Неистовство влюбленных

      Дождь шел несколько дней. Рабы Каллистрата выметали вениками лужи из портика. Бассейн купальни переполнился, вода растекалась по двору ручьями и скапливалась в ямах. Крыши в спальнях на втором этаже протекали. Пока Аристофан и рабы латали их под ливнем, Каллистрат прыгал внизу как сатир, с мехом вина, подсказками и советами. После работы отпаивал Аристофана черным вином из Фракии. Но даже винные ароматы не перебивали царившие повсюду тошнотворные запахи сырости. Забирая утром яйца из птичника, Аристофан целый день не мог избавиться от ощущения, что его руки пахнут птичьим пометом. Холодными ночами крысы так громко пищали в подвале, что казалось, они собрались со всей округи и устроили в доме Каллистрата крысиный Пникс.       На агоре ремесленники и торговцы натянули навесы из промасленной кожи. Под навесами пропахшие чесноком и дешевым вином крестьяне продавали бобы, лук и сельдерей. Море стало опасным для судов, цены на заморские приправы сравнялись с ценами на лошадей. В царском портике и на статуе Кибелы перед афинским архивом облупилась краска.       Ясные сухие дни можно было пересчитать по пальцам одной руки. В один из редких солнечных дней Народное собрание до заката выбирало богачей, которые почистят и покрасят государственные здания за свой счет.       В другой сухой день народ потянулся на Акрополь. В Пинакотеке, картинной галерее за Пропилеями, Зевксис, известный сицилийский живописец, собирался впервые показать людям свою картину, прославляющую Алкивиада и его победу на Немейских играх. Обещали угощения: вино, орехи и мясо на вертелах. Хоры, дифирамбы и состязания кто кого перепьет. А если разразится дождь, гуляющие могли спрятаться в крытой колоннаде, выстроенной Периклом, и в портиках храмов.       Эллада любила своих победителей. Победитель всенародных игр превращался в героя. Наделенный удачей богами. Превзошедший в состязании смертных. Больные спешили прикоснуться к победителям, надеясь на исцеление. Воины доверяли им командование. Статуи победителей ставили в храмах. Родной город награждал их венками.       На Родосе Диагора и его сыновей, лучших элладских борцов, венчали в театре во время Дионисий, при собрании всех жителей и гостей острова. В Афинах и театры были больше, чем на Родосе, и людей больше. Здесь победителей венчали плющом на Народных собраниях. Законы Солона запрещали аристократам устраивать массовые народные гуляния в честь своих побед или похорон. Кому Алкивиад заплатил, кого уговорил, заболтал и очаровал, но для победителя Немейских игр народ сделал исключение. Получив ранее венок на Пниксе, Алкивиад превратил показ картины Зевксиса в народный праздник. Сплетники гадали, сколько денег из приданого своей жены, дарованного Гиппоником, он потратит. Какие приготовит угощения и развлечения. Злые языки, купленные Фесалом или еще кем-то из недоброжелателей Алкивиада, сравнили его с тираном Писистратом. Вот кто умел пускать пыль в глаза народу! Придумал Великие Панафинеи. Изобрел хорегии. Всё ради народной любви и с расчетом, что удовлетворенный им народ признает его своим царем. Для чего еще аристократам тратиться на развлечения народа, как не для того, чтобы их запомнили и полюбили?       С утра над Акрополем потянулся дымок жертвоприношений. Серый, как небо, курчавый и плотный, как тучи. У Пропилей надрывали глотки прорицатели и попрошайки. Богачи щедро раскидывали и тем и другим печенье. Низко кружили вороны. Трубили авлосы — двойные флейты. Мимы скакали между людьми и колоннами, изображая страсти богов — убийства, блуд и месть. Афродита с трясущимися персями из набитых овечьей шерстью подушек вилась и стелилась перед Аресом. Арес зло скалился и крутил бедрами, раскачивая сшитым из кожи и набитым шерстью фаллосом. Гермес насмехался над этим танцем страсти и теребил свои гениталии. Излившись козьим молоком, Гермес помчался ябедничать к Гефесту. Народ охнул, взревел и разразился аплодисментами. На роль Гефеста выбрали прославленного бывшего борца. Шире быка. Выше любого забора. Потрясая кулачищами-молотами, он заставил зрителей визжать от страха и восторга. Нагнал ужаса и стыда на преступных любовников. Опутал изменников рыбацкой сетью. Приседал, подпрыгивал, жестами спрашивая у зрителей, что с неверной женой и ее любовником сделать.       — Убей его!       — Выпори их!       — Засунь Аресу в задницу корень сельдерея!       — Засунь сельдерей в задницы обоим!       Один из музыкантов так развеселился, что его флейта завизжала. Ему вторили кимбалы, трещотки и свист кнута. Похоже, прославленный борец, исполнявший роль справедливо разгневанного обманутого мужа Гефеста, в обычной жизни был погонщиком скота. Кружа вокруг запутавшихся в сети развратников, он ловко выбивал кнутом из размокшей земли брызги, а из каменных колонн — искры. Пленные Афродита и Арес раскрывали рты и извивались как рыбы. В Пропилеях около Пинакотеки стало жарко и тесно.       