание быстрой наживы не затмевает мой разум, я думаю исключительно и только о пользе всех моих сограждан. Какую выгоду принесет этот поход нашему городу? Ослабит он его или укрепит? Что будет, если поход закончится неудачей? Что будет, если мы вложим деньги в приготовления и отправку кораблей и воинов, а персы выберут нового царя? Страшно подумать, чем тогда обернется для Афин и всей Эллады наше вмешательство. Вспомните, почему семьдесят лет назад многотысячное персидское войско пришло в Элладу?! Разве не потому, что афиняне решили помочь восставшим против персов ионийцам?       — Ионийцы такие же эллины, как и мы!       — Пусть персы только попробуют снова сунуться, мы снова их разобьем!       — Одумайтесь, о сограждане! В прошлый раз, когда афиняне неосмотрительно вздумали поддерживать восстание в персидской провинции, персы сожгли Афины! Эллины победили персов только потому, что афиняне и спартанцы действовали вместе. Неужели вы думаете, что сейчас, если персы двинутся на Элладу, спартанцы и афиняне смогут действовать сообща и противопоставить мидийским захватчикам общую армию? Смогут ли спартанцы и афиняне объединиться? Ни за что не поверю в это. Семь лет между афинянами и пелопоннесцами идет война. Я скорее поверю в то, что спартанцы, коринфяне и беотийцы встанут на сторону персов, чем объединятся с афинянами. Сможем ли тогда мы пережить нашествие персов? Нет, афиняне, мы снискали себе славу защитников Эллады, мы и дальше должны защищать ее. Благодаря договорам моего отца с царем ни один перс не смеет пересечь границу Эллады, проходящую по фракийской реке Стримон, ни один персидский и финикийский корабль не смеет плавать в Эгейском море. Это наше достижение. Наши предки проливали кровь и совершали подвиги, чтобы добиться этого. И мы обязаны сохранить достижения наших предков.       — Спартанцы пытались договориться с персами.       — Коринфяне пытаются договориться с персами.       — Верно! Потому перед лицом пелопоннесской угрозы афиняне не должны думать о новой военной операции в Персии, а только о том, как возобновить договор с царем и внести в него новые пункты. Ведь договор, который составил мой отец, договор, который мы заключили после персидских войн, изгнав персов из Эллады, не запрещал персам и спартанцам заключать союзы. Наша цель сейчас — обновить старый договор и подписать новый, запрещающий персам помогать спартанцам и коринфянам.       Гиппоник вытер пот со лба краем плаща.       — Я соврал бы, если бы сказал, что не предвидел распрей в Персии. Вы ведь знаете, мой отец связал себя ксеническими клятвами с персидским царем Артаксерксом.       — Артаксеркс подарил твоему отцу золото!       — Твой отец взял взятку у персидского царя!       — Персы всегда делают подарки послам эллинам.       — Да здравствует Фемистокл. Не было мужа в Афинах хитрее и бесстрашней. С сотней своих триер он потопил в заливе у Саламина тысячу персидских кораблей! Но даже великий Фемистокл продался за персидское золото! — пропел Эвполид, вскочив на лавку. Его приятели-актеры хлопали в ладоши и свистели, задавая ритм.       Аристофан ощутил укол тоски и зависть к их сплоченности.       — Да здравствует великий Павсаний. Строгий и благородный спартанский стратег Павсаний возглавил армию эллинов и выгнал персов из Эллады. Но даже бесстрашный и гордый Павсаний продался за жалование персидскому царю.       Аристофан закрутил головой, разглядывая выступающих в разных концах Пникса поэтов. Одних он знал, другие лица были новыми. Бойкие, дерзкие, они отбрыкивались от горожан, тянувших их за плащи, пытающихся усадить на место и заткнуть им рот. Среди них было так много безбородых, что Аристофан невольно представил себя на месте одного из них. Он привык плыть против течения, но еще никогда не выступал со своими стихами в Народном собрании. С другой стороны, он никогда не писал на заказ. А эти песни в Собрании наверняка щедро проплачены. Кто платит этим поэтам за стихи? Клеон? Гиппоник? Алкивиад? Филаиды? На самом деле, афиняне спорят не о том, поддержать восстание Писсуфна или нет, а о том, кто будет этим вмешательством заправлять. В Народном собрании разворачивается привычный для афинян агон. Одни политики пытаются обскакать других, выиграв для себя больше наживы и влияния.       — Моя семья связана ксеническими клятвами с царской семьей, — Гиппоник вздохнул так громко, что наверняка его хрипы услышала половина Пникса.       — И что толку от этих связей, если персидский царь умер, его законного сына убили и теперь его бастарды борются за престол? — бойко и звонко прокричали молодые батраки.       — Среди моих ксенов не только царская семья, но и все известные персидские аристократы и многие сатрапы. Они более надежный источник информации о персидских делах, чем Аморг — бастард Писсуфна, давнего врага афинян, — Гиппоник оперся на алтарь.       Заметив, что толпа заставила Гиппоника оправдываться, Клеон пошел в наступление.       — И кто эти персидские аристократы? Как давно ты с ними обменивался письмами?       — Знатные и богатые люди. — Гиппоник на миг прикрыл глаза, словно от усталости. А может, припоминал подготовленную заранее речь. — Мой отец Каллий ездил в Персию и завоевал любовь и уважение многих богатых и знатных людей.       — А также привез золото!       — Твое богатство — это золото персов! — толпа вцепилась в любимые слухи, как в кость.       — Афиняне судили Каллия за то, что он принял дары от персидского царя! Народ приговорил Каллия к штрафу в пятьдесят талантов. — Как обычно, разговоры о деньгах и взятках распалили народ. Молодые и старые балагуры на задних рядах обменялись ударами, старик скатился по ступеням прохода и застрял головой под лавкой.       — Благодаря моему отцу Каллию и его договору с персидским царем вот уже тридцать лет персидские корабли не заходят дальше реки Стримон и не заплывают в Эгейское море, — Гиппоник старался не отвлекаться от темы. — Мой отец не только подписал договор, но несколько раз ездил в Персию после подписания договора, чтобы обновить клятвы. Обновляя клятвы с персами, он брал с собой известных афинских аристократов.       Аристофан невольно кивнул вместе с остальными. До того, как Алкивиад добровольно и из корысти взял на себя заботы о его пьесе, его хорегом был Пириламп. Он разбогател на разведении и продаже павлинов. Привез их из Персии, куда ездил в свите Каллия. Кажется, этот Пириламп — родственник Крития. Аристофан посмотрел туда, где сидели Алкивиад и Критий и встретился взглядом с Алкивиадом. Ни один мускул не дрогнул на подвижном лице Алкивиада, лишь глаза, показалось, шире распахнулись. У Аристофана же от его прямого, открытого взгляда тело покрылось мурашками. Когда же он наконец перестанет реагировать на Алкивиада, как волк на луну? Аристофан постарался выдержать его взгляд, постарался не моргнуть, но, как назло, вонь окружающих тел и сильный порыв ветра свели все его усилия на нет и выжали из его глаз слезу. Аристофан поспешно отвернулся и приказал себе больше не смотреть в сторону Алкивиада.       — Моя семья всегда поддерживала переписку с персидскими аристократами и всегда была в курсе персидских новостей. Вспомните: когда афиняне решили поддержать восстание Инара в Египте против персов и потерпели поражение, мой отец Каллий позаботился о том, чтобы вызволить из персидского плена наших воинов. Для этого он сдружился и подписал ксенеские клятвы с Мегабизом, персидским аристократом, сатрапом и полководцем. Из расположения к моему отцу Мегабиз стал другом афинян. Из преданности моему отцу и дружбы с афинянами Мегабиз поднял восстание против персидского царя, когда тот захотел казнить плененных в Египте афинян.       