Неистовство влюбленных

      — Вы слышали, Клеон объявил амнистию? Разрешил вернуться в город изгнанникам. Лишенным имущества, обвиненным в государственной измене, дружбе с персами, коринфянами, керкирянами, спартанцам, — шумел, икал, кашлял и отрыгивал народ в конюшне Морихея.       Гребцы, наемники, богатая молодежь между драками петухов повышали ставки и обсуждали политику.       — Помиловал Демократа, чьи ксены на Керкире сначала помогали афинянам, потом предали их!       Раскрасневшиеся, охваченные азартом мужи перекрикивали друг друга и двух глупых поэтов, воспевавших петушиные бои. Птицы с медными кольцами, смазанными маслом перьями проливали кровь на арене, огороженной рыбацкой сетью.       — Клеон помиловал старого физика Архелая, приятеля Мелеса, поднявшего восстание на Самосе! — лысый старик щелкнул пальцами, увешенными золотыми кольцами.       — Не может быть!       — Разве не из-за Архелая затянулась Самосская война? — приятель лысого принес вина, расталкивая людей у сетки своим животом.       — Архелай-физик был информатором Перикла и наврал Периклу, что на помощь Самосу идут финикийские корабли!       Атакующий петух истошно заорал и замахал крыльями. Перья полетели в лица зрителей. Конюшни потонули в восторженных криках и вздохах любителей кровавых агонов-состязаний.       — Не Клеон ли подал на него в суд?       — А теперь сам же помиловал?       — Не верю!       — Петух с выкрашенным в золото гребнем победил!       — Я знал! Я знал! Я поставил на него драхму!       — Теперь ты угощаешь!       — Я знал, в Афинах мне улыбнется удача!       — Я видел вещий сон, Феб Аполлон обещал мне победу!       — И выглядела твоя победа как золотой петушок!       Смех, крики, перевернутые кубки, запачканные плащи и хитоны, визжащие танцовщицы и скифы, разнимающие дерущихся.       — И где же был Архелай все это время? Где проводил изгнание?       — У Писсуфна при дворе. Где же еще?       — Не мог Клеон его помиловать.       — Помиловал! Всех. Ты же знаешь наши обычаи.       Обычай и правда существовал. Сменяя друг друга у власти, политические группировки объявляли амнистию.       — Клеон обвинил Архелая и сам вернул его. Совсем как Перикл, сам обвинил в измене Кимона и сам вернул его.       — Перикл заключил с Кимоном сделку, а потом вернул его.       — Какую же сделку заключил Клеон с Архелаем-физиком?       — Понятно какую! Архелай ведь жил при дворе Писсуфна все эти годы! А Клеон готовится поддержать восстание Писсуфна!       Многопонимающие кивки, сморкание и сплевывания.       — Клеон заманивает в Афины Архелая и возвращает ему конфискованное в казну имущество, потому что Архелай — друг Писсуфна. Клеон надеется через Архелая выведать намерения Писсуфна!       Играли и пели в тот день у Морихея братья-кифадеры Арифрад и Аригнот. За восемь месяцев, прошедших после ленейского праздника, когда их наградили венками вместе с Алкивиадом и Аристофаном, они не теряли времени. Разбогатели, играя на частных пирах, приоделись в пурпур и заказали в Милете кифары, инкрустированные сапфирами и рубинами. С Аристофаном держались едва ли не покровительственно. Поставили ему выпивку и посетовали на его проклятие.       — Что за проклятие?       — Алкмеонид, — захихикали братья. — Амипсий сказал…       — Эвполид сказал…       — Я играл на пиру у Каллия и слышал… — Аригнот наморщил нос.       — О том же болтали кухарки-рабыни на пиру у Эвфилета. — подмигнул Арифрад.       Они как будто состязались: толкались, перебивали, никак не в силах разродиться информацией.       — И о чем же все болтают? — Аристофан отвесил Аригноту подзатыльник, его брату наступил на ногу. Рядом взвыли два бородача-здоровяка, восхищаясь победой очередного петуха.       — О том, что Алкивиад поклялся, что больше ты никогда в Афинах не одержишь ни одной победы!       — Ни на эти Ленеях, ни на Дионисиях. Ни как поэт, ни как писатель дифирамбов. И даже если в хоре петь захочешь, твоя фила проиграет! Знатным людям Алкивиад запретил приглашать тебя на пиры, чтобы ты умер в нищете и всеми забытый!       — Ни один актер и музыкант не станет теперь с тобой связываться.       Еще один петух расплескал свою кровь на арене. Кифадеры бросились воспевать его героическую гибель, храбрость и тактику боя, венки, которые выиграл и которые мог выиграть этот пернатый любимец богов.       — Тем хуже для актеров и музыкантов, — усмехнулся Аристофан. — Для хорошей пьесы достаточно трех актеров. Толпа хоревтов, пляшущих и завывающих у алтаря, только отвлекает зрителя и нарушает композицию.       — Пьеса без хора? Ха! — Аригнот выплюнул косточку от сливы куда-то за плечо Аристофана. — Такого не бывает.       — Если бы ты меньше пил, реже пресмыкался перед богачами и больше думал, ты и сам бы заметил, что хор мешает драматизму действия. Если бы ты меньше пел дурные дифирамбы петухам, ты не забыл бы историю театра. А появился он, когда из хора орущих и пляшущих пьяниц и красавцев отделился запевала. Эсхил создал трагедию, выбрав из хора самого крикливого и задорного хоревта и превратив его в актера. Если бы ты меньше сидел в притонах и больше читал, ты заметил бы, что ранние пьесы Эсхила с одним актером нудноваты. И только когда Софокл ввел на сцену второго актера, в театральном действии появилось настоящее напряжение, за которое мы любим театр. Споры, угрозы, клятвы в верности, предательства и словесные состязания! Если бы ты меньше повторял сплетни и больше думал, ты бы увидел так же ясно, как я, что в будущем хор прогонят с орхестры, останутся только актеры.       Аристофан разгорячился, идея полностью его захватила. Он может стать первым. Изменит театр навсегда. Пройдет по пути реформаторов Эсхила и Софокла и шагнет дальше. Его имя прославится на всю Элладу. Его слова, речитативы, конфликты и диалоги без песен хора засияют еще ярче. Ему не нужен хорег и хор. У него уже есть прекрасный актер. Каллистрат хоть и старик, а голос его до сих пор звучит мощно.       Получив бессчетное количество раз локтями под ребра, едва не потеряв сапог и плащ в давке, Аристофан выбрался на свежий воздух. Изо рта выпивающих, мочащихся и тискающих танцовщиц во дворе мужей шел пар. За воротами размахивали факелами спешащие в развратные дома компании. В особняке напротив принимали иностранцев: крикливых и шумных, распевавших песни на варварском языке.       В кабаке поблизости государственного портика с зерном было не протолкнуться. Посетитель с серьгой в форме лошади обвинял хозяина в том, что вместо хиосского вина ему подсунули вино из Сицилии.       — Я видел Архелая-физика. Он стал еще худее, — здесь обсуждали те же сплетни.       — То же мне новость! Вчера Архелай целый день бродил по пирейскому рынку вместе с Аспасией и Сократом.       — Неправда. Аспасия на рынке развлекалась лишь до полудня. Потом скрылась в доме своего милетского родственника-ростовщика.       — Он ростовщик. Милетский ростовщик. Будь моя воля, выгнал бы всех иностранных ростовщиков из города.       — Милетский родственник Аспасии ссужает деньги под большие проценты.       — Меня он разорил! Я одолжил у него деньги, чтобы варить благовония, и прогорел. До сих пор ему должен. Он подал на меня в суд.       — Где это видано, чтобы метеки-иностранцы выигрывали дела в афинских судах?       — Выиграл не он, а его поручитель-афинянин.       — Надо давно выгнать из города всех метеков. Закон не разрешает им покупать землю и дома в Афинах, но они находят покровителей, которые покупают дома и землю для них.       — У милетцев полно денег. Они находят бедняка афинянина, дают ему взятку, чтобы он купил за их деньги и записал на свое имя дом или землю.       — У ростовщика — родственника Аспасии три доходных дома, где он сдает комнаты приезжим.       — Аспасии принадлежат два дома и бордель.       — Дома Аспасии для нее записывал на себя Лисикл. Интересно, на чье имя она переписала их после смерти Лисикла?       — Лисикл погиб в Карии.       — Откуда у Аспасии и ее милетской родни столько денег, чтобы скупать дома и землю в Милете, на Самосе и в Афинах?       — Понятно откуда! От персов! Ведь ее троюродный дядя женат на дочери аристократа из Сард.       — Все деньги в Милете от персов. Ведь они жили под персами, пока афиняне не освободили их!       — Аспасия — новая Фаргелия, — тонко пискнул грузный старик.       — Что за Фаргелия? — почесал зад широкоплечий батрак.       — Хитрая и жадная гетера из Милета! Во время войны с персами она спала с четырнадцатью фессалийскими аристократами и уговорила их передать Фессалию персам. — Мужчина с бородой в грубом шерстяном хитоне, должно быть, внимательно слушал Геродота, когда тот приезжал в Афины. Старый историк обладал поистине могучим драматическим чутьем, из него вышел бы отличный комедиограф или трагик. Люди запоминали его истории и охотно пересказывали.       — Аспасия — Фаргелия! — компания пьяных ремесленников подняла килики и расплескала вино.       — Аспасия-Фаргелия всегда склоняла Перикла на сторону персов! Уговорила Перикла подписать договор с персами. Уговорила Каллия съездить к царю и подписать договор!       — После того как Фаргелия продала Фессалию персам, она вышла замуж за тирана Фессалии Антиоха, а после его смерти правила Фессалией тридцать лет!       — Аспасия хочет править Афинами, так же как Фаргелия правила Фессалией. Добивается власти в Афинах!       — Она превратила Перикла в тирана и друга персов! Когда Перикл умер, коварная порочная женщина поставила на Лисикла!       — Лисикл погиб в Карии! Аспасия отправила его в Карию на тайные переговоры с персами.       — В каждом карийском городе действуют проперсидские группировки.       — После того как Колофон отделился от афинского союза и присоединился к персам, аристократы-олигархи Колофона разослали своих людей в Милет, на Самос, Родос, в Хиос, Абидос — во все карийские города агитировать их отложиться от Афин и присоединиться к персам.       — Не нужно было никого рассылать, они все там покупают рыбу на одном базаре, выпивают в одних кабаках, женятся на дочерях друг друга. Спят с одними и теми же гетерами.       — На Самосе каждый второй — пират. Каждый раз, когда я слышу, что афинские корабли с зерном не дошли от Геллеспонта до Афин, пропали в Эгейском море или потонули в шторм, минуя Геллеспонт, или сели на мель у собачьего мыса, я понимаю, что наше зерно стало добычей самосских пиратов.       — Все пираты в Эгейском море с Самоса.       — А кто не с Самоса, тот из Милета!       Аристофан пристроился рядом с двумя поэтами. Старший из них писал дифирамбы и часто одалживал деньги у Каллистрата. Тот, что помоложе, щеголял ранней сединой в бороде и хвастал, что писал судебные речи для горшечников из Керамика.       — Все прибрежные полисы промышляют пиратством. — У говоривших были обветренные лица моряков и золотые пояса.       — Все эллины строят свои города на берегах, — фыркнул муж в залитом вином плаще.       — Чтобы грабить купцов из соседних городов, — засмеялся его сосед с маленькими узким глазками.       — Эллинские полисы расселись вдоль побережья как лягушки на болоте! — писатель судебных речей около Аристофана подскочил, восхищенный собственной шуткой.       — Я слышал, Аспасия послала Лисикла в Карию принести ксенические клятвы сатрапу Фарнаку.       В вихре новой компании, среди разноцветных плащей и выпивох в венках из лент в таверну ввалился Гермипп.       — Аристофан, как я рад тебя видеть! Я должен тебе выпивку! Ведь я проиграл наш спор! — Гермипп плюхнулся рядом на лавку и обнял Аристофана. — Кажется, мы спорили о том, кто первым из аристократов полезет состязаться за право возглавить посольство в Персию?       — И я выбрал Гиппоника.       — И оказался прав. Бедный старик, как у него не встало сердце после того, как Клеон его осмеял и опозорил перед Народным собранием.       Сидевший рядом с Аристофаном вечный должник Каллистрата сверкнул щербатой улыбкой. Составитель судебных речей снова решил блеснуть осведомленностью и остроумием:       — Похоже, аристократы не сделали выводов из урока, который им преподал Клеон. Иначе Фесал Филаид не полез бы трясти перед народом своими персидскими связями.       Гермипп переключился на других выпивающих. Кого-то пощекотал, с кем-то обнялся. На время разговоры заглушили стоны флейт. С тех пор как хорегом Аристофана стал Эпилик и, подражая во всем Пифагору, заставлял его каждое утро для усмирения страстей слушать музыку флейт, Аристофан возненавидел этот инструмент.       Люди стали выходить из таверны. Хватали друг друга за руки и плащи, трясли за плечи. На улице с десяток мужчин зажгли факелы.       — Все самосцы и милетцы — пираты! — крикнули из темноты.       — Аристократы Самоса и Милета дружат с персами и задумали оторвать Самос и Милет от Афинского союза, как оторвали Колофон, и присоединиться к персам! — мужчина с родимым пятном на шее вскинул над головой посох.       — Милетский ростовщик требует от меня денег!       — Аспасия запретила мне заходить в свой развратный дом за то, что я побил шлюху!       — Побил шлюху — так ей и надо!       Отблески факелов и тени прыгали, сцеплялись и дрались на стенах домов. Люди толкались, махали кулаками, обнимались. Во все стороны летели пыль, слюни, плевки и искры.       — Как посмела Аспасия, иностранка, запрещать гражданину Афин ходить, куда он хочет?       Двое толкающихся за мех с вином молодчиков прижали Аристофана к стене таверны.       — Отдай… мое… — Мех порвался, черное вино залило ноги Аристофана.       — Метеки обнаглели! Метеки должны больше платить в афинскую казну!       — Нельзя позволять метекам вымогать деньги у афинских граждан!       — Не может метек обладать бо́льшими правами, чем афинский гражданин!       — Я спалю дом милетского ростовщика за то, что он вздумал угрожать мне судом!       — Аспасия пожалеет, что запретила афинскому гражданину ходить, куда он вздумает!       — С каких это пор женщина, еще и иностранка, приказывает мужчинам?       — О афиняне! — Гермипп расселся на заборе, как на спине коня. — Аспасия смеется над вами. Она думает, что если раздвигала ноги перед Периклом, то она лучше всех! Может нарушать наши законы и традиции. Развращать наших сыновей и подавать дурной пример нашим женщинам. Она презирает наши законы и афинских граждан.       — И правда! Аспасию не раз обвиняли в том, что она развращает порядочных женщин, уводит их из семьи и превращает в гетер!       — Аспасия оскорбила наши законы, наши традиции, наших богов. Она назвала дочерей именами муз!       — Она оскорбила богов!       — Из-за нее боги наслали на город чуму!       — Аспасия — новая Фаргелия, она тайно договорилась с персами передать им Афины. Отсюда ее богатство! Корабли, украшения, золото!       — Афинский народ давно бы изгнал ее или казнил, если бы Перикл не защищал ее!       — Бедный, бедный Перикл! Даже такой мудрый государственный муж пал жертвой вероломства женщины.       — Едва он умер, Аспасия нашла себе другого мужа.       — Аспасия спала со всеми знатными людьми города, чтобы они поддержали ее нового любовника и помогли Лисиклу-овцеводу стать стратегом.       — Лисикл больше не защитит Аспасию!       — Он погиб, и всё потому, что слушался коварную женщину!       — Лисикл погиб в Карии, Аспасия отправила его за золотом персов!       Мужам стало тесно на улице перед таверной. Захлопали ставни и двери домов. Из питейной на углу подтянулись любопытные. Толпа бурлила, пенилась, как горная река перед водопадом, перехлестнула через край и потекла между домами, переворачивая телеги, пугая спящих нищих, круша сараи и сдергивая развешанное на вторых этажах белье. Кидая камни, выкрикивая угрозы, слившаяся воедино похожая на гусеницу-сороконожку людская масса поползла к порту. Среди невнятного бормотания, вскриков, оскорблений то и дело раздавались новые упреки Аспасии.       — Она охмурила Перикла и лишила его воли!       — Из-за нее Перикл напал на Самос, хотел угодить Аспасии и ее родне!       — Аспасия задурила голову Лисиклу!       — Он был честным человеком, стал другом персов.       Аристофан поймал за руку мальчишку — не старше четырнадцати, весь пропах вином.       — Куда ты? — прокричал Аристофан, не понимая, что делает, и желая остановить безумие.       — Не прикасайся ко мне, грязный метек! — зарычал на него мальчик и вырвался.       — Метек! — Ухмылка толстяка напоминала судорогу.       — Друг милетской шлюхи! — Движения нищего походили на конвульсии умирающего.       — Друг персов! — словно в агонии заверещал старик.       Толчок, удар, угроза. Аристофан лишился клока волос и плаща. Его гонители быстро утратили к нему интерес. Мальчишка, обозвавший его метеком, завизжал, указывая пальцем вперед. Аристофан привстал на носки, чтобы увидеть на что все смотрят, толпа подхватила его и потащила, как морская волна тащит за собой мелкие камни. Аристофан мог лишь выставить перед собой руки, закрываясь от случайных ударов в лицо и живот.       — Все милетцы — воры! Обманщики! Аспасия учит быть гетерами порядочных женщин. На базаре Аспасия посмеялась надо мной! Она отвергла меня, когда я предложил ей драхму, чтобы переспать с ней! — убеждала себя толпа. — Аспасия думает, что она лучше других шлюх! Думает, она лучше афинских граждан, раз с ней спал Перикл! Вы видели, сколько у нее и ее шлюх золотых и серебряных украшений?! Я слышал, Гиппоник подарил Аспасии талант золота! Неужели она хранит все свое золото в своем доме? Конечно! Порядочные граждане отдают свое золото в храм, чтобы их не ограбили! А какой храм станет охранять деньги шлюхи?!       Аристофан споткнулся, упал на колено. Схватился за плащ идущего впереди. Мужчины рядом чертыхались и перепрыгивали через полуголое тело. Нищий то ли уснул на дороге, то ли попался под горячую руку заводилам толпы, его побили и затоптали.       Люди высовывались из окон и кричали. Висли на заборах, махали руками. Несколько факелов упало, и они потухли. Послышался треск сломанных деревьев. Зажатый между потными телами так тесно, что не вздохнуть, не повернуть головы, Аристофан не узнавал ни улиц, ни домов. Впечатался в стену, повернул голову и увидел дом Аспасии. Самые хитрые соорудили из лавки таран, самые нетерпеливые не стали дожидаться, пока ворота треснут, полезли через стену. Заверещали, сорвались вниз, упали на руки товарищей.       — Кровь! Его зарезали! Пронзили копьем!       — Нет! Стрела торчит из его горла!       — Развратный притон Аспасии охраняют скифы!       Мужчины рядом с Аристофаном бросились искать оружие, ломали ветки, врывались в пирейские кабаки, притоны и сараи и били посуду. Погром распространился. На шум прибежали новые зеваки. Со всех сторон раздавались крики, грохот, стук деревяшек о камни, треск ломающихся посохов и разбитых алтарей, мычание и вой животных. Запахло дымом, прокисшим вином и мочой. Аристофан увидел, как пьяный юнец всадил нож в живот старику. Увидел, как сгорбленный нищий забрал плащ и сандалии убитого.       Ворота перед домом Аспасии рухнули. Рабы и шлюхи схватились за ножи и палки. Разгневанная толпа отшатнулась, короткое время нападавшие и защитники мутузили друг друга, потом сопротивление было сломлено, и толпа хлынула в сад. Вспыхнуло дерево. Ленты на его ветках загорелись и рассыпались. Синие и красные, они превратились в пепел, не касаясь земли.       Плохо понимая, что делает, Аристофан поднял с земли камень и спрятал за спиной. Вошел во двор, переступил через неподвижное тело. У худого мальчишки в шелковых шароварах была проломлена голова. Трое мужчин срывали одежду с девушки-музыкантши. Женщину с цветами в волосах оглушили и перекинули через алтарь задницей кверху. Горели беседки, несколько обезумевших мужей взобрались на кипарисы и, скалясь, обрывали ветки.       Аристофан метнулся к дому. На пороге наткнулся на раба с распоротым животом и широко распахнутыми глазами. Мертвый, он цеплялся двумя руками за косяк двери, будто пытался загородить вход. Ведомый религиозным чувством и помня о том, что каждый мертвец заслуживает погребения, Аристофан оттащил тело раба от порога, чтобы никто не наступал и не пинал его. Прислонил к стене, обернулся и едва успел отклониться, когда с крыши упала женщина. Может, ему не стоило уклоняться? Если бы Аристофан поймал ее, подставил руки или спину, он бы смягчил удар и, возможно, спас ей жизнь. Обнаженная, пышногрудая, с лентами в волосах и блестящей краской на теле, она упала крайне неудачно, спиной на камни. Лежала перед Аристофаном и тянула к нему руки. С губ ее вместо слов срывались пузыри крови. Он держал ее голову на коленях, пока она не перестала дышать. Не видел ничего, кроме ее расширенных зрачков. Такие же черные бездны он видел в глазах своего умирающего отца. Аристофан забыл, где находится. Очнулся, когда его пнули в бок. Рядом застыл муж с красным родимым пятном на шее.       — Гермипп! — закричал Родимое Пятно. — Архелай мертв! Я вырезал его глаза и язык в подарок Фесалу! Уходим, Гермипп!       Вместо Гермиппа на приспешника Фесала с хохотом вывалились двое мужей. Испачканные сажей, вином, в разорванных хитонах, они обняли Родимое Пятно и потащили его за собой. Кричали неразборчиво и топали. Столкнулись с троицей безумцев, крушивших сад, и сцепились с ними за их добычу: ларец с украшениями и маслами. Блеск серебра в лунном свете заставил Аристофана осознать, что факелы погасли, вокруг стало темнее и меньше людей. Грохот погрома катился по улице, удаляясь от дома Аспасии. Еще один человек пробежал мимо Аристофана, таща на плече большую амфору с вином. Застряли в дверях и проковыляли мимо двое юнцов с тяжелым сундуком. Из дома больше не слышалось звуков борьбы и криков, лишь радостные возгласы нашедших добычу грабителей.       Они направляли Аристофана и подсказывали ему, в какие комнаты и углы лучше не заглядывать. Утирая с лица слезы и пот, Аристофан искал Аспасию. Столкнувшись на лестнице с мужчиной с разбитым носом, он перестал дышать. Приняв Аристофана за соучастника разбоя, Разбитый Нос хлопнул его по груди и поспешил мимо. На втором этаже, на площадке перед комнатой, которую в ночь после Бендидий Аристофан делил с Алкивиадом, у стены сидел мертвец. Пустые глазницы, залитая кровью борода. Иссохший, с длинными членами, похожий на древнюю мумию старик.       Услышав возню, Аристофан перешагнул порог. В центре широкой кровати Гермипп ритмично дергал обнаженной задницей и душил свою жертву подушкой.       — Я обещал отомстить… Ты думала, что можешь отказывать мне перед моими друзьями, смеяться надо мной перед цирюльниками на базаре… Ты думала, ты лучше всех… Ты всегда была шлюхой и умрешь как шлюха…       Аспасия. Аристофан давно потерял камень, который подобрал на улице. Окинул взглядом комнату, но от волнения или от страха не нашел ничего, чем мог воспользоваться. Боясь упустить время, опасаясь, что будет слишком поздно, он схватил Гермиппа за плечи. Неуклюже, неудачно. Гермипп был выше и тяжелее его. Цепляясь за него, как ребенок за понесшего коня, Аристофан перевернул Гермиппа на бок и скатился с ним с кровати. Ударился затылком и оказался прижат к полу. Ослеп от удара в бок и почувствовал капающую на лицо слюну.       — Ты такое же ничтожество, как она, — Гермипп сжал пальцы на шее Аристофана и потерся о его бедро все еще возбужденным членом. — Мелкий, хитрый, пронырливый, развратный… пиявкой присосался к Алкивиаду, как она в свое время к Периклу. Думаешь, если сосешь член аристократа, это делает тебя лучше других, дает тебе право…       Аристофан толкнул Гермиппа всем телом. Потратил на рывок последние силы, но пальцы Гермиппа лишь сильнее впились в шею, забрали воздух, погасили свет. Когда давление на миг ослабло, Аристофан решил, что умер. Шум и грохот выдернули Аристофана из обморока. Моргая, как слепой щенок, он перекатился на бок, закашлялся, попытался сесть и едва не столкнулся лбом со склонившимся над ним Алкивиадом. Он подхватил Аристофана за плечи, усадил, не глядя в глаза, ощупал затылок и шею, прошелся руками по телу. Искал раны и переломы. Инстинктивно Аристофан оттолкнул его руки. Слишком горячими, быстрыми, хаотичными, настойчивыми показались прикосновения. Они встретились взглядами, Алкивиад сглотнул и шевельнул губами, будто хотел что-то сказать. Потом они оба повернулись к кровати. Аспасия мертва, успел подумать Аристофан, Алкивиад уже вскочил на кровать и откинул прочь подушку. Вместе с первым стоном Аспасии в комнату вошли люди. Аристофан почувствовал облегчение. Аспасия дышит, жива. Он успел. Пришел вовремя. Не опоздал, как опоздал, когда спартанец вонзил копье в его отца. Не отклонился, как когда с крыши упала танцовщица. Аристофан не приписывал себе заслуги спасения Аспасии. Он лишь радовался, что сумел отвлечь Гермиппа и выиграть время. Жизнь и Аспасии, и ему спас Алкивиад. Он убил Гермиппа. Аристофан осмотрелся. Над телом Гермиппа склонился Херефонт, ощупал карманы, содрал с шеи амулет.       — Архелай, — прохрипела Аспасия.       — Он мертв. — Сократ прошлепал мимо Аристофана босыми ногами, щелкнул его по носу краем своего потертого плаща и предложил Аспасии, облокотившейся на грудь Алкивиада, чашу воды: — Попей, милая.       — Мне жаль, — всхлипнула Аспасия.       — Не нужно, милая. Архелай был стариком и постоянно донимал нас жалобами на то, как устал жить, — Сократ то ли вздохнул, то ли усмехнулся. Аристофан лишь услышал шорох его выдоха.       — Это были люди Фесала, — прохрипел Аристофан.       Сократ кивнул ему. Алкивиад даже не посмотрел в его сторону, его ничего не интересовало, кроме Аспасии. Осмотрев ее тело, он завернул ее в простынь и поднял на руки.       — Ты спас Аспасии жизнь, — Диагор Мелосский потрепал Аристофана по волосам и помог ему подняться на ноги.       — Я отправила моих детей погостить у твоего дяди Аксиоха, — прошептала Аспасия, обнимая Алкивиада за шею. — Сразу после приезда Архелая…       Она ожидала нападения, Аристофан почувствовал, как его кожа покрывается мурашками. Алкивиад сделал шаг к двери и оказался напротив Аристофана. Они снова встретились взглядами.       — Я хочу, чтобы Аксиох увез моих детей в Милет, — сказала Аспасия.       — Тебе тоже лучше уехать, — ответил Алкивиад, глядя в глаза Аристофану. С волнением? С горечью? Страхом? Болью? Решительностью? Гневом? Любовью? В его взгляде Аристофану мерещилось так много чувств; не в силах всем им дать определение, Аристофан растерялся. Он никак не мог разорвать зрительного контакта с Алкивиадом.       Боюсь, я люблю тебя, сказал ему Аристофан в Алопеке. Я тоже, выдохнул тогда Алкивиад, боюсь, что не смогу защитить тебя.       — Нет, — Аспасия прикоснулась губами к шее Алкивиада. — Я не оставлю тебя и Перикла.       Диагор сжал плечо Аристофана и отодвинул его с пути Алкивиада. Он заслонял дверь и сам не заметил этого. Сократ погладил Алкивиада по спине, заставляя наконец отвести взгляд от Аристофана.       — Надо идти. Добраться до Аксиоха, пока не рассвело. Похоронить Архелая. — Сократ сделал знак Херефонту.       Тот высунулся в окно и свистнул. Когда Аристофан следом за Алкивиадом, Сократом и Диагором спускался по лестнице, мимо них наверх пронеслось несколько мужчин, чтобы забрать тело Архелая. Среди них, задрав юбку, закинув плащ на спину, обнажив мускулистые икры и руки, переодевающийся в женские платья мегарец Эвклид.

***

      Дом Аксиоха стоял за городом. Алкивиад с Аспасией поехал верхом. Аристофан добрался до поместья на телеге. Сократ сидел на облучке и всю дорогу разговаривал с возницей. Диагор Мелосский иногда вмешивался в разговор, высмеивал и спорил.       Худое длинное тело Архелая накрыли плащами. Из-под шерсти торчали огромные узкие стопы. Изогнутые ногти старика были выкрашены в лиловый. Не оставалось сомнений, что последние годы своей жизни он провел при дворе персидского сатрапа.       Во дворе Аксиоха бегали крупные молосские охотничьи псы. Повсюду, начиная от колотушки на воротах, алтаря, колодца и внешних стен, заканчивая стульями-тронами, виднелись милетские украшения: инкрустации, яркие краски, серебряные пластины. Похоже, слова Анита о том, что доходы Аксиоха связаны с Абидосом, правдивы.       Драматическое воображение Аристофана дорисовало картину. Род Саламиниев, из которого происходили отец Алкивиада Клиний и его брат Аксиох, никогда не был богат. Устроив брак Клиния с Диномахой из Алкмеонидов, Перикл поправил денежные дела своего друга Клиния приданым, которое Алкмеониды дали за Диномаху. Возможно, возвышая и одаривая Клиния, Перикл хотел его за что-то отблагодарить. Возможно, заботясь об обогащении Клиния, Перикл покупал себе союзника. Так или иначе, после смерти Клиния Перикл посчитал справедливым забрать приданое Алкмеонидов себе. Для этого он взял в свой дом детей Клиния. Такое самоуправство первого гражданина Афин не могло не вызвать возмущения у брата Клиния. Ведь по закону в случае смерти родителей или их развода опека над детьми и их наследством обычно переходила к родственникам мужа.       Надавил Перикл на Аксиоха или договорился с ним? Аристофан никогда не встречал Перикла, а слухи о нем были слишком противоречивы. Как бы ни сложились отношения между Периклом и Аксиохом, исходя из того, что Аксиох процветает благодаря доходам из Абидоса, можно предположить, что ситуацию сгладила Аспасия. Аспасия позаботилась, чтобы Аксиох, брат Клиния и дядя Алкивиада, не вернулся к бедности, присущей древнему роду Саламиниев и из которой им помог подняться Перикл. Аспасия принадлежит к милетскому аристократическому роду, а милетские аристократы связаны с абидосскими аристократами не только родством, но и пользуются в Абидосе привилегиями на правах основателей колонии.       