Зевксис, в красном плаще, обвешанный золотом, с блестящей от масла бородой и волосами, появился в полдень. Он выбрал самое светлое время короткого зимнего дня для того, чтобы показать людям свои краски. Как и многие в Афинах, Аристофан слышал об искусстве сицилийского живописца, но никогда не видел его картин. Говорили, что однажды Зевксис так реалистично нарисовал гроздь винограда, что птицы слетелись его поклевать. Вокруг известных живописцев и скульпторов молва создавала не меньше легенд, чем вокруг победителей всенародных игр и тиранов. В последние дни, предвкушая праздник, старики нередко заходили в Расписную стою, вспоминали славные времена, когда впервые увидели «Взятие Илиона» Полигнота. Когда покров с картины упал, флейты протрубили атаку, зрители отшатнулись и приготовились бежать, настолько живыми показались им созданные Полигнотом воины. Говорили, один из иностранцев влюбился в мальчика на фризе, сотворенном Фидием. Впечатлительный иноземец лишился покоя и сна, два года искал мальчика по всем Афинам и умер от тоски и голода.       Благодаря Алкивиаду Аристофан познакомился с прославленными ораторами-софистами Гиппием из Элиды и Горгием из Леонтин. Он мог с уверенностью сказать, что они одинаково много времени тратили на подготовку своих речей, создание легенд вокруг своего имени и выбор сцены для выступления.       Зевксис не только собирался показать свое творение народу в самое светлое время дня, но и пригласил музыкантов для создания настроения. Рабы поставили картину на постамент, укутали шерстью, как розовые кусты.       На контрасте с богато одетым живописцем Зевксисом Алкивиад завернулся в белое. Впервые за полгода он был чисто выбрит. Скромные одежды, румянец на щеках. Волосы перехвачены лентой, как у юноши, направляющегося в палестру. Перемена в его облике не осталась незамеченной. Завсегдатаи Народных собраний припомнили его споры с Анитом, обменялись пошлыми слухами и шутками. Старики перечислили всех мужей, уважаемых и не очень, гонявшихся за красотой юного Алкивиада. Бедняки вспомнили, как Алкивиад угощал их выпивкой в распутных домах и кабаках Пирея. Хромой горбун схватил Алкивиада за руку, приложил ее к своему горбу и блаженно улыбнулся, будто на него снизошло благословенное облегчение. Посреди буйного, развязанного, организованного, проплаченного и срежиссированного им гуляния Алкивиад выглядел удивительно целомудренным, открытым и уязвимым. Кроткий взгляд, медленные движения, робкая улыбка.       Аристофан сжимал кулаки и кусал губы. Музыка ускорилась, стала тоньше, выше, пронзительнее. Покров с картины упал. Первые ряды зевак ахнули. В серости и сырости зимы картина выглядела как дверь в храм лета. Зевксис любил теплые тона и знал сотни оттенков золотого. Белое золото неба, блестящий на солнце песок арены, темное золото медной колесницы, красно-золотая шерсть коней. Сияющее золото украшений богини. Темное золото ее волос. Нежное золото тела героя, сидящего на коленях Немеи. Его руки переплетены с руками богини. Они вместе правят конями. И богиня, и Алкивиад в ее объятиях одеты в короткие хитоны, позволяющие зрителям любоваться гармонией идеальных тел. Золотые тени и линии придавали мускулам объем, рельеф и жизнь. Музыка все еще играла, но темп упал, стал нежным, как любовная песнь, зовущая к мечтаниям и обещающая чувственные удовольствия. С опозданием Аристофан заметил красные цветы на арене для состязаний, по которой несутся кони, красные ленты в гривах лошадей. С опозданием понял, что золотого на картине Зевксиса как раз и нет. Свет. Тепло и много сияющего загорелого тела.       Послышались восхваления. Понеслись поздравления. Кто-то из ораторов средней руки засыпал Зевксиса благодарностями. Неуклюже сравнил с мифическим Дедалом, еще двусмысленней прозвучало сравнение с прославленным, но несчастным Фидием.       Снова выступили мимы. Крутились, виляли задницами и выгибались. Одетые в обтягивающие трико, они мельтешили на фоне золотящейся сияющей картины мастера, подчеркивая неподвижное величие изображенных на ней полуобнаженных тел. Более бледные, более дерганые мимы представлялись грубой пародией на богов, смотрящих на зрителей из храма лета.       