Аристофан слушал, затаив дыхание, не понимая, что в этой истории правда, а что ложь. Действительно сатрап поднял восстание против царя из-за горстки пленных афинян? Легче было поверить, что этот Мегабиз разобиделся на царя из-за того, что тот ущемил его гордость. Такие обиды были обычным делом у эллинов.       — Ради моего отца персы оказали афинянам не одно благодеяние, в то время как Писсуфн раз за разом злоумышлял против Афин. — Закрепляя впечатление, произведенное на толпу рассказом о делах своего отца, Гиппоник указал пальцем на Аморга и презрительно скривился. — Важно также, что моя семья не только пользовалась уважением персов и принимала услуги от персов, но также сама оказывала персам услуги. По предложению моего отца афиняне поддержали восстание Мегабиза, а через несколько лет поддержали восстание его сына Зопира. Как вы сами видите, сограждане, мой отец не только связал персов и афинян договором, но и подкрепил эти связи делами. Что во много раз важнее и ценнее, чем пустые обещания Писсуфна, бывшего врага Афин. Дела моего отца дают мне право советовать афинянам не связываться с людьми сомнительными и лживыми, не раз нас предававшими и злоумышлявшими против нас. Если хотите преуспеть, полагайтесь на людей проверенных и близких к персидскому престолу. Я убежден, афиняне, нам не следует ввязываться в новую войну с персами, но стоит дождаться, когда новый персидский царь придет к власти, и отправить к нему послов, чтобы обновить с новым царем старый договор о дружбе и уговорить его подписать новый. И главным пунктом в новом договоре должен стать запрет персам вести переговоры со спартанцами, помогать им деньгами и кораблями.       Поэт рядом с Аристофаном хлопнул в ладоши. Аплодисменты раздались за спиной, слева и справа. Первые ряды аристократов выразили свое отношение к предложению Гиппоника сдержанными кивками.       — Мне кажется, Гиппоник, ты раздаешь слишком много обещаний, — Клеон встал и вздернул к небу руки, будто хотел поймать облака. — Ты так много и уверенно говоришь о новом договоре, будто можешь его заключить. Но что дает тебе право так думать? Что дает тебе право верить в свое влияние в Персии? Твой отец заключил ксению с персидским царем Артаксерксом и его семьей? Но Артаксеркс мертв, а его законный сын и наследник убит. С кем бы из персов ты ни обменивался сплетнями в письмах, власти и влияния у них не больше, чем у Писсуфна. А может, и меньше. Ведь Писсуфн приходится внуком царя Дария по боковой линии, и это, а также успехи, которых он добьется с помощью везения и афинян, может привлечь на его сторону других персидских аристократов.       — Так говорит Аморг, посол Писсуфна, стараясь выставить своего отца в выгодном свете. Однако Аморг забыл упомянуть, что у его отца и денег, и воинов меньше, чем у Оха, правителя Киликии и сына Артаксеркса от византийской наложницы. Да, происхождение Оха спорное, но его поддерживают самые могущественные люди в Персии.       — И откуда же такая информация?       — От человека, который долгие годы был советником царя Артаксеркса. Думаю, даже ты, далекий от персидских дел, слышал имя Артоксара.       — Евнух? Пафлагонец? — Клеон скинул плащ. Как заправский актер или первый заводила в шествии Диониса, он подергал себя за гениталии. — Евнух? Старик Гиппоник хочет, чтобы мы, афиняне, слушали евнуха-пафлагонца? Хочет навязать нам в друзья и союзники евнуха-пафлагонца?       Народ засмеялся. Довольный реакцией зрителей, Клеон перепрыгнул через лавки, выскочил к алтарю и пустился в пляс. Широко расставлял ноги и махал руками.       — Я слышал, евнухам отрезают яйца щипцами, как быкам. Я слышал, евнухи хранят свои яйца в баночках и забирают с собой в могилу.       Клеон был отличным актером. Скалился, кривлялся. Его мощное, грузное тело оказалось удивительно, впечатляюще, завораживающе пластичным. Аристофан невольно улыбнулся.       — Евнух! Пафлагонец! — надрывал глотку Клеон, побуждая толпу скандировать вместе с ним.       — Калека без яиц! Старик Гиппоник навязывает афинянам в друзья кастрата! И поддерживать он хочет сына наложницы! Сына персидской шлюхи. У Гиппоника в друзьях кастраты и шлюхи! Шлюхи и кастраты! Пафлагонец! Евнух! Пафлагонец!       Поэты рядом с Аристофаном стали отбивать ритм ногами и хлопками рук. Задние ряды Пникса пустились в пляс. Несколько человек запрыгали между рядами. От хохота и свиста заложило уши. Гиппоник крутил головой и раскрывал рот как голодный птенец, не веря, что его лишили права говорить, заткнули так грубо и унизительно. Убраться от алтаря Гиппонику помог его благочестивый нудный сын Гермократ.       В тот день Клеон так завел народ, что угомонить его и продолжить обсуждение не осталось шансов. Вот он, мой герой, подумал Аристофан, с восхищением глядя на носящегося между рядами Клеона. Евнух. Пафлагонец. Жеманный. Артистичный. Хитрый притворщик, который дурачит афинян. Дает им ложные советы и склоняет к войне. Берет взятки и душит города союзников. В набросках пьесы, над которой Аристофан работал, все было хорошо: и идея, и диалоги. Но этого недостаточно, чтобы покорить сердце народа. Ему не хватало яркого, безумного, узнаваемого персонажа. Ведь персонаж в пьесе — как запевала в хоре: должен своей красотой или уродством возбуждать зрителей. Теперь у Аристофана был Клеон. Незабываемый, неподражаемый, как и народная реакция на него. Аристофан сохранит в памяти каждый его жест и ужимку, переоденет актера в Клеона и превратит свою комедию в Народное собрание на пике возбуждения. Он получит еще больше внимания, чем Клеон сегодня. Использует его облик, заведет и разогреет народ его средствами и способами и заставит себя слушать. Говорить будет то, что считает важным и правильным. Аристофан рассмеялся, такой удачной казалась ему его задумка. Наконец-то он нашел выразительное средство, достойное своей идеи.       До темноты народ не расходился с Пникса. Допивали вино, доедали бобы и орехи, бросались смоквами и грушами. Выясняли отношения. Когда люди покатились с холма, кусты и камни стали для многих трибунами. Лавируя между разодетыми разгоряченными соотечественниками, Аристофан улавливал осколки разговоров и складывал в единую картину.       Вот Пириламп, разбогатевший на персидских павлинах. Сегодня он окружен той же свитой, с который год назад приходил разыгрывать хорега перед Аристофаном и Каллистратом. Как бы прошло выступление Аристофана на Ленеях, если бы Пириламп остался его хорегом? Сегодня Пириламп рассказывал любопытным о своих поездках в Персию.       — В молодости я был высок и красив. Персидские вельможи дарили мне подарки только за мою красоту и умение говорить.       — А не хотели ли персы тебя кастрировать? — из достававших насмешками Пирилампа Эвполид был самым шустрым острословом. Он тоже чувствовал, что тема евнухов охочему к сплетням влюбленному в пошлости афинскому народу западет в сердце надолго. Эвполид всегда был достойным соперником Аристофана. Единственным, кто мог состязаться с ним в умении угадывать, понимать и переносить на сцену настроения народа. Сегодня Аристофана не печалили ни ссора с Эвполидом, ни соперничество. Его окрыляло вдохновение, которое ему подарил Клеон.