Аристофан думал об этом, сжигая очистительные жертвы на домашнем алтаре Аксиоха и умываясь. Устроив Аспасию на втором этаже и велев рабам разжечь печи, Аксиох пригласил нежданных гостей в зал. Устеленный восточными коврами пол, на стенах эллинские и варварские доспехи. С одной стороны — начищенные до блеска трофейные персидские щиты, напротив — семейные реликвии: копье прадеда, испещренный царапинами щит деда. Две медные жаровни с искусной милетской чеканкой прогнали из пиршественного зала утреннюю зимнюю сырость. По мере того, как небо светлело, за окном из темноты выступили фруктовые деревья и виноградные аллеи.       Скрип телеги, лай собак и беготня слуг разбудили детей. Аристофан никогда не бывал в домах, где бы было так много молодежи. Он рос единственным ребенком в семье. Мудрец Гесиод не советовал мужчине родить больше одного сына, если он не хочет увидеть, как его сыновья дерутся за наследство. В деревне за соблюдение этой заповеди отвечали болезни, холода, голод и несчастные случаи. Богачи-аристократы вроде Филаидов, Кериков и Алкмеонидов женились и разводились, наполняли дом детьми от жен и наложниц.       Еще ребенком Аристофан заметил, что дети во всем подражают поведению взрослых. Он предполагал, что в больших семьях между мальчиками разворачивается такая же конкуренция и состязание, как в палестре. Законные дети испытывают такое же презрительное пренебрежение к бастардам и усыновленным, как афинские граждане к метекам. Аристофан испытал это презрение на себе, когда после смерти отца поселился в доме его родосского ксена. Тогда Аристофану было двенадцать. В силу возраста и телосложения он не мог за себя постоять, и его часто били, но он научился находить утешение в книгах, в песнях бродячих аэдов и рапсодов. Алкивиад попал в дом Перикла, когда ему было три года. Законные сыновья Перикла были старше его. Наверняка они его часто лупили. Интересно, когда он научился давать сдачу?       Клиний, брат Алкивиада, тоже был в доме Аксиоха. Высокий и красивый, как бог, он охотнее всего играл с четырехлетним сыном Аспасии от Лисикла. Этот мальчик с большой головой был капризным и гневливым. Бросал игрушки, а Клиний поднимал их с каким-то сосредоточенным безумным терпением.       Возможно, малыш капризничал оттого, что понимал — с его мамой случилась беда. Дочери Аспасии от Перикла — Клио и Талия — вошли в тот возраст, когда у девушек обычно начинаются первые кровотечения и их выдают замуж. Аспасия ни за что не найдет дочерям достойных мужей в Афинах. Много лет она была спутницей Перикла, первого гражданина Афин, комедиографы называли ее царицей, молва приписывала ей политическое влияние, но она была иностранкой, а ее дети от Перикла оставались бастардами. Потеряв во время чумы законных детей, Ксантиппа и Парала, Перикл упросил Народное собрание подарить гражданство его единственному выжившему сыну от Аспасии. Позаботился о будущем сына, но не дочерей. Возможно, Перикл оставил своих дочерей без гражданства, имени и наследства, потому что боялся гнева народа. Возможно, потому что не мог изменить своим принципам и пойти против закона, который сам же принял.       Обе девочки Аспасии походили на свою мать: хрупкие, миниатюрные, смуглокожие, с огромными глазами. Клио вплетала в косы золотые ленты. Талия ходила с распущенными волосами. Талия, Аристофан улыбнулся. Он слышал, что Аспасия дала своим дочерям имена муз, но не догадывался, что одну из них она назвала в честь музы комедии. Имя второй было именем музы истории. О чем думала Аспасия, выбирая его? Знала, что, называя дочерей именами муз, навлечет на себя возмущение, обвинение и гнев. Хотела этого? Хотела отличиться и любой ценой оставить след в памяти людей и в истории?       Присматривали за дочерями Аспасии две милетские рабыни и учитель музыки и грамматики. В Афинах никому бы в голову не пришло учить девочек читать, но, возможно, это соответствовало традициям Милета, в которых воспитывалась сама Аспасия.       В отличие от метеков, аристократы, давая имена своим детям, никогда не проявляли фантазии. Аксиох назвал своих сыновей так же, как его брат Клиний. Аристофан встречал отпрысков Аксиоха на Элевсинском празднике и во время свадьбы Алкивиада, превратившейся в погром. Для него они были избалованными юнцами. Мечтали о победах, рвались в драку и привыкли, что, стоит им попросить, они получат желаемое. Новая встреча с ними только подтвердила его мнение.       Пока Аксиох пил вино со взрослыми, сетовал на падение нравов в Афинах, дети выведали у рабов, что случилось. По очереди поднялись в комнату к Аспасии. Потом устроились в саду. Талия решила, что игрой на кифаре порадует избитую и изнасилованную Аспасию. Клио села за столик, накрытый угощениями. К еде она не притронулась; достав из складок плаща маленький нож, принялась очищать от кожуры одно яблоко за другим. Когда вокруг нее собралась гора фруктов, прибежал мелкий сын Лисикла и Аспасии, собрал очищенные яблоки в подол своей туники и стал бросать их в птиц, собак и Клиния. Сыновья Аксиоха вовсю налегали на еду и пересказывали глупые сплетни из палестры. Кто-то подрался, кто-то поцеловался. Поклонник одного из мальчиков дал денег рабам, чтобы они никого не пускали в купальню, и разложил своего любимца на лавках. Любимец обиделся и на следующий день вместе с другим своим любовником завалился в дом к обидчику, привязал его к столбу и высек плетью.       — Перикл превратил Народное собрание в сборище убийц, насильников и грабителей. Я всегда говорил, что расплачиваться за это придется его близким, — досадовал Аксиох, глотая вино.       Он быстро пьянел и не стеснялся в выражениях, осуждая Перикла. Его грубые высказывания подтверждали догадки Аристофана о том, что отношения между Периклом и братом его друга Клиния были всегда напряженными и сложными.       — Аспасии давно пора уехать из Афин. Она еще молода. В Милете она бы могла вести жизнь, полную удовольствий и развлечений. В деньгах у нее точно нет недостатка. Захотела бы и замуж еще раз вышла. Если она уедет, будет лучше для всех. И для ее сына Перикла, над которым все смеются, потому что его мать — гетера. И для Алкивиада! Аспасии пора понять, что ее время прошло! Она была полезна Периклу, потому что спала со всеми богачами Пирея, а Перикл с помощью пирейских богачей-демократов держал в послушании аристократов. Но Перикл занимал пост стратега, он мог позволить себе эту игру. Алкивиаду же Аспасия только вредит. Аристократы не простят Алкивиаду его дружбы с Клеоном и пирейцами. Аристократы лишат его своей поддержки, его друзья — Керики, Кодриды — отвернутся от него, и он останется совсем один. Из сделки с Клеоном Алкивиад не получит никакой выгоды. Клеон возвысился с помощью Перикла, почувствовал вкус к власти. Но, будучи человеком низким, выходцем из народа, он ничего не знает о благородстве. Не научен отвечать добром на добро, услугой на услугу, не держит слова, не соблюдает клятв.       Грубо осуждая политику, Аксиох не был лишен сочувствия. Активно обсудил подготовку похорон Архелая, обещал, как только закончится период штормов, отвезти детей Аспасии в Милет. Понадеялся, что сможет уговорить уехать и Аспасию. Из разговора Диагора и Сократа Аристофан понял, что они отправили Херефонта и Архедама ловить людей Фесала.       Вот только что они сделают, когда поймают их? Заставят подписать донос на Фесала Филаида? Начнут его шантажировать? Заключат с ним сделку? Какую? Заставят Фесала передать свои персидские и фракийские связи Алкивиаду? Прокатиться во Фракию с Алкивиадом и познакомить его со своими ксенами?       