Представление вогнало Аристофана в странный транс. Он будто спал наяву. Думать было невыносимо тяжело. Когда начался пир, еда казалась особенно вкусной, винные ароматы сводили с ума. От не смолкающей целый день музыки кружилась голова и дрожали внутренности. Казалось, если не вытрясти эту дрожь пляской, Аристофан рассыпется на части. Зажженные в сумерках факелы напомнили ему о деревенских Дионисиях. Тогда он вместе с другими мальчишками водил хороводы вокруг алтаря и пиршественных столов. Прыгал и кружился, сжимая чужие пальцы, пока не падал от усталости. Сегодня хороводы вились между колоннами Пропилей. От пьяных танцоров требовалось внимание и ловкость, чтобы не врезаться в каменные преграды и не разорвать цепь из сомкнутых рук. В ладонях Аристофана пульсировали чужие пальцы. То и дело кто-то вцеплялся в его плащ, наваливался на спину, шептал на ухо. Случайно брошенные глупые слова ложились на музыку, словно песня на непонятном языке. Несколько раз Аристофан восхищался, оборачивался, окликал говорившего особенно проникновенно и звал его выступить в своей пьесе. Петь, кричать и ругаться в его пьесе. Лица рядом быстро менялись. После какого круга танец превратился в состязание? Кто дольше продержится, не споткнется, не выпустит рук, не запутается, не упадет, не налетит на колонну. Охваченные азартом, танцоры то ускорялись, то замедлялись. Чем меньше их оставалось, тем сплоченнее становилась компания выстоявших. Они переглядывались как заговорщики, перемигивались как друзья. На ходу придумали систему знаков. Пожатием плеч, поднятым коленом, сморщенным носом предупреждали друг друга о поворотах, преградах и камнях под ногами. Чем глубже ночь, тем больше под ногами черепков от разбитой посуды, раздавленных фруктов, лепешек и бодающихся пьяниц. Аристофан не помнил, когда последний раз так долго плясал. Вначале водивших хоровод было больше сотни, теперь осталась дюжина. Или он разучился считать?       — Меня зовут Филонид.       — Я Агафон.       Афинские праздники — лучшее место, чтобы заводить друзей. Вино делает людей открытыми и искренними. Вино обнажает душу, говорил Эсхил. Толкает людей друг к другу. Сближает. Аристофан уже и забыл, как непредсказуемы бывают знакомства на праздниках. Ведь весь последний год он лип к Алкивиаду.       Внутри кольнуло. И не разберешь что. Обида или злость.       — Ты прекрасный танцор, — Агафон прижался лбом ко лбу Аристофана.       — Всю жизнь буду помнить, как ты подал мне руку, когда я споткнулся, — Аристофан расплылся в улыбке.       — Эй, старик! Смотри, куда прешь! — заржал Филонид. Высокий, раскрасневшийся от вина, с едва пробившейся первой бородкой, он дернул руку Аристофана вверх, чтобы пропустить шатающегося старца, приплясывающего в обнимку с кувшином.       У Агафона влажные пальцы. От Филонида разило дымом и потом. Еще вино, кубок, кувшин на троих. Один из разгулявшихся стариков вылил другому на голову масло. Танцующие бросились разнимать дерущихся. Плакали, смеялись и жаловались. Флейтисты исчезли, в половине факелов закончилось масло, пачкающий небо дым рассеялся, стало видно звезды.       — Гляди, семь звезд Большой Медведицы! — воскликнул Агафон.       — Большой колесницы!       — Помнишь, как у Гомера? И только одна медведица чуждается мыться в волнах Океана! — продекламировал Филонид. — Всегда видна и никогда не заходит!       Аристофан полюбил своих новых друзей за их образованность и попытался превзойти их в стихах и декламации.       — Я отхожу далеко, за пределы земли многодарной. — Отшатнулся, увернулся от пятящегося, потерявшего свой плащ мужика. — Чтобы видеть бессмертного отца Океана.       Разгоряченному вином и музами сознанию казалось, что пафосный стих Гомера лучше всего описывает страх танцующих оступиться и нарваться на живую преграду.       Послушать их поэтическое пьяное состязание собрались люди. Среди любопытных сразу выделился и засиял яркой звездой молодой безбородый человек. Бледный, с узкими плечами и впалой грудью, он преобразился, читая нараспев Эсхила:       — Знай хорошо, что я б не променял       своих скорбей на рабское служение.       Мне лучше быть прикованным к скале,       Чем верным быть прислужником Зевеса.       Какая муза, какой бог вдохнул в незнакомца слова эсхиловского Прометея, Аристофан не знал, но мгновенно проникся к неизвестному певцу симпатией.       — Иди к нам, Прометей. У нас остались оливки и мед!       Прометей шумно чавкал, откидывал с потного лба спутанные черные пряди, сверкал глазами. Он знал трагедии Эсхила наизусть.       — Сыграешь в моей пьесе? — от восхищения Аристофан хватал нового друга за липкие от меда руки.       — Разве ты не позвал играть в своей пьесе меня? — Филонид повис у Аристофана на плечах.       — И меня! — Агафон хлопнул его по груди. — Звал не один раз, а целых десять!       — Он всех сегодня зовет играть в своей пьесе!       — Чем больше хороших актеров, тем лучше! — Аристофан надул грудь.       