***

      Брадобрей на агоре всем своим клиентам рассказывал историю о мудром Перикле. Во время своего правления Перикл регулярно отправлял послов в Персию и заботился о поддержании дружеских отношений с персами. Торговец амфорами поддакивал: Перикл был умен и хитер, он сделал Каллия и Пирилампа своими глазами и ушами в Персии. Через них поддерживал связь с персидскими аристократами и не позволял сатрапам снюхаться со спартанцами. Ювелир, целый день сверлящий дырки в яшме, добавил, что Перикл был хитер и насчет покорения Персии у него был такой же долговременный план, как насчет завоевания Италии и войны с пелопоннесцами. Перикл предусмотрел все. В Италии создал Фурии. В Персии поддержал восстание сатрапа Мегабиза и его сына Зопира. Если Перикл был таким умным, возмущался торговец овощами, так почему Афины сейчас страдают от войны? Перикл умер, а те, кто пришел после него, погубят Афины, продавец овец плевался и размахивал посохом. Агора переполнилась слухами: у каждого батрака, наемника, раба и скупщика завелось свое мнение. Мнения эти были кусучи, прыгучи и заразны, как блохи. Спаривались, размножались, умирали и рождались изо дня в день.       Осенью в моду вошло обвинять всех аристократов в связях с персами. На Элевсинском празднике не шибко талантливые поэты во всю разрабатывали тему персидско-афинских отношений. Во время плавания в Элевсин разбавили пошлые ямбы о современных политиках — ссорах Клеона, гулянках Алкивиада, нерешительности Никия, богатстве Гиппоника, фракийских и спартанских связях Филаидов — песнями об их предках. Во всем многосплетении слухов прослеживался общий мотив. Зазнавшиеся афинские аристократы в борьбе между собой за власть не гнушались искать помощи на стороне. Будь то спартанские воины или персидское золото. Послушать эти песни, так нанять спартанцев, залезть в сокровищницу персов было излюбленным агоном знаменитых аристократических афинских семей. Столпы Афин — Филаиды, Алкмеониды, Керики — богатели и побеждали за счет спартанских наемников и персидского золота.       Казалось, потерявшие свои поля афиняне находили утешение в сказках о персидском золоте. Наравне со сказками о персидском золоте поэты подбадривали народ гимнами о его власти, перечисляя аристократов, народным голосованием обреченных на остракизм-изгнание. Народу нравилось чувствовать себя вершителем судеб богачей. Поэты-неудачники искали народной любви, веселя демос мечтами о его могуществе и всевластии. Позволяя пьяному демосу почувствовать себя правителем и тираном.

***

      — Есть боги, есть люди, а есть Пифагор. Равный героям, посредник между богами и людьми. Проводник божественности, обладающий даром предвидения и знанием божественного.       Судьба очередной раз посмеялась над Аристофаном. Анит назначил ему хорегом Эпилика. Аристократ из рода Филаидов, двоюродный племянник Фукидида. Троюродный внук знаменитого Кимона. Обладатель красивого, закаленного кулачными боями тела. Знаток поэзии и эпиграмм. Начисто лишенный обаяния и чувства юмора Алкивиада. Аристофану и стыдно было от этого сравнения, и сладостно. Эпилик презирал народ и роскошь аристократов. Снискал себе славу ревностного последователя Пифагора. Во дворе своего дома создал пифагорейскую общину. Сплоченная кучка мужей делили между собой еду, посуду и одежду, отказываясь от личного имущества. Начинали дни с уединения, продолжали в тренировках, заканчивали застольными беседами-пирами, на которых выпивали не больше одной чаши вина. Желающих присоединиться к ним, подражая Пифагору, подвергали испытанию пятилетним молчанием. Того, кто не выдерживал такого издевательства, символически хоронили. От шлюх в Пирее Аристофан слышал, что среди этих фиктивных могилок есть камни с именами Алкивиада, Крития, Ферамена, Каллия, Эвфилета, почти всех молодых аристократов. Странно было бы, если бы в богатых изнеженных болтливых Афинах прижилось и распространилось учение Пифагора. Заложенная в его основу идея мирового господства лучших людей была близка афинянам, но аскетизм противоречил их натуре. В Афинах пифагорейцы выглядели чудаками. Насмехаться над ними было особым развлечением и упражнением для комиков и поэтов всех мастей.       — Приехав в Кротон, Пифагор завоевал уважение местных, предсказав рыбакам, сколько рыб они поймают в сети. А каким предсказанием поделишься ты, Эпилик? — бежали за Эпиликом писатели свадебных и похоронных песенок, когда он шел на репетицию.       — Эй, Эпилик, а правда, что ты веришь в переселение душ? — вились вокруг уличные мальчишки. — Смори, бездомная собака! В прошлой жизни она была твоим близким другом.       Анит подсунул Аристофану в хореги шута. Что может быть хуже шута, не осознающего, что он шут? Каждую репетицию Эпилик начинал с игры на флейте. Спокойной, усыпляющей музыки.       — Прислушайся к гармонии сфер и усмири свои низкие страсти, — вещал он в паузах. А его льстецы-молчуны кивали.       Больше всех подчиненным положением Аристофана у шута забавлялся Эвполид. Он то кусал на агоре:       — Ну, и как продвигается твоя пьеса? Научил тебя твой недопифагор видеть вещие сны? Или разговаривать с животными?       То устраивал с приятелями набеги на полуразрушенный дом, который Эпилик одолжил у родни какого-то изгнанника для репетиций.       — Как дела, Эпилик? Что ты совершил сегодня? — О некоторых пифагорейских обычаях Аристофан впервые узнал из насмешек Эвполида. Оказывается, последователю Пифагора каждый день полагалось спрашивать себя перед сном, что он сделал, что совершил, чего добился.       — Зачислил ли ты Аристофана в свою школу? Сумел ли убедить его своими чудесами? Причислил ли его к ближнему кругу математиков или внешнему кругу доверчивых остолопов, которых можно морочить аксумами? Огонь ножом не разгребать! — орал Эвполид, подпрыгивая. — Через весы не переступать! — раскидывал руки в стороны. — Сердце не есть! На хлебной мере не сидеть! Изображение бога в перстне не носить! Постель держать свернутой. Против солнца не мочиться! По нетореным тропам не ходить. На обрезки ногтей и волос не наступать и не мочиться. Нож держать острием от себя. Переходя границу, не оборачиваться. Ласточек под крышей не держать. Руку без разбора не подавать. Эй, Аристофан, а он вообще подает тебе руку? А его льстецы, прихвостни и нахлебники?       