Сделка Алкивиада с Клеоном, его отдаление от Крития убедили Аристофана в том, что он и так знал — ради власти и влияния Алкивиад пойдет на все. Закроет глаза на убийства, разбой, даст взятку, обманет, подставит, предаст. Любой аристократ поступит так же. Только Алкивиад опаснее других, потому что умнее и хитрее их. Он говорит по-персидски. Ничего не упускает, ничего не забывает, обращает внимание на детали и просчитывает все наперед. Не брезгует искать союзников среди черни и даже среди рабов. Аристофан вспомнил Филомена и тяжело вздохнул. День своей победы на Ленеях, пир, на котором они вместе с Алкивиадом освободили Филомена и обменялись с ним ксеническими клятвами, он причислял к самым счастливым моментам своей жизни. Тем горче разочарование от мысли, что он был всего лишь оружием в руках Алкивиада. Аристофан думал, что он ставит свою комедию, а на самом деле играл роль в пьесе Алкивиада.       Солнце поднялось высоко, за высокие стены богатого дома Аксиоха проник шум с улицы: мычание ослов, крики, стук, скрип, смех. Алкивиад в зал не спустился. Все утро он провел в комнате Аспасии. Чем больше Аристофан пил, тем более одиноким и чужим чувствовал себя в доме Аксиоха.       Первым из-за стола встал Сократ. Не находя себе места, ведомый чувством неприкаянности, Аристофан вышел за ним.       Велев рабам принести тряпки и набрать воды, Сократ принялся сам мыть мертвого Архелая. Откинул плащи, укрывавшие мертвеца, срезал с него одежду. Ползал на коленях вокруг длинного, разложенного на земле тела, двигал покрывшиеся трупными пятнами конечности. Подрезал пропитавшуюся кровью бороду. Припарками с водой и маслом отмочил и очистил от крови пустые глазницы. Убийцы отрезали Архелаю язык и вырезали глаза, как доносчику-сикофанту.       — Когда я познакомился с Архелаем, я был немногим младше тебя, — заметив, что Аристофан за ним наблюдает, Сократ обернулся.       Аристофан приблизился.       — Я был таким же нетерпеливым и несдержанным, как ты.       Аристофан взял мертвеца за ноги и помог Сократу перенести тело Архелая на оставленный рабами деревянный стол.       — Как и ты, я думал только о своих чувствах. И разрывался между желаниями и амбициями. Гордостью и влюбленностью.       Аристофан встретился с Сократом взглядом. Выпученные, как у подыхающей чайки, глаза, огромные, как у собаки, ноздри, наморщенный, как у осла, лоб. Они оба усмехнулись. Сократ как будто испытывал Аристофана, нарочно пытался вывести его из себя. Но сегодня Аристофан не был нетерпеливым и несдержанным. Сократ перевернул мертвеца на бок, Аристофан поддержал за плечо и бедро, пока Сократ подсовывал под него белое покрывало.       Они завернули мертвеца в белое, надели венок ему на голову и положили камушки на глаза. Вместе сожгли благовония на алтаре.       — Аксиох приготовил комнату для Алкивиада, — Сократ вздохнул и заговорил невпопад. — Поднимись к ним с Аспасией и уговори его отдохнуть.       Аристофан уставился на Сократа, не понимая, почему такая простая и правильная идея не пришла в голову ему самому.       На втором этаже дома Аксиоха стены были украшены амулетами и росписями, изображающими летящих птиц. Деревянные двери прятались за многослойными пурпурными шелками. Аристофан услышал смех Аспасии. Звонкий и нежный одновременно. Рядом с ее кроватью еще стояли миски с окрашенной кровью водой и тряпками. В жаровне дымились благовония. Аспасия лежала на боку, спиной к двери. Вместо того чтобы оплакивать себя и свое несчастье, она смеялась, перебирая волосы сидевшего рядом на полу Алкивиада. Он закинул назад голову, прикрыл глаза, на его губах тоже застыла усмешка. Они выглядели как любовники, предающиеся воспоминаниям или мечтаниям.       — Как ты себя чувствуешь? — Аристофан неловко переступил с ноги на ногу. — Хочешь, я принесу вина?       — Аристофан, — Аспасия протянула к нему руку и улыбнулась ему разбитыми губами. Правая ее скула посинела, подбородок распух. — Мы как раз вспоминали с Алкивиадом твою пьесу на Ленеях.       Аристофан и не думал, что способен улыбаться, глядя на ее разбитое лицо. Как она это делала? Будучи слабой и беспомощной, смеялась над ним и льстила ему. Заигрывала с ним и испытывала его.       — Ты спас мне жизнь, Аристофан, я навсегда в долгу перед тобой.       — Нет, — он замотал головой, — это не я. Он…       Аристофан посмотрел на Алкивиада и попытался вложить в слова все свои чувства.       — Я лишь отвлек Гермиппа. Я бы ни за что с ним не справился. Он бы убил нас обоих, если бы не пришел Алкивиад, — Аристофан взял Аспасию за руку.       — Ты так думаешь? — Аспасия сжала его пальцы.       — Уверен, — кивнул Аристофан.       — Тогда я благодарна тебе вдвойне. Спасибо тебе за то, что был готов отправиться в Аид вместе со мной.       Когда они встретились впервые, она сказала, что мысли имеют свойство путешествовать по воздуху через расстояния от одного человека к другому. Аристофан не мог перестать улыбаться. Глядя в глаза Аспасии, он буквально чувствовал ее мысли, вдыхал ее шутки, видел сцены из придуманной ими двоими комедии. За основу сюжета сойдет история Гомера. Одиссей спускается в Аид и застает удрученного бездельем Ахилла. Но вместо гомеровских жалоб на скуку в написанной Аристофаном и Аспасией комедии герои будут пить вино и веселиться.       Аспасия закашляла, Аристофан невольно потер шею, саднившую после того, как его душил Гермипп.       — Аксиох приготовил для вас комнату, — Аспасия указала на стену. — Забирай Алкивиада, идите отдохните и дайте поспать мне.       Аксиох приготовил для них комнату? Для Алкивиада и Аристофана? Аспасия его надоумила? Или Алкивиад распорядился? Почему все они — Аксиох, Сократ и Аспасия — решили, что Аристофан останется здесь ночевать? Аксиох слышал сплетни, какие ходят об Аристофане и Алкивиаде? Как и все в городе, считает, что Аристофан победил на Ленеях только потому, что спал с Алкивиадом?       Неважно. Неважно кто, что говорит и думает. Поднимаясь на ноги, Алкивиад поморщился. Так морщатся люди, у которых затекло тело. Отдавая распоряжения рабыне, Алкивиад не выбирал слов и не избегал буквы «р». В коротких фразах его дефект речи особенно резал слух.       В комнате, которую им дал Аксиох, было слишком много света. Он беспощадно высветил каждую морщину на лице Алкивиада, каждую родинку, царапину, синяк на его теле, каждое пятно на его одежде. Небольшие размеры помещения подчеркнули медлительность его движений. Алкивиад выглядел таким живым. Уставшим и одновременно сильным, близким, желанным. Аристофан проклял свою слабость и глупость. Стоило ему оказаться рядом с Алкивиадом, и он полностью сосредоточился на нем, забыв обо всем, рассматривал, ловил жесты, предвкушал изменения его подвижной мимики, искал его взгляда. Он снова изучал, пытался разгадать и понять его. Это было похоже на приход муз. Вдохновение. Одержимость. Опьянение. Когда вино вытесняет из головы все мысли и превращает людей в искренних и доверчивых детей, не способных ничего скрывать, не умеющих хитрить и врать. Под всеми рассуждениями Аристофана, его убеждениями, представлениями о себе и мире вдруг открылась пропасть бесконечной чуткости и внимания к стоявшему перед ним человеку. Не отдавая себе в этом отчета, Аристофан дышал в одном с ним ритме и повторял его жесты. Сглотнул, дернул уголком губ. Больше всего на свете он хотел прикоснуться…       Аристофан шагнул ближе. Если он поцелует Алкивиада, он не сможет от него оторваться. Но зачем ему останавливаться? Зачем отказывать себе в счастье? Никогда раньше он не был так близок к тому, чтобы признать правоту поэтов. Счастье живет лишь мгновение. Потом приходят беды, страдания и лишения. Только глупые юнцы могут надеяться прожить всю жизнь в мире с другими и с самими собой. Аристофан был глупцом и трусом. Отказывался от мгновений счастья, охраняя свои убеждения и боясь разочарований. В себе. В Алкивиаде. Но какая разница, что случится потом? Какая разница, что сделает завтра Алкивиад? Что сделает Аристофан?       