Эпилик принимал эти насмешки с гордо вздернутой головой. Сверкал красивыми большими глазами. Его приспешники скалились и за это получали от Эвполида новую порцию издевок.       — Почему у великих людей всегда такие жалкие подражатели? Пифагор одурачил весь Кротон и присвоил себе власть. Разослал своих агентов по всем городам Италии и заставил местных аристократов подчиниться себе. А что сделали вы? Чего добились? Есть среди вас олимпийские чемпионы, подобные Милону, борцу-пифагорейцу? Есть среди вас полководцы подобно тем, кто растоптал Сибарис по приказу Пифагора? Что вы глаза выпучили и зубы стиснули? Такое выражение лица больше подходит человеку в нужнике, чем во время беседы!       Эпилик навязал Аристофану своих музыкантов. Флейтистов с длинными бородами, всю жизнь певших дифирамбы. Даже Эврипид писал музыку задорнее и веселее, чем они. Ходили слухи, что великий поэт-трагик в этом году собирается поразить народ на Дионисии и попробовать себя в роли музыканта и автора сатирической шутовской драмы.       Если подобранные Эпиликом музыканты были одновременно смешны и унылы, то процедура его подбора актеров вытрепала Аристофану все нервы. С каждым, кого Аристофан приводил, Эпилик вел долгие беседы о предках, отношениях с родителями и обучении. От некоторых даже требовал привести знакомых или родню. Отвергал отличных кривляк, лучших танцоров, крикунов, импровизаторов, подражателей и мимов только за то, что они пьяницы, не с теми дружат, захаживают к гетерам и участвуют в пирах развратных богачей.       Время шло, деревья теряли листья, из-за штормов сначала военные корабли вытащили на берег, а потом и торговые — перевернули вверх дном. Эпилик так и не попросил Аристофана зачитать целиком его пьесу. Заставлял его и двух актеров, которых выбрал за примерное поведение, а по мнению Аристофана — за умение профессионально подлизываться и притворяться, с обеда до вечера слушать усыпляющие мелодии флейт. Сам Эпилик во время этого убогого музицирования шептался со своими приятелями о политике. Из этой болтовни Аристофан узнал, что сестра Эпилика была замужем за сыном Перикла Ксантиппом. Девица постоянно жаловалась брату и отцу на скупость новой семьи. Эпилик считал Перикла не только жадным, но и бессердечным нарушителем традиций. Где это видано, чтобы благородный человек выступал в суде против собственного сына? Ксантипп одолжил деньги, а когда пришел срок отдавать, Перикл наотрез отказался покрыть долг сына. Разве допустимо, чтобы благородный человек выставлял себя и свою семью на посмешище перед чернью? Как ни пытался Эпилик подать эту историю для своей паствы как поучительную, Аристофан не смог сдержать смеха.       — Нет лучше способа признаться в своей ничтожности и беспомощности, чем распускать сплетни о том, кто умнее, о том, кто смелее и во всем успешнее и лучше тебя. — Аристофан взмахнул руками и перевернул ведро с водой. За два месяца своей хорегии Эпилик ни разу не принес актерам, музыкантам и поэту вина. Поил, как ослов, водой. Не зажарил ни кусочка мяса, предлагал жевать во время репетиций морковь и сухофрукты. Последние не иначе как получал в подарок мешкам от фракийской родни. — Я не видел более глупого и ничтожного человека, чем ты, Эпилик. Прикрываясь пифагорейством, ты сыскал себе уважение у горстки богатых дураков и пытаешься из этих недалеких простаков сколотить гетерию. Тратишь свои дни на двадцать прихлебателей в надежде, что они поднимут за тебя руки на Народном собрании и помогут занять хоть какую-то должность!

***

      Чем хуже у Аристофана продвигались репетиции с Эпиликом, тем больше он завидовал другим поэтам. Собиравшиеся у Каллистрата старики-кифареды, актеры и писатели доносов и эпиграмм во всю нахваливали Агафона. Молодого начинающего трагика, которому покровительствовал сам Эврипид. Говорили, что мальчик был не только красив, но и талантлив, сладкоголос, начитан и умен, как сам Аполлон. Старики-поэты из друзей Каллистрата поражались, судачили и пугались его замысла. Мальчик Агафон, кроткий и скромный на пирах и в жизни, не ведал ограничений в своих творческих замыслах. Задумал реформировать трагедию и, вместо того чтобы следовать традиции и писать о мифических героях и известных событиях, задумал написать о страдании обычных людей на фоне известных событий. Да и название его новой трагедии больше подошло бы комедии. Цветок. Ни величия в нем нет, ни звенящих на всю Элладу имен. Какая дерзость! Какая самоуверенность. Народ не поймет. Где это видано, чтобы в трагедии действовали выдуманные персонажи, как в комедии.       На пирах Каллистрата Аристофан напивался до беспамятства и засыпал под ложем, на котором пировал. Когда зимой частой темой обсуждений стали разговоры о замыслах, амбициях и кажущейся наивности Агафона — фантазера, идеалиста, романтика и реформатора, Аристофан топил в вине зависть. Агафону покровительствует Эврипид. Ему сочиняет музыку Конн. Топил в вине восхищение. Идея Агафона прекрасна и свежа. Взять обычных людей и поместить их в трагедию, прогнать героев и заставить народ сочувствовать обычным людям. Возможно, если бы Аристофану пришла в голову эта идея раньше, он смог бы написать трагедию?       Сколько бы Аристофан ни выпил и как поздно бы ни уснул, деревенские привычки брали верх, и он просыпался до пения петухов. В период штормов рассветало поздно. С тяжелой головой Аристофан долго лежал в постели и пялился в темноту. Спросонья и с перепоя в шорохах, скрипах, свисте и вое окружающего мира ему мерещились странные вещи. Шаги Алкивиада, возвращающегося с пира. Его дыхание. Усмешки. Даже его запах.       В деревне Аристофана жил старик, который во время сражения у Саламина потерял руку, совсем как брат Эсхила. Однорукий старик говорил, что у него часто чешется и ноет локоть, которого больше нет. Аристофан надеялся, что, в отличие от этого калеки, он когда-нибудь выздоровеет и избавится от нежданных, непрошенных, похожих на вспышки молний в ночном небе воспоминаний об Алкивиаде.

***

      Вмешательство Филаидов в персидский вопрос было предсказуемо и ожидаемо. Гермипп и Аристофан, да и другие поэты-комики во главе с Эвполидом, пересекаясь в пирейских кабаках за кубком вина, делали ставки на то, кто именно из Филаидов выступит, начнет трясти перед народом своими персидскими связями и похваляться своим влиянием. Старший из сыновей Кимона, Лакедемон, слишком много пьет, двух слов связать не может. Фесал гневлив и пользуется в народе дурной славой самого несдержанного из аристократов — едва ему дорогу перейдет ремесленник или батрак, хватается за посох. Элей, третий сын Кимона, — блаженный, как младший брат Алкивиада. Вспоминая Алкивиада, Гермипп подмигивал Аристофану, правду говорят в народе: чем гениальнее одна ветвь древнего рода, тем безумнее другая. Боги любят равновесие: награждая гениальностью одного аристократа, превращают в идиота его сына или брата.       Из достойных ораторов в семье Филаидов остался только Фукидид, твердил Эвполид, и Аристофан с ним соглашался. Фукидид, ученик софиста Антифонта. Старика Антифонта из Ранмунта, который предпочитал писать защитные речи для судов и не лез выступать на Народных собраниях. Вот и поглядим, из чего сделан Фукидид, сын Олора. Чего в нем больше — осмотрительности его учителя или исконной спеси Филаидов.       Аристофан испытывал к Фукидиду симпатию. Этой осенью он не раз вспоминал, что Фукидид говорил летом на Бендидии Алкивиаду о внутренних смутах, раздирающих Элладу. О борьбе аристократов с демократами, которая становится все жестче и кровавей, делает людей порочнее и подлее, о том, как афиняне и спартанцы, разжигая огонь этой борьбы и используя ее в своих целях, портят нравы эллинов, поддерживают изгнанников и приводят к власти в соседних городах подлецов и негодяев, людей низких и жадных. О том, что, если Афины будут и дальше устраивать государственные перевороты в других полисах ради своих интересов, однажды эта порча коснется их самих и разрушит их.       Воспоминания о Фукидиде, Бендидиях неизбежно возвращали Аристофана к мыслям об Алкивиаде. Аристофан запомнил каждое слово Фукидида, а запомнил ли его Фукидид? Или для Фукидида он всего лишь безмолвный покорный прихлебатель и любовник Алкивиада? Не первый раз злость и гнев, замешанные на стыде и обиде, вдыхали в Аристофана силы, заставляли его больше работать. Писать ночами, проговаривать вслух свои диалоги. С момента, когда он впервые зачитал отрывок из своей пьесы Каллистрату, он переписал ее пять раз, выкинул большинство старых реплик и полностью перекроил характеры. Теперь его пьеса называлась «Вавилоняне». Афинские союзные города стали рабами. Командовал и ложью управлял ими Клеон, пафлагонец и евнух. Две или три сцены Аристофан считал гениальными. Но впервые в жизни ему не с кем было разделить свой творческий восторг. У него не было теперь ни актеров, ни хорега, ни музыкантов. Не было друга, хоть в половину такого сообразительного, как Эвполид. Даже его покровитель Каллистрат больше интересовался его отношениями с Алкивиадом, чем его стихами. Аристофан знал, из-за ссоры с Эпиликом он упустит возможность выступить на Ленеях. Если он хочет успеть поставить пьесу на Дионисии, ему придется снова льстить Каллистрату, подлизываться к нему, ложью и уговорами вытащить старика из его ленивого пьяного мирка. Выходит, за два года в Афинах Аристофан так ничего и не добился, ни на шаг не приблизился к самостоятельности, остался жалким юным прихлебателем. Его победа на прошлых Ленеях была миражом, его короткая слава — и та навсегда в сознании народа присыпана пошлыми шутками о его отношениях с Алкивиадом. Неужели, несмотря на все его старания, его запомнят только как любовника Алкивиада, мальчишку деревенского, который подставлялся блестящему Алкивиаду и за это Алкивиад купил ему победу на Ленеях?

***

      Аристофан догадался, что Фукидид, сын Олора, не полезет на трибуну к алтарю, когда увидел, как он садится на лавку рядом с Антифонтом из Ранмунта. Перебрав в голове всё, что знает о Фукидиде, Аристофан испытал уважение к его сдержанности. Фукидид хотел стать стратегом, хотел защитить Фракийские рудники от спартанцев; будучи прямым и честным человеком, он был чужд интригам и предпочел держаться в стороне от внутренней борьбы за власть и сферы влияния, все свои силы направил на стремление к военной славе и военным подвигам. И как бы Аристофан ни ненавидел стратегов и вояк, этот благородный выбор Фукидида в его глазах не могло очернить даже то, что добиваться поста стратега он будет с помощью махинаций Алкивиада. Пусть его дар манипулировать людьми послужит благородному человеку к пользе Афин.       Удивило Аристофана, что рядом с Антифонтом уселся Критий. Сколько Аристофан себя помнил, Критий всегда держался около Алкивиада. Должно быть, между ними случилась размолвка. На пирах, попойках, за закрытыми дверями были достигнуты какие-то соглашения. Кто-то вступил с кем-то в сговор. И Критий недоволен выбором Алкивиада? Невольно вспомнились слова Крития в доме Пулитиона: он дружит с пирейцами, всему виной Аспасия, она опутала его этими связями. Настанет ли день, когда Аристофан перестанет так много думать об Алкивиаде? Пытаться разгадать его намерения? Предугадать его поступки? Наверное, только в день смерти одного из них. Ведь пока афинянин жив, он неизбежно пытается реализовать себя в политике.       Фесал вышел к алтарю, едва было покончено с жертвами и клятвами. Заговорил резко, от восхвалений быстро перешел к обвинениям.       — Мой отец Кимон одержал много славных побед для Афин. Сделал много добрых дел для города. Если бы не подлость Перикла, не его жажда власти, злокозненность и хитрость, мой отец стал бы первым человеком в Афинах. Бесчестный Перикл очернил имя моего отца и изгнал его. Но даже Перикл, этот обманщик и клеветник, признавал военный талант Кимона. Когда для афинян настали трудные времена, когда их атаковали и спартанцы, и персы, Перикл заключил сделку с моим отцом, вернул его из изгнания и поручил ему военные походы. Это благодаря моему отцу была одержана окончательная победа над персами. Благодаря моему отцу подписан договор, запрещающий персам переходить реку Стримон и соваться в Элладу. Каллий из Керриков, которого так нахваливал недавно его сын Гиппоник, был всегда на побегушках у моего отца. Служил в его штабе, никогда ничем не отличился, кроме умения тратить деньги. После смерти моего отца Каллий занял его должность стратега и закончил начатые им переговоры с персами. Напуганные победами моего отца персы согласились на условия моего отца. Каллий из рода Кериков присвоил себе заслуги моего отца.       Гиппоник не пришел на Пникс из-за сердечной слабости. Некому было защитить имя и репутацию его отца. А народ, похоже, обладал короткой памятью.       — Афиняне, сограждане, этой осенью с этой трибуны говорилось много лживых слов. Но пора увидеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Договор Каллия — заслуга моего отца. Как и ксенические клятвы семьи Кериков — это повторения клятв Филаидов. Гиппоник пытался представить дело так, будто его семья единственная связана ксениями с персидскими царями. Но он лишь подражал моей семье. Аморг, сын Писсуфна, который выступал перед вами, приехал в Афины к своему ксену Феаку. А как семья Феака заключила ксению с персидским сатрапом? Только благодаря моему отцу, у которого отец Феака служил триерархом во время похода на Родос. Как видите, до сих пор вам морочили голову люди мелкие, незначительные, склонные присваивать себе чужие победы, выдающие чужие связи и заслуги за свои. Мой отец создал все эти связи и добился договоров, выгодных для афинян. Разве не сыщете вы больше уважения у персов и не приобретет ваше слово больше веса, не вызовет ваша миссия больше доверия у всех эллинов, если ее возглавит сын победителя персов?       