Алкивиад коснулся синяков на шее Аристофана. Ощутив покалывания в местах, где вдавливал пальцы Гермипп, Аристофан засмеялся и поверил, что здесь и сейчас, в доме Аксиоха, он единственный и последний раз в своей жизни может стать счастливым.       — Мне жаль…       — Скажи это Архелаю, которого убили из-за твоих интриг.       Аристофан говорил грубо и прикасался нежно. Он требовал внимания. Требовал, чтобы Алкивиад тоже прочувствовал и осознал бесценность настоящего мгновения. Вот только Алкивиад всегда был внимателен, когда они ссорились, разглядывал Аристофана, молчал и ждал, что он выкинет.       — Кажется, даже если бы Гермипп меня выебал, я бы обо всем забыл, оказавшись наедине с тобой, — Аристофан прижался пахом к паху Алкивиада. Нарочито развязано и пошло.       — Используешь самоунижение как защиту?       — Не я рассказывал на Народном собрании, что едва не убил своего дядю из-за шлюхи, а теперь трахаю ее вместе с ним на пару.       Аристофан намотал на палец локон Алкивиада, оттянул, распрямил, отпустил и позволил снова завиться кольцом.       — Не думал, что тебя можно впечатлить пошлой сплетней.       Алкивиад коснулся губами уха Аристофана.       — Кто лучше автора комедии способен оценить постановку другого комедиографа? — Аристофан вздохнул вместе с Алкивиадом, скользнул пальцами под его плащ и хитон, поднялся на носки и потянулся к губам.       Полуденное солнце светило слишком ярко. Глаза от него болели и слезились. Аристофан зажмурился. Чужая влага, прикосновения, шероховатость губ, острая кромка зубов, нехватка воздуха, смешок — добровольная слепота усилила ощущения.       — Я хотел бы, чтобы ты был актером в моей пьесе, — признался Аристофан в сокровенном.       — Я согласен.       Волосы Алкивиада пощекотали его лоб.       — Ты и Клеону так ответил?       Аристофан увидел удивление Алкивиада и понял, что добился того, чего хотел. Каждый раз, ложась под Алкивиада, Аристофан искал забвения. Теперь, наоборот, требовал от себя и Алкивиада полной сосредоточенности и напряжения. В памяти человека навсегда остаются прогулки по нависающим над морем утесам, тогда как воспоминания о пьяных праздничных гуляньях со временем блекнут и стираются.       — Не совсем. — Алкивиад прищурился, уперся лбом в лоб Аристофана, облизал губы. — Ему я сказал, что соглашусь, если он позволит мне переписать одну-две песни.       — Восстание Писсуфна не показалось тебе выгодным предприятием?       Аристофан сжал в кулаке его член. Коснулся ногтем гладкой нежной головки и почувствовал, как покрывается мурашками.       — Само по себе — нет.       — И как ты хотел Писсуфна использовать? Через него подговорить к восстанию других персидских сатрапов? Или припугнуть нового персидского царя, чтобы поскорей заключил с Афинами договор о вечной дружбе? — Аристофан подавился воздухом. Он действовал слишком резко, взял слишком быстрый ритм. Мял, тер, мучил и надрачивал член Алкивиада. Оттягивал вниз, прижимал к животу.       От его грубых ласк Алкивиад морщился, но увернуться не пытался.       — Только не говори, что хочешь без масла. — Шепот Алкивиада походил на свист.       Яркое полуденное солнце возложило венок из лучей на его голову. Света было так много, что казалось, снова наступило лето, снова его волосы выгорели и стали золотыми. Тем четче проступили на их фоне круги под глазами и глубже казались морщины.       — Лучше без масла, если оно, как и все в доме Аксиоха, пахнет перебродившими сливами, — Аристофан сел на кровать.       — Перебродившими сливами? — Алкивиад навис над ним, проследил пальцами изгиб бровей, коснулся уголков глаз, зацепил нижнюю губу, смял верхнюю.       — А ты не почувствовал? — Аристофан развел в стороны колени.       — Нет.       — Это потому, что ты сидел с Аспасией. Она такая же, как ты… постоянно дразнит мое самолюбие и радуется этому как ребенок. Перикл-младший многое потерял. Не избегай он ее, она смогла бы привить ему чувство юмора. Но она бы никогда не смогла полюбить его больше, чем любит тебя…       Аристофан смотрел, как Алкивиад раздевается, сверкает лиловым синяком на боку, ищет лампу, окунает пальцы в масло. Длинные и блестящие. Аристофан откинулся на локти и приподнял бедра, требуя прикосновений.       — Тебя ведь невозможно не любить…       Слова иссякли, но в голове продолжало стучать. Тебя любят все. Аспасия. Сократ. Критий. Анит и Фрасибул… Фриних и Архелай? Они тоже тебя любили?       Аристофан зашипел и всхлипнул, когда Алкивиад соединил их два члена и провел вниз и вверх горячей и липкой ладонью.       Аристофан так поклонялся настоящему моменту, так боролся за его осознанность, старался подчинить чувства и эмоции разуму, что навинтил себя до истерики. Он посмеялся над собой и притянул Алкивиада ближе. Вынудил его лечь на себя, надеясь, что его тепло и вес наконец-то угомонят дрожь, клокотание в горле и дурацкую слезливость. Что подмешал Аксиох в вино? Или истеричное перевозбуждение Аристофана — следствие мучившей его в последние месяцы бессонницы? Или пережитой опасности? Удушения? Он слышал, что преступники, которые сорвались из петли, часто сходят с ума.       Меньше всего ему хотелось сойти с ума сейчас и испортить момент. Потому Аристофан поцеловал колючий подбородок Алкивиада, лизнул уголок его губ и толкнулся языком между ними. Дергал бедрами, толкался в кулак Алкивиада, заставил его сжимать себя сильнее и быстрее двигать рукой. Сбивал с ритма, выскальзывал из пальцев и получал царапины на животе, пока Алкивиад ловил его скользкую от масла плоть, как трепыхающуюся рыбину, и вжимал в себя. Заражал своей пульсацией, обжигал чувствительную кожу своим теплом. Аристофан снова гнался за забвением. Освобождением. Хотел быть поглощен, растворен, хотел исчезнуть. Его расчеты оказались ошибочны. Нельзя быть счастливым, не потеряв себя. Счастью тесно в человеческом разуме. Счастье требует слишком большой отдачи. Слишком большого напряжения. Требует безумия. Счастье живет лишь мгновение, если бы оно задержалось дольше, то человек бы просто сошел с ума. Когда ты счастлив, ты перестаешь быть человеком, превращаешься в луч света, облизывающий чужие плечи, путающийся в чужих волосах, съеживающийся в чужой тени, тонущий в глубине чужих глаз. Ты луч. Ты нерв.       — Я хочу, чтобы ты переехал ко мне.       — Хорошо, — приближаясь к оргазму, Аристофан был на все согласен.       Остывая и выравнивая дыхание, понял, что солгал. Он поцеловал плечо и висок Алкивиада. Приподнялся на локтях, заглянул ему в лицо и улыбнулся. Аристофана переполнил дурацкий восторг, показалось, что, соврав Алкивиаду, он приобрел над ним тайную непонятную власть.       Ветер за окном усилился. Зимними вечерами небо падало на землю, нависало так низко, что ветер выл и свистел, как сквозняк в узком коридоре.       — Как идут твои репетиции? — Алкивиад запутал пальцы в волосах Аристофана. Расчесал черные пряди ото лба к затылку, потом от шеи к макушке. Это было так приятно, что Аристофан передернулся, снова покрываясь мурашками.       — Разве твои соглядатаи и стукачи тебе не донесли?       Алкивиад прикрыл глаза и покачал головой.       — Иногда мне кажется, в Афинах нельзя пернуть, чтобы потом об этом не узнал весь город, — фыркнул Аристофан.       Алкивиад открыл глаза. Они долго смотрели друг на друга и молчали, потом Аристофан рассказал правду.       — Если я выступлю на эти Ленеи, произойдет чудо. Отблагодарить за эту милость богов я смогу, только заколов себя на алтаре.       — Все так плохо?       — Мой хорег — Эпилик. Одержим игрой в пифагорейский союз благочестивцев. Он не одобрит ни одного актера и кифадера, который пьет неразбавленное вино. На мою пьесу ему и вовсе насрать.       — Ты прочитаешь мне свою пьесу? — голос Алкивиада дрогнул, будто от волнения. Актера лучше Аристофан никогда не встречал и не встретит. Или правильнее сказать — с актером лучше никогда не разделит постель?       — Позже. — Он вдруг почувствовал, как устал от жизни. От своей лжи, его двуличности. Опустив голову на плечо Алкивиада, Аристофан понадеялся успокоить себя, гладя его грудь и живот.       — Завтла?       — Ага.       — Ловлю на слове. — Алкивиад поцеловал Аристофана в макушку.       На улице залаяли собаки. Черноту ранней ночи рассеял огонь от печи. Слуги грели ужин. Пиликанье флейты позволило предположить, что дочери Аспасии будут развлекать гостей музыкой.       — Мне нужно идти, — сказал Алкивиад. — Останься здесь. Я попрошу Аксиоха послать раба ко мне и привести двух скифов, чтобы охранять тебя.       — Куда ты?       — Гиппоник пригласил меня на пир.       — Старик Гиппоник. Сын Каллия, прославленного посла в Персию и друга персидских евнухов! — Аристофан вспомнил гримасы и прыжки Клеона на Народном собрании. — Спешишь заморочить ему голову обещаниями беотийских земель и сокровищ, чтобы он не сговорился с Филаидами? Так на чьей ты стороне? Гиппоника, сына Каллия из рода Кериков, или Клеона, кожевника?       Алкивиад спрыгнул с кровати. Сердце Аристофана пропустило удар.       — Афинянам нужны они оба! — рявкнул Алкивиад, резко натягивая хитон.       — И зачем Афинам глупый жадный кожевник, который грабит союзные города, не стесняется называть афинян тиранами по отношению к союзникам?       Видя, что Алкивиад подходит к двери, Аристофан вскочил на ноги и схватил его за руку:       — Что общего у тебя с Клеоном? О чем вы с ним договорились?       — Не позволяй своим предрассудкам затмить твой разум, Аристофан. Ты слышал Клеона на Собрании. Возможно, Клеон ошибается насчет поддержки восстания Писсуфна, но он прав в главном: афиняне не победят пелопоннесцев и будут терпеть все больше и больше бед, если не изменят тактику ведения войны. Он прав, нам не хватает полководцев. Мы консервативны, из года в год выбираем стратегами одних и тех же стариков, вроде Софокла или Гагнона, которые пользуются доброй славой за прошлые деяния. Мы медлительны, когда дело касается принятия решений. А еще ты не мог не заметить: Клеон умеет управлять народом.       — И ты решил, что тебе пойдет на пользу дружба с таким влиятельным взяточником? Он же просто использует тебя!       — Все всех используют, Аристофан, — Алкивиад вздохнул. Он устал от этого разговора. Не меньше Аристофана устал после бессонной, полной волнений ночи. Когда он опустил взгляд, Аристофан сам разжал пальцы на его предплечье. Отступил, сдаваясь и скатываясь в апатию.       Несколько мгновений он прислушивался к шагам Алкивиада на лестнице. Потом собственное дыхание заглушило все звуки. Аристофан дышал как старик, метался и всхлипывал. Видно, он сошел с ума. С какой стати он возомнил, что сможет присвоить себе счастливое мгновение? Когда Алкивиад ушел, он почувствовал себя еще более несчастным, чем прежде. Незначительным. Мелочным, глупым. Винил себя за то, что все испортил. Хотя что он мог испортить? Он даже повлиять ни на что не мог. Он никто.       Внизу музыка, песни, голоса. За воротами скакали факелы возвращающихся с агоры домой граждан. Во дворе потрескивала и фыркала печь. Рабыни ворочали лепешки на решетке, рабы таскали из печи горшки с горячей водой и наполняли купальню. Привалившись к ставням, Аристофан смотрел, как Алкивиад раздевается, запрыгивает в неглубокий бассейн, позволяет Сократу себя вытереть, принимает от Аксиоха новый хитон, благодарит за расшитый золотом пояс и плащ. Сборы были такими поспешными, что, когда Алкивиад, нарядный и причесанный, в сопровождении рабов вышел за ворота, от его разгоряченного кипятком тела еще шел пар.       Проходя по коридору, Аристофан слышал разговоры и смех из комнаты Аспасии. Есть люди, которые будут смеяться и на смертном одре. Аристофан всегда хотел быть одним из них. Он не смог заставить себя зайти к Аспасии. Он вообще не хотел сейчас ни с кем разговаривать. Ему повезло: пока гости Аксиоха пели песни в зале, ему удалось проскочить по коридору незамеченным. Во взгляде посторонившегося раба Аристофану померещилось что-то враждебное. Аристофан пересек двор, взялся за створку ворот и получил камнем по затылку. Отпрыгнув в сторону, он резко обернулся.       То, что Аристофан принял за камень, оказалось всего лишь яблоком. Без кожуры. Одним из тех, что сегодня днем очистила Клио и забрал поиграть сын Аспасии. Теперь перед Аристофаном стоял Клиний, брат Алкивиада. Красивый, как его тень. Безумный, как проклятие.       — Прости. Я не уследил за Гиппократом.       Аристофан усмехнулся, сразу чувствуется, что в выборе имени для сына Аспасия подчинилась супругу Лисиклу. Повелитель коней — более эллинского, более банального, кричащего о жажде богатства и почестей имени не придумаешь.       — Нестрашно. Я уже ухожу.       — Ты идешь к Алкивиаду? Я тоже хотел пойти с ним, но он запретил. Просил присмотреть за Гиппократом, Талией и Клио. Хотя я… — Клиний вздохнул. — Я хотел пойти с ним. Когда я рядом с ним, я счастлив. Не нервничаю, ничего не стыжусь, становлюсь спокойным и удовлетворенным. А когда он уходит, я чувствую тревогу и неуверенность.       Крадясь по темным афинским улицам к дому Каллистрата, Аристофан думал о том, что боги вовсе не знают чувства меры. Они вложили изобретательный отвратительный бред в уста настолько красивого человека, совершенного телом, лицом и голосом, что бред стал похож на пророчество.

***

      Через три дня в дом Каллистрата явились скифы Алкивиада. Здоровяк с заплетенными в косу волосами и змеями на предплечьях во время репетиций комедии Аристофана всегда возился с тестом. Замешивал, взбивал, лепил, украшал фруктами. Пек самые вкусные пирожки со сливами, какие пробовал Аристофан.       — Афкифиад профил, Афкифиад хотел… Афкифиад шкашал…       Аристофан потешался, заставляя скифов снова и снова повторять просьбу хозяина. Делал вид, что не понял. Придирался к словам. Высмеивал убогое шипение и заикание, с каким эллинские слова проскакивали через грубые глотки варваров, и с каждой насмешкой все больше печалился и злился.       Алкивиад хотел, чтобы Аристофан пришел к нему. Прислал скифов на случай, если Каллистрат подарил своему мальчику подушки, амфоры с вином и сундуки с одеждой или свитками. Имущество, с которым Аристофан не захочет расставаться. Чем не сватовство? Отправься он в компании скифов в Скамбониды, завтра весь город будет трубить о том, что Алкивиад перевез в свой дом еще одну невесту.       Аристофан чувствовал себя обиженным, униженным и потерянным.