Фесал позаботился подкупить половину певцов, актеров и танцоров в городе. Едва он закончил говорить, они повскакивали на ноги, начали прославлять Кимона, затанцевали между рядами, замахали лентами, раздали зрителям орешки и сухофрукты, совсем как в театре. Даже Аристофану один из них насыпал на голову изюм. Пока он вытаскивал липкие сухофрукты из волос, к алтарю вышел Клеон. Поворошил золу жертвенника, лизнул почерневший палец.       — Я сам большой поклонник Кимона Филаида, — Клеон приложил руку к сердцу. — Уверен, будь Кимон сейчас нашим стратегом, мы бы быстро превратили спартанцев в наших рабов.       Послышались смешки и довольное хрюканье.       — Но Кимон мертв, и из всех наших стратегов ни один не сравнится с ним. Меньше всех похожи на Кимона его дети!       — Не смей меня оскорблять, кожевник! — зарычал Фесал. Ему вторил хор актеров, затянувший повторно «Слава Кимону Филаиду — лучшему из афинских мужей».       — Ты назвал меня кожевником? — Клеон посмотрел на Фесала и обернулся к зрителям: — И правда, я кожевник! Мой отец не был стратегом. Не одержал военных побед. В наследство мне он оставил не военную славу, а мастерскую с двумя десятками рабов. Со временем я открыл еще одну мастерскую, потом еще одну, прикупил рабов, корабль и дома, которые сдаю в наем. Сейчас я управляю тремя сотнями рабов, у меня на побегушках сотня торговцев, сотня овцеводов поставляет мне кожу. А что сделал ты? На что способен ты, кроме как тратить деньги своей фракийской жены? Ты нахваливаешь связи своей семьи во Фракии и в Персии. Но что ты сделал, когда афиняне осаждали Потидею? Где были твои связи, почему ты не убедил своих фракийских друзей помочь афинянам в потидейской войне против Пердикки и коринфянина Аристея? Где были твои фракийские и персидские связи, когда сатрап Фарнак посылал посольства в Спарту? Если у тебя так много приятелей во Фракии и в Персии, как ты проглядел, что послы коринфян ходят через Фракию к персам? Не твои ли друзья кормили персов, направляющихся в Спарту? Не твои ли друзья передавали спартанцам персидские письма?       — Никогда никто не обвинит Филаидов в предательстве и сделках с персами.       — Тогда остается обвинить Филаидов в глупости и лени? — пропел Клеон, вызывая волну смеха у задних рядов. — Или трусости?       — Я подам на тебя в суд.       — Зачем тянуть?! Ты хотел, чтобы народ знал о реальном положении дел, оценил, кто обладает большим влиянием на персов. Так давай прочитаем перед народом письма, которыми обменивались спартанцы и персы через твоих ксенов! И ты был слишком глуп, ленив и труслив, чтобы узнать, чем занимаются твои ксены!       Аристофану оставалось только удивляться, как, жонглируя личными нападками и преувеличениями, Клеон заткнул Фесала и замкнул на себя внимание народа. Если бы ему действительно было в чем обвинить Фесала, если бы у него были доказательства против Фесала и его семьи, Клеон бы давно засудил их за государственную измену, изгнал и отобрал имущество. Фесала ждала бы участь Демократа, чьи ксены на Керкире отвернулись от Афин. Деньги Фесала пополнили бы афинскую казну. А так Клеон всего лишь подорвал доверие к знатной, заслуженной семье. Поставил их на место и пошел дальше. К своей цели. Велел принести письма персов к спартанцам.       Фрасибул ни за что не успел бы сбегать в афинский архив на агоре и вернуться на Пникс, пока Фесал возвращался на место, качал головой и жаловался друзьям. Пока его актеры скандировали «Слава Кимону» и препирались с обступившими их батраками, ремесленниками и крестьянами.       Нет, Клеон подумал о письмах заранее. Подготовился. Пригласил Фрасибула, чтобы подчеркнуть не на словах, а делом его заслугу в захвате послов. Попросил Алкивиада прочитать и перевести письма.       — Он говорит по-персидски, — зашептались рядом с Аристофаном.       — Перикл приставил к нему раба-перса.       — Эй, Алкивиад, посмотри на меня!       — Ура победителю Немейский конных состязаний!       — Ура победителю Бендидий!       — Алкивиад!       Народ любил его. Или любил жертвоприношения и пиры, которые он устраивал, щедро угощая всех желающих?       Дни стали короче. Солнца — меньше. Волосы и борода Алкивиада потемнели. Белые одежды подчеркнули румянец на высоких скулах. Принимая папирус из рук Фрасибула, он встретился с ним взглядом. Стоя рядом, они были одного роста. На лицах обоих ни тени улыбки, одинаковая серьезность и сосредоточенность. Фрасибул съездит в Орхомен и отвезет письма Птоиодора, сказал Алкивиад на пиру в честь праздника Анфестерий. Он пьет из одного кубка с Фрасибулом и каждым демократом в Пирее, фыркнул Критий на пиру у Пулитиона. Они служили вместе под Потидеей, пронеслось вспышкой в голове Аристофана. Вот что их сблизило. Теперь Аристофан верил словам Фрасибула, что он задержал коринфских и спартанских послов в Персию. Аристофан готов был поклясться, что Алкивиад тоже не сидел смирно два года под стенами осажденного города. А Сократ? Может, поэтому Алкивиада не пугало, что приступ неподвижности нападет на Сократа во время боя, потому что они вовсе не сражаться приехали под Потидею, а шпионить? Вспомнились холодные и счастливые дни в Алопеке, вонь конюшен и признание Алкивиада, что Пердикка Македонский подарил ему коней.       Когда Алкивиад произносил персидские слова, его глубокий низкий голос звучал необычно. Непривычно и ново. Как и все на Пниксе, Аристофан был заворожен и очарован им.       — Слышали, афиняне, персидский сатрап Фарнак спрашивает спартанцев, как им помочь? — Клеон вышел вперед, загородил собой Алкивиада и Фрасибула. — Предлагает содержать их войско! Предлагает корабли! Многие из вас сидели здесь, на Пниксе, когда эти письма зачитывали пять лет назад и судили послов. Но я решил вам напомнить. Тем, кто слышал, и тем, кто не мог услышать, потому что во время оглашения писем защищал наше государство в Аттике или за морем. Теперь, напомнив вам суть спартанских и персидских отношений, я предлагаю вам подумать о том, что случится, если персы дадут спартанцам корабли, научат их править кораблями и сражаться на море? Достаточно ли защищен Пирей? Что мы будем делать, если спартанцы не только окружат Афины с суши, но и приведут сотню, две сотни, три сотни кораблей к гавани Пирея? Как долго мы сможем продержаться, лишенные не только наших полей и виноградников, но самого главного — возможности получать зерно по морю?       Народ загудел. Клеон играл на народных страхах, напомнил о недавно пережитых лишениях, даже Аристофан содрогнулся.       — Если это случится, нам, афинянам, придется горько пожалеть о наших сегодняшних спорах. О нашей нерешительности и ссорах. О том, что мы сейчас слушаем богачей, которые жалеют своих денег на военный поход. Слушаем аристократов, которые просят нас подождать. Хотя на самом деле единственное, чего мы дождемся, если будем медлить, это того, что персы объединяться со спартанцами против нас. Вот реальная угроза. Вот против чего мы должны направить все свои силы и мысли. Использовать любую возможность ослабить Персию и помешать ее сношениям со спартанцами. Восстание Писсуфна и смерть царя дарят нам такую возможность. Смогут ли спартанцы вести переговоры с персами, если у них в стране бушует смута? Станут ли персы раздавать деньги и корабли спартанцам, если у них в стране восстание?       — Не станут! Персам будет не до спартанцев! Не до чужих жалоб и просьб. — Одиночные выкрики быстро превратились в вой и охватили Пникс. Люди вскакивали и раскачивались из стороны в сторону.       Пританы нахмурились. Архонт Анит поднялся, хотя успокаивать народ на Народном собрании было всегда делом дежурных пританов. Поднялся, ударил медным кубком о медный кувшин. Звон раздался такой, будто ударили копьем по мечу.       — Я согласен с Клеоном, афиняне должны воспользоваться смутой. Но считаю, что мы должны хорошо продумать наши действия. И прежде всего подумать, кому доверять, а кому нет. Со всеми нами случалось довериться не тем людям. Все мы встречали в жизни обманщиков. Знаем, как складно и красиво они всегда говорят. Я назову мудрыми и предусмотрительными тех из афинян, кто сомневался, можно ли верить Аморгу, сыну Писсуфна, сатрапа, который много раз выступал против Афин. Теперь я хочу спросить вас, можно ли верить Алкивиаду. Вы все раздосадованы и разгневаны содержанием персидских писем к спартанцам и не обращаете внимания на того, кто их вам прочел. Алкивиад не достиг тридцати лет и по традиции не имеет права выступать на Собрании. Прежде чем позволить ему говорить, не стоило ли спросить его, как и когда он выучил персидский язык? И зачем?       — Кто выучил Алкивиада персидскому языку? — послышалось со всех сторон.       — Зачем учить персидский язык, если ты не торговец? Если афиняне ненавидят персов? Если Фемистокла изгнали за то, что он учил персидский язык? — раскричался Анит.       — В этом нет никакой тайны, — Алкивиад вышел вперед и замер в трех шагах от трибуны, за которой сидели пританы, над которой нависал Анит. — Будучи моим опекуном, Перикл пожелал обучить меня персидскому и приставил ко мне раба-перса. Ты сам его видел, Анит.       — Почему Перикл обучал персидскому языку тебя, но не стал обучать персидскому своих родных сыновей, Ксантиппа и Парала? — Анит подался вперед, уперся руками в трибуну, будто хотел прыгнуть на Алкивиада.       — Может, потому что у его сыновей не было способностей?       — Или потому, что Перикл хотел использовать тебя так, как не смел использовать своих сыновей? — прорычал Анит.       — Перикл был моим опекуном. Я обязан ему всеми моими знаниями и победами.       — Как звали раба, которого приставил к тебе Перикл?       — Ты сам это прекрасно знаешь, Анит. Его звали Зопир, — Алкивиад высоко поднял голову.       — Не так же звали сына Мегабиза, жившего в Афинах? Друга Геродота? Не Зопиром ли звали сына Мегабиза? Не Зопира ли Перикл взял в свой поход на Кавн в надежде, что жители Кавна, увидев знатного перса, откроют ворота афинянам?       Народ поднял крик, роптал сильнее, чем во время обсуждений позволить ли Аморгу говорить.       — Что Перикл пообещал Зопиру взамен на его службу? Деньги? Все знают, что Перикл был скуп. Зачем сыну Мегабиза, персидского сатрапа, притворяться рабом мальчишки? Пусть этот мальчишка и знатен. Пусть он воспитанник первого гражданина Афин? Может… — Анит криво усмехнулся и покачал головой. Аристофан удивился, как ему удается перекричать возбужденную толпу. Или толпа затихала, едва он начинал говорить? Затихала, как голодная собака, когда перед ее носом размахивают куском мяса. Только перед толпой Анит сейчас размахивал грязной сплетней. — А может, не о чем тут гадать, если вспомнить, как красив был этот мальчик? Вспомнить, что ни один мужчина не мог остаться равнодушным, глядя на юного воспитанника Перикла. Если вспомнить, что любой мужчина загорался желанием, глядя, как обнаженный воспитанник Перикла бегает, бросает копье или борется с другими мальчиками в Ликее? Нечего гадать. Если вспомнить не только о красоте этого мальчика, но и о страсти персов к мальчикам? Вспомнить о персидской избалованности и развратности и о том, что они привыкли делать с красивыми мальчиками? Возможно, все это еще проще понять, если вспомнить, что и сам мальчик был падок на мужские ласки?       Алкивиад рассмеялся. Громко, звонко и зло.       — Мой раб Зопир был стариком, у которого не стояло! Каждого второго перса в Афинах зовут Зопир. Если бы ты лучше слушал Геродота, Анит, ты бы знал почему! Помнил бы, что мы, эллины, с трудом выговариваем персидские имена. Зопир — Живой огонь — это эллинское имя, многие персы берут его, переселяясь к эллинам.       Даже Аристофан понял и почувствовал, насколько ответ Алкивиада неудачен. Слишком длинный, слишком сложный для возбужденной сплетней толпы. Слишком подробный. Люди его не дослушали, припомнили поход Перикла против ионийского города. Поход с Зопиром, сыном Мегабиза, поддержку восстания Мегабиза, сношения с персами, красоту Алкивиада, его детские выходки, его юношескую развратность, повторили даже гадости, которые пишут о нем до сих пор на стенах.       — Задумайтесь, о афиняне, кому вы хотите поверить! — Анит поднял вверх руки, успокаивая толпу и обещая новые сплетни. — Кому вы позволяете морочить себе голову? Развратному мальчишке? Мальчишке, который еще не дорос выступать перед народом. Мальчишке, который с детства говорит по-персидски. Мальчишке, который полгода выпивал на пирах с Аморгом и ничего вам не говорил. Откуда вам знать, о чем он договорился с Аморгом? К каким соглашениям пришел? Откуда вам знать, с кем еще из персов он вступал в отношения? С кем еще обменивается письмами? Разве, прежде чем верить ему, не стоит выяснить, какие отношения и дела связывают его и его родню с персами и ионийцами? Спросите его, разве его дядя Аксиох не владеет домами в Абидосе? Все знают, что аристократы Абидоса прочно связаны с лидийскими персами торговыми, дружескими и родственными связями, женятся на персидских женщинах чаще, чем на эллинских. Дядя Алкивиада Аксиох полгода живет в Абидосе, полгода в Афинах. С кем он ведет дела? Спросите об этом Алкивиада! Он ведь ездил с Аксиохом в Абидос! Три месяца пропадал в Абидосе! А может, он посетил не только Абидос? Наверняка он заглянул в Милет и отвез подарки родне Аспасии! Все знают, он поддерживает со шлюхой Перикла добрые отношения! Все знают, ее дядя женат на дочери аристократа из Сард! Может, Алкивиад и на Самосе побывал? Там осталось много сторонников персов, которые только и ждут, когда афиняне ослабнут и они смогут ударить нам в спину. Может, Алкивиад и в Сардах гостил? Мы не знаем, какие личные клятвы и обещания он приносил! Не знаем, какие подарки от персов получал!       На этот раз Алкивиад, как актер на сцене, думал только о том, как удовлетворить, развлечь народ и завоевать его симпатию.       — Как же так, Анит? Ты кажешься таким осведомленным, таким мудрым, а не слышал об абидосской красавице-гетере Медонтиде. Она известна своей красотой гораздо больше, чем я! О ее красоте пели песни в Пирее и Олимпии, ее красоту прославляют поэты в Коринфе. Лучший в Ионии живописец написал с Медонтиды изображение Артемиды!       Народ охнул и захихикал. Какое святотатство, какое дерзкое, возбуждающее и сладострастное нарушение запрета — представить смертную в образе богини. Слух, способный вскружить головы и захватить внимание шести тысяч мужчин, собравшихся на Пниксе выпить вина и обсудить государственные дела.       — А может, ты, Анит, интересуешься только красивыми мальчиками и совсем ничего не понимаешь в женской красоте? — Алкивиад упер кулаки в пояс. Мужики рядом с Аристофаном тоже подбоченились и расправили плечи. Они точно знали, были убеждены, что настоящий мужчина одинаково чувствителен к красоте девочек и мальчиков. — Меня же никто не упрекнет в том, что я не ценю женскую красоту. Услышав о прекрасной Медонтиде, я потерял сон, покой и рассудительность. Влюбился в слухи. В мечты. Я воспылал к Медонтиде такой страстью, что упросил своего дядю Аксиоха взять меня с собой в Абидос. Мне казалось, я умру, если не овладею красавицей.       — И что, слухи не обманули? Она и правда была так прекрасна? Стоила потраченных на путешествие денег и времени?       — О да, — Алкивиад загадочно улыбнулся и прикрыл глаза. — Ее тело, слова и ласки привели меня в такой восторг, что я даже подрался из-за нее со своим родным дядей.       — У-у-у-у, о-хо-хо-хо, ай-ай-ай, — закудахтали мужи на Пниксе, как пьяные гребцы.       — Мы оба так ее желали, что совсем потеряли голову и едва не поубивали друг друга. Я не стоял бы сейчас перед вами, не победил бы на Немейских играх со своей колесницей, если бы меня и, конечно, моего дядю Аксиоха не спасла мудрость гетеры Медонтиды… — Алкивиад понизил голос, замер на полуслове, полужесте, привстал на носки, как актер перед кульминацией. Ни дать ни взять священнослужитель публичного представления. Аристофан подумал, что совершил ошибку, слишком много думал о том, как завоевать его сердце и сблизиться с ним, тогда как мечтать стоило о другом: о том, как заполучить его актером в свою пьесу. — Она предложила нам спать с ней по очереди. Спасла от убийства и осчастливила.       Мужи на Пниксе засвистели. Если что и могло вызвать согласие между юношами и стариками, то это пошлая сказочка о прекрасной развратнице.       Граждан потянуло на хвастовство, воспоминания и споры. В тот день Пникс не смог вернуться к обсуждению государственных вопросов. Аристофан был уверен, что после сцены, которую разыграл для народа Алкивиад, никто не вспомнит об обвинениях Анита. Глупых. Лживых?       Настроенные игриво после откровений Алкивиада захмелевшие мужи, допившие вино и съевшие закуски, которые принесли с собой, начали вслух договариваться, как проведут вечер.       Актеры и поэты по пути с Пникса запели о красавицах. Больше всего слушателей собрал Кратин, который сумел вспомнить и восстановить песни об абидосской гетере Медонтиде, присыпал их выдуманными подробностями, вызвал аплодисменты и заслужил приглашение на пир сразу от трех компаний.       Сворачивая к агоре, Аристофан столкнулся с Эвполидом. Бывший друг едва его заметил, он пробивался через толпу к Аниту, окруженному плотным кольцом прихлебателей, пирейских ремесленников, торговцев и попрошаек.       — Эй, Анит! — закричал Эвполид, подпрыгивая за спинами свиты архонта-басилевса. — Прекрасную речь ты сегодня произнес! Неповторимую! Смелую!       Льстецы Анита принялись кивать, разевая рты, когда Эвполид припечатал:       — Не каждый обиженный любовник наберется наглости как ты излить душу перед Народным собранием!       Поэты рядом с Аристофаном заулюлюкали. Мужи слева и справа остановились и прислушались. На их лицах и в позах появилось напряжение, обозначились зачатки эмоций, как бывает, когда люди не знают, чего ожидать — смеха или драки.       — Что же ты не спросил, в каких позах и сколько раз Алкивиад вставлял абидосской гетере? — наслаждаясь вниманием, Эвполид закрутился на месте.       Широколобый карлик из свиты Анита замахал посохом, но привычный к базарным потасовкам Эвполид легко ушел в сторону.       — Никак не можешь простить Алкивиаду, что он тебя бросил? — Эвполид одарил Аристофана насмешливым взглядом.       — Так что у вас произошло, Анит, с Алкивиадом? — закричал флейтист из друзей Эвполида. — Правду говорят, что он бросил тебя ради Демократа?       — Или Сократа? — подхватил Амипсий.       — Или тебе не дают покоя десятки других его любовников? — пробасил кифадер.       — А к женщинам ты Алкивиада тоже ревнуешь?       — Правда, что это ты донес на Алкивиада архонту, когда он сбежал с Демократом?       — Не стерпел мысли, что они вдали от Афин играют в «наполни кувшин и растяни кентавра»?       Замолкал один шутник, подхватывал другой. Голоса низкие и глухие чередовались с высокими и писклявыми.       Анит сплюнул, хотел уйти, но путь ему преградили его льстецы, сбившиеся в стадо, как бараны, не понимающие, чего желает их пастух. Двое потрясали кулаками на поэтов, толстяк каркал, как ворона, оскорбления. Когда Анит гневными взглядами, жестами и пинками угомонил свою свору, уйти им не дали столпившиеся вокруг зеваки. Показывали пальцами и скалились. Вспоминали сплетни и на ходу придумывали новые.       Алкивиаду тоже досталось от возбужденного народа:       — Он знает персидский язык! — хватали его за плащ батраки.       — Он ездил на Олимпиаду и выпивал со спартанцами! — кривились старики.       — Друг персов! — свистели ремесленники.       — Ксен спартанцев! — кудахтали гадатели.       — Предатель! — нищий бросил в Алкивиада ком земли.       У кабаков агоры и под факелами старики вспомнили свои подвиги в войне с персами.       — Мы сражались, защищали свою землю. Теряли друзей, отцов и братьев. Терпели лишения ради славы Афин не для того, чтобы молодые афиняне носили длинные плащи, как персы!       — Учили персидский!       — Пили и предавались разврату, как персы!       — С мужчинами и с женщинами!       — Сколько бед Афины натерпелись от войн, раздоров между аристократами! Алкивиад молод! Но уже видно, что он хочет стать самым лучшим среди афинян! — старик в обносках без плаща хлопнул кривым посохом Алкивиада по плечу. — Много зла ты принесешь Афинам!       Интерес легкомысленной толпы привлекла новая ссора. Несколько пирейских гребцов пристали к Фесалу Филаиду.       — Спартанцы, сухопутные крысы, боятся моря, не умеют плавать и ходят к персам в гости через Фракию. Под носом у Филаидов, которые ездят выпить с фракийским царем Ситалком.       — А может, персы и тебе денег дали, чтобы ты не мешал им сделки со спартанцами заключать.       Один из приспешников Фесала ткнул факелом в толпу, отгоняя самых настырных, наглых и надоедливых.       Народ потерял интерес к Фесалу, завидев Никия.       Аристофана толкнули в спину, едва не опрокинули.       Старики в белых балахонах бросились выяснять, что думает о персидских делах Никий.       — Нельзя решать сгоряча, — лицо Никия посерело, голос скрипел как несмазанные ворота. — Необходимо посоветоваться с богами. Сегодня всю ночь я буду приносить жертвы и ждать благих предзнаменований.       — По чьим внутренностям собираешься гадать? — толстяк в коротком хитоне потянул к Никию руки. — Если по внутренностям быка и барана, пригласи меня разделить с тобой жертвенное мясо.       — Да, Никий, такой важный вопрос требует больших жертв. Пять овец!       — Десять баранов!       — Мы пойдем с тобой!       — Хотим узнать волю богов.       — Отведать мяса жертвенных животных.       — Я угощу всех, кто уместится у меня во дворе, — пробасил Никий, завоевывая среди черни и попрошаек сторонников.