Ему было хорошо, тепло и весело. Вино, пляска, дружеские объятия вернули ему беззаботность. Что еще нужно для счастья?       А потом он услышал крик, и беззаботность испарилась, как сон. Сразу несколько мужей завопили, будто на них напали враги или разбойники. Мгновенно Аристофан ощутил себя снова на улицах Пирея среди галдящей разгневанной толпы, ломающей ворота Аспасии, размахивающей посохами, ветками, ножами. Пока он вместе с новыми друзьями проталкивался к месту происшествия, в криках страха и удивления стали выделяться слова.       — Змея! Она укусила его!       — Ядовитая тварь.       Удары локтями под ребра, отдавленные ноги. Болезненный пинок, и, подпрыгнув над лысой макушкой старца-карлика, Аристофан увидел Алкивиада. Он сидел на камне. Белый хитон забрызган кровью. Кровь на губах и подбородке. Сердце Аристофана замерло.       — Он убил ядовитую змею!       — Отгрыз ей голову!       — Ему не страшен яд!       — Смотрите!       — Феб свидетель!       — Любой другой человек умер бы от яда!       — Бился бы в судорогах!       — Боги защищают его!       — Это чудо!       — Алкивиад, посмотри на меня!       — Что случилось?       — Змея укусила Алкивиада, сына Клиния…       — Он укусил ее в ответ.       — Алкивиад, ты чувствуешь холод, немеют члены?       Голова змеи и правда лежала у его ног. Выпрямившись в полный рост, он откинул в сторону длинное гибкое скользкое тело.       — Я не ранен. Я успел перехватить змею прежде, чем она выпустила яд. Я был готов. Накануне ночью я видел во сне, как на меня нападает змея во время праздника.       — Предупреждение богов!       — Предзнаменование!       — Пророческий сон.       Вспомнили героев, которые видели вещие сны. Вспомнили являвшихся людям в снах богов.       Аристофан рассмеялся. От облегчения, от восхищения и удивления. Алкивиаду мало славы победителя всенародных игр, теперь он разыгрывает из себя провидца.       Разгоряченные праздником люди галдели, толкались, сыпали вопросами, советами, восхвалениями. Бедняки пожимали Алкивиаду руки, богачи трясли его за плечи. Через толпу, оттолкнув Аристофана, протиснулся Эпилик. Худший на свете хорег был по традиции пифагорейского союза одет в белое и сохранял трезвость посреди общего гуляния-попойки.       — Ты видел вещий сон? — Эпилик хлопал ресницам, дергая Алкивиада за плащ, как попрошайка.       Алкивиад повернулся к Эпилику и тряхнул кудрями.       — Приходилось ли тебе раньше видеть вещие сны? — Эпилик задыхался от волнения.       Алкивиад прикрыл глаза, будто вспоминая. Он выглядел искусно растерянным и красиво задумчивым.       — В Немее. Накануне состязания я видел во сне гонку колесниц. — Плавные жесты, текучие интонации, как у аэдов, бродящих по деревням и распевающих эпические поэмы. — Все случилось точно так, как мне приснилось.       — Расскажи, Алкивиад! Ты видел свою победу? Видел во сне тех, с кем тебе предстоит состязаться? Видел зрителей? Видел судей? Видел, как тебя награждают венком? Видел пир после гонок? Жертвоприношения в храме?       Алкивиад опустил взгляд.       — Нет. Я видел только гонку. Не больше и не меньше. — Алкивиад замолк, посмотрел на Эпилика, ожидая, что тот попросит его продолжать. Эпилик поддался общему нетерпению.       — И как же это было? Что ты увидел и что сбылось?       — На стадионе в Немее все случилось точно так, как показали мне во сне боги. Когда мы выехали на колесницах на стадион, чтобы показать себя и наших коней зрителям и судьям, коринфский аристократ затеял ссору с фессалийцем. Когда мы понеслись по кругу, я старался держаться от ссорящихся в отдалении, потому что видел во сне, как из-за них произойдет столкновение. В моем сне, сближая свои колесницы, они перевернули колесницу фиванца. Я пытался фиванца предупредить. Кричал, чтобы он придержал коней и пропустил коринфянина вперед. В моем сне он меня не послушался. Так же случилось и на стадионе. Во сне, а потом наяву я увидел, как фиванец падает и попадает под колеса колесницы. Во сне я видел, как его оставшиеся без возницы кони встают на дыбы и тащат перевернутую колесницу навстречу другим состязающимся. Из сна я знал, что они перевернут еще три колесницы, прежде чем им удастся вырваться к краю стадиона, где их перехватят следящие за состязанием аганофеты. Сон поведал мне, что упавший фиванец сломал себе спину, это подтвердили асклепиады после гонок. Как и в моем сне, ссорящиеся коринфянин и фессалиец столкнулись друг с другом на третьем круге около поворотного столба. Сбываясь в несчастьях, мой сон оказался правдив и в делах удачи. Я опередил соперников на пятом круге, и больше никто не мог за мной угнаться. Мне оставалась стадия до победы, когда навстречу мне с края круга вынеслись кони фиванца. Организаторы игр распрягли их, но не стреножили. Если бы это были опытные кони, этого было бы достаточно, чтобы их успокоить. Но кони фиванца были молоды и впервые выступали на большом ипподроме; потрясенные столкновением, они, когда их поймали, впали в ступор, теперь, напуганные и взволнованные шумом, снова взбесились. — Алкивиад перевел дыхание. Дважды судорожно вздохнул, будто заново переживал опасность. Удивительно, как ему удалось заставить пьяную толпу притихнуть и слушать его рассказ.       — Мой сон подвел меня, утаил от меня последнюю нависшую надо мной смертельную угрозу. Увидев несущихся на меня коней, я понял, что не успею развернуть колесницу. Осознав неизбежность столкновения, я пришел в ужас. Я ничего не мог сделать, чтобы спасти себя и своих коней. Плача от страха, гнева и отчаяния, я закричал и велел коням фиванца остановиться.       Мужи рядом с Аристофаном ахнули, икнули, засопели.       — Они остановились. Совсем как в детстве, когда я играл с друзьями на улице в бабки и на нас понеслась телега. Кони бы растоптали нас, если бы я не закричал на них, приказывая остановиться. — Как подлинный аэд, Алкивиад, распевая свою поэму, смотрел над головами собравшихся. Закончив, моргнул и встретился взглядом с Эпиликом. Медленно стер змеиную кровь с подбородка, будто только теперь ее заметил. От переизбытка чувств Эпилик схватил Алкивиада за руки. Остальные слушатели выразили свои эмоции аплодисментами, объятиями, вздохами и свистом.       — Задери ему хитон! — закричал Аристофан. — Может, увидишь у него золотое бедро!       — Что ты несешь? — Филонид обхватил Аристофана сзади за шею.       — Ты что, дурак? Россказни Алкивиада тебе ничего не напоминают? — Аристофан зло оттолкнул Филонида.       — У Пифагора было золотое бедро, — нежное, как у девушки, лицо Агафона озарила улыбка.       — Вот именно! — Аристофан пнул камень, затеял толкотню со стоявшими рядом мужами. Ему вдруг стало тесно и душно среди жмущихся друг к другу людей, привстающих на носки, давящих соседям на плечи — всё лишь бы взглянуть на Алкивиада. Божественного победителя всенародных игр, наделенного пророческим даром. — Эпилик — пифагореец! Алкивиад разыграл это представление специально для него! Неужели вы не заметили? Его рассказ — это пересказ легенды о Пифагоре на новый лад! Пророческие сны! Умение говорить с животными! Ха! Змея! Проклятая змея! Алкивиад подстроил и это! Разыграл народ и глупого Эпилика! Пифагора ведь тоже укусила змея, и он, вместо того, чтобы, как любой смертный, биться в конвульсиях, откусил ей голову!       — Есть боги, есть люди, а есть Пифагор! — пропел Филонид.       А еще есть Алкивиад, который удивительно умеет подстраиваться под окружение и завоевывать сердца людей. Он с легкостью может пить целый день с развратными фессалийцами, с фракийцами целыми днями не вылазить из седла; окажись он среди спартанцев — снова изменится, станет мыться холодной водой и есть отвратительную черную похлебку; если понадобится произвести впечатление на персов — без труда не только переймет их образ жизни, но и прославится как самый изнеженный самодур среди них.       Сегодня Алкивиаду понадобилось втереться в доверие к Эпилику.       Эпилик во многом походил на Каллистрата. У обоих было больше надежд и мечтаний, чем смелости действовать. Каллистрату не хватало самоуверенности и сноровки закончить свою пьесу. Эпилику не хватало ловкости, гибкости и отваги пойти стопами своего учителя Пифагора и завоевать внимание и уважение народа. И Каллистрат, и Эпилик безнадежно застряли на стадии подготовки к великим делам. Таким бездеятельным людям нужен кумир, чтобы оправдать свою слабость, робость и нерешительность.       Зачем Алкивиаду Эпилик?       — Я думаю, ты прав, — Прометей, знавший наизусть всего Эсхила, соображал медленно и мнение свое высказывал неуверенно, монотонно. — В истории Алкивиада и правда много совпадений с мифом о Пифагоре. Я его хорошо знаю, мой троюродный дядя Эпилик возглавляет пифагорейский союз.       — Эпилик твой дядя? Ты Филаид? И как же тебя зовут? — Аристофан рассмеялся. На празднике в честь Алкивиада его угораздило подружиться с самым странным из Филаидов. Он бойко рассказывает стихи и медленно складывает в слова собственные мысли.       — Эллей. Сын Кимона.       — Брат неудавшегося стратега-пьяницы Лакедемона и крикуна Фесала? — Филонид опередил Аристофана.       Эллей кивнул и убрал со лба прилипшие волосы. Что же он так сильно потеет? На улице холод. От вина люди краснеют щеками, синеют носами, а у Эллея волосы и хитон влажные, будто он только из бани.       — По-моему, представление Алкивиада было изящно и искусно, — Агафон взял Аристофана под руку. — Пифагор бы оценил.       — Еще бы, этот мошенник использовал любые трюки, чтобы произвести впечатление на жителей Кротона. Спрятался под землей, велел матери писать на табличках все, что случилось в городе, и сбрасывать таблички ему в яму вместе с едой. А через полгода вылез из ямы, пошел в Народное собрание и сказал, что, пока он сидел без еды и воды под землей, Аполлон навещал его и рассказывал, что происходит в городе, — снова Филонид оказался быстр на язык и опередил Аристофана.       Приятно было знать, что Аристофан не ошибся в своих случайных товарищах. В танце их свел случай, в разговоре они доказали, что достойны друг друга.       — Я не об этом, — Агафон таинственно улыбнулся. Ни дать ни взять кокетка. Откуда он взялся, такой женственный, самоуверенный и умный, Аристофан залюбовался. — Я о том, что пьеса Алкивиада хороша не только содержанием, но и с драматической точки зрения. Содержит в себе все необходимые элементы, чтобы увлечь зрителя. Вещий сон. Несчастный случай. Сопротивление судьбе. Смирение. Смертельная опасность. И чудесное спасение.       — Ты сказал, что тебя зовут Агафон?       Они выбрались из сгрудившейся вокруг Алкивиада и Эпилика толпы, оказались среди пирующих, которым вино не позволяло больше подняться на ноги. Привалившиеся к колоннам Пропилея мужи сидели на камнях, бросались костями от мяса, распевали песни, ругались, обнимались и храпели.       — Недавно я слышал, как на агоре болтали о красивом юном женоподобном поэте по имени Агафон, — Аристофан прищурился.       — Кратин представил нас друг другу в Элевсине, Аристофан.       — В Элевсине?       — В прошлом году, — Агафон мягко улыбнулся. — Я не виню тебя в том, что ты не запомнил меня. Влюбленные ничего не замечают, кроме объекта своей любви.       Аристофан рванулся вперед с желанием вцепиться Агафону в волосы. Филонид поймал его поперек груди. Он был достаточно высок и силен, чтобы приподнять Аристофана над землей.       — А я все думаю, кого ты мне напоминаешь, где я тебя раньше видел, — захохотал Филонид. — Ты же Аристофан, верно? Победитель прошлых Леней! Я приходил к Каллистрату, просил взять меня актером в его пьесу, но он обругал меня и отослал.       Филонид отпустил Аристофана.       — Когда ты приходил? И почему же Каллистрат тебя прогнал? — Коснувшись ногами земли, Аристофан одернул хитон. — И прекрати уже чесаться, как старик-извращенец, который ловит блох в лобковых волосах! Я начинаю опасаться, что мне с тобой не то что обниматься, стоять рядом не стоило.       — Нет у меня блох! — Филонид распахнул плащ и оттянул хитон, показывая красные шелушащиеся пятна на животе. — А Каллистрат выгнал меня потому, что я метек.       Аристофан сглотнул. Хотел ответить, у нас был целый хор чужеземцев с Хиоса, и осекся. Возможно ли такое, что он прожил в доме Каллистрата больше года и не заметил неприязни старика к иностранцам? Зависти к метекам, живущим и процветающим в Афинах? Мог ли старик не иметь ничего против хора хиосцев, но актерами для главных партий предпочитать нанимать афинских граждан, таких же, как он?       — У меня тоже иногда появляются такие же пятна, — Эллей потянулся к шелушащейся коже Филонида, но не осмелился дотронуться, так и замер с протянутой рукой. — Нужно смазать покраснения настойкой черемицы.       — Архонт назначил Эпилика твоим хорегом в этом году? — Филонид снова проявил чудеса смекалки. — Думаешь, Алкивиад заигрывает с ним, чтобы помешать твоей постановке? Я слышал, вы поругались.       Аристофан скрипнул зубами: есть в Афинах хоть кто-то, кто не слышал об их ссоре? Наверное, последнему заезжему иностранцу, не понимающему языка эллинов, перевели и пересказали эту сплетню.       — Алкивиад не станет мне вредить, — Аристофан постарался звучать как можно уверенней, но по спине побежали мурашки.       Зачем он рассказал Алкивиаду о своих сложностях с хорегом? Зачем Алкивиаду дружба с Эпиликом? Что, если Алкивиад предложит Аристофану снова стать его хорегом? Аристофан откажется, он не может согласиться, в городе о них и так ходит полно сплетен. Он стерпел бы, если бы его склоняли как любовника Алкивиада. Но ничто не унижает и не оскорбляет Аристофана больше, чем разговоры о том, что своей победой на Ленеях он обязан деньгам Алкивиада. Нет, он должен доказать городу, Алкивиаду и себе, что он не зря не спит ночами, что его башни из слов способны сокрушить стены, что его мысли острее копий.       Картина Зевксиса все еще стояла перед Пинакотекой. Рассвет окутал ее паутиной тумана. Алкивиад, написанный Зевксисом, показался Аристофану незнакомцем. Слишком красив, слишком умен, силен, могущественен, хитер и ловок. Как бог Гермес, утром родился, в полдень изобрел кифару, а вечером украл у старшего брата Аполлона стадо коров. Как может смертный не опасаться такого бога, героя, человека?       — Сегодня Эврипид показывает в театре Диониса свою пьесу архонтам, — сказал Филонид. — Агафон пригласил нас посмотреть.       — Да, это правда, — Агафон кивнул, поправил длинные прямые волосы. Красавчик сиял и притягивал взгляды, но не гнался за модой. — Ты отходил отлить, когда я пригласил. Но, конечно, я и тебя звал.       — В театре Диониса? — Аристофан почесал нос.       Рассвет оседлал город. На небе не было ни тучи. Холод кусал за уши и заставлял дрожать. Или дрожал Аристофан после бессонной ночи и пьянки? С первого дня своего приезда в Афины он мечтал выступить у алтаря Диониса. Театр под открытым небом был больше Одеона, увенчанного Перикловым шлемом.       — Когда ты щедро раздавал приглашения, малыш, мы были едва знакомы, — Аристофан приобнял Агафона. Приятно было отыскать кого-то более низкого и хрупкого, чем он сам. — Боюсь, если Эврипид увидит, что ты пригласил поэта, который насмехался над ним со сцены, он побьет тебя.       На агоре торговцы перекрикивались и переругивались, ставя прилавки.       — Нет, что ты, — засмеялся тонко и заливисто, как птичка пересмешник, Агафон. — Эврипид не держит на тебя зла, он считает тебя талантливым и проницательным поэтом.       В десяти шагах от круглого здания Пританея остановилась телега, груженная пилосами. Один из тащивших ее ослов упал и забился в конвульсиях. Сбежавшиеся зеваки заспорили о причинах болезни.       — Не нужно мне льстить. Я не афинский народ, который, наслушавшись о своих победах, позволит уговорить себя на любую авантюру, — Аристофан потрепал Агафона по плечу.       — Это не лесть. Клянусь Аполлоном, недавно Эврипид сам сказал, что с удовольствием бы выслушал твое мнение о своей новой пьесе.       — Надумаете творить сатиров, позовите, вам сзади помогу, — Аристофан пошло качнул бедрами. Он сам не понимал, зачем ищет конфликта, он очень хотел посмотреть на репетицию пьесы Эврипида в театре Диониса. А еще он вспомнил, что говорили об Агафоне — он придумал и написал трагедию не о богах и героях, а об обычных людях. Это вызывало у Аристофана интерес и зависть.       — Пойдешь с нами, Эллей? — Филонид умыкнул булочку с прилавка пекаря.       — Я не уверен.       — Это почему же? Неужели тебе не хочется посидеть на первых местах в театре Диониса?       — Мне не нравятся трагедии Эврипида.       — Конечно, мы все сегодня ночью убедились, что Эсхил тебе больше по душе! — Филонид ткнул в плечо Аристофана, предлагая разделить шутку.       — Эсхил показывал на сцене богов, героев и великие дела.       — Но делал он это невыносимо скучно. Сажал он в одиночку Ахилла иль Ниобу. Трагические чучела в углу орхестры. Они молчат, не пикнут. А хор четыре песни кряду, топоча оземь, пробубнит. Актеры все ж — ни слова. Зритель все время ждал, пока Ахилл откроет рот, но драмы Эсхила заканчивались раньше, чем это случалось, — поддел Эллея Филонид.       — Нет, — протянул Эллей, засматриваясь на рабыню с огромной корзиной, прокладывающую себе дорогу через рынок. — Ты не понимаешь, у героев Эсхила души как у львов. И он пытался научить граждан быть такими же благородными и отважными, чтобы вровень с героями встали они, боевые заслышав трубы.       — Верно, Эсхил не выдумывал мачех, влюбляющихся в пасынков, и сестер, раздвигающих ноги перед братьями, — поддержал Аристофан Эллея из желания спорить. — Не припомню, чтобы он вообще вывел на сцену хоть одну влюбленную похотливую женщину.       — И я об этом, — горячо откликнулся Эллей. Переходя с агоры в Керамик, он закрутился вокруг своей оси, налетел спиной на статуи Гермеса и Гекубы.       — Значит, ему была незнакома Афродита. — Агафон убрал с лица разбросанные ветром волосы и стал заплетать их в косу.       — Зато Эврипиду и его женам она слишком уж близко известна, — припомнил Аристофан сплетни, которые распевали об Эврипиде и его неверных женах на Элевсинских гуляньях.       — Ты хочешь сказать, что в жизни не бывает таких женщин, как Федра? Не бывает, чтобы мачеха влюблялась в пасынка? Или сестра в брата? — Агафон схватил Аристофана за плащ и не позволил ему наступить в лужу мочи.       В Керамике люди грелись перед кузницами. Разразившийся в лавке горшечника спор был слышен на улице.       — Дело не в том, что бывает в жизни, — Эллей замотал головой.       — Дело в том, что художник должен скрывать эти подлые язвы! — Аристофан решил, что угадал мысли Эллея. — Не описывать в драмах, в театре толпе не показывать.       — Да! Поэты должны говорить о прекрасном! — воскликнул Эллей.       — А мне больше по душе поэты с человеческим голосом, — Агафон подмигнул Аристофану.       — Подобает героям и дивным богам языком говорить превосходным. — Аристофан уже и не знал над кем насмехается: над Эсхилом, Эврипидом или всей трагической традицией.       — Да разве ж речи Эсхила превосходны? И зрителям их трудно понять, и актерам выучить. Одни сплошные повторения и топтания на месте, а то и вовсе бессмыслица, — вмешался Филонид, стараясь держаться подальше от портика, рассевшихся на краю его крыши голубей и их свежего помета на земле. — Дюжину словес нагромоздит бычьих, с бровищами, хвостищами как пугала ребячьи, а зрители ни бе ни ме. Не скажет ни слова в простоте!       — Бог недр, Гермес, отца наместник властного, спасителем явись ко мне и союзником! В страну сию притек и возвратился я… — пропел Аристофан пролог из Эсхиловой «Орестеи»       — Притек и возвратился! Эсхил достопочтенный повторяется! — Филонид хлопнул в ладоши. — Притек и возвратился, в чем тут разница?       — Есть различия, — Эллей топнул ногой. — Притечь в страну не значит возвратиться. Притечь спокойно можно, без опасности. А тот, кто изгнан, в дом свой возвращается.       — Тогда это нагромождение бычьих слов еще хуже! Орест не мог притечь, он тайком домой возвратился!       — Стойте! Не деритесь! В этих двух строчках есть бессмыслица и пострашней, — Аристофан встал между Эллеем и Филонидом. — Только вдумайтесь! Эсхиловский Орест называет Гермеса владыкой недр и зовет в союзники. Кто тогда Гермес, если не гробокопатель?       Агафон от смеха сложился пополам. Эллей закусил губу и посмотрел на Аристофана как на предателя.       — И дальше в каждой песне одно и то же, из трагедии в трагедию! — торжествовал Филонид. — Герой Ахилл! Почто не спешишь на подмогу усталым?       — Ахейцев вождь, скажи, многомудрое чадо Атрея, почто не спешишь на подмогу усталым?       — Подходят к вратам Артемиды священные пчелы, почто не спешишь на подмогу усталым?       — Великий Зевс, эта подмога невозможна! — Агафон раскинул руки, случайно задел проходившего мимо толстяка. Под его злым взглядом отступил, кланяясь и прижимая ладони к груди.       — Эврипид не лучше! — Аристофан посчитал остроумным и справедливым восстановить равновесие в споре ради дружбы. — В первые строки его прологов можно вставить бутылочку-лекиф. Могучий Кадм… потерял бутылочку. Пелоп, дитя Тантала, потерял бутылочку.       Довольный его шуткой Филонид хлопнул Аристофана по спине.       — И все же я бы предпочел играть у Эврипида. Распухшую от слов поэзию он подсушил и избавил от тучности истертых слов…       — Слабительным из мыслей накормил, — подсказал Аристофан.       — Кислым соком базарной болтовни напоил, — Агафон тоже увлекся игрой в ассоциации.       — Герой не мямлит у Эврипида и вздора не городит. Нет, выходя, он каждый раз свое происхождение рассказывает. Прием немногим лучше и веселей, чем песни хора у Эсхила, — потешался Аристофан.       — Вы все! — Эллей сжал кулаки и покраснел. — Неучи! Необразованные грубые пустозвоны. Герои Эврипида говорят как торговцы на базаре, и ругаются как гребцы на море. Чему он учит город? Болтать без толку, без умолку судачить и спорить? Он гребцов и юнцов обучил прекословить полководцам и старшим. Он смеет называть жизнь не жизнью. Какой поэт, такой и город. Афины стали столицей писцов, крючкотворов, клеветников и доносчиков, лицемерных мартышек и бесстыдных шутов, что дурачат народ и калечат.       Может, Эллей и выглядел тугодумом-идеалистом, но город он охарактеризовал удивительно верно. Расчувствовавшись, Аристофан обнял Эллея. Тот сначала отбивался, потом вжался в Аристофана и шумно засопел.       — У меня идея, — Филонид схватил обнимающихся Аристофана и Эллея за плащи, но смотрел поверх их голов. — Нам нужно похмелиться перед представлением.       Он потащил их к прилавку с горячими котлами. Дядя Филонида продавал посреди Керамика, около переполненного от зимних дождей притока Итиса, ячменную кашу и горячее вино. После споров и уговоров, начавшихся между родственниками, но затянувших многих покупателей, Филониду и его компании вручили кружки с дымящимся ароматным пойлом.       На репетицию пьесы Эврипида в театре Диониса пришли не только архонты и приглашенные друзья, но и случайно забрели с три десятка пьяниц и бездельников.       Театр Диониса всегда расстраивался стихийно, перед праздниками обзаводился новыми креслами, трибунами и скамейками на близлежащем холме. Орхестра же за оградой храма Диониса осталась такой, какой была во времена Эсхила. Каменный стол-алтарь, приступок рядом для жреца, сцена, выложенная досками для хора. Позади скены палатка, где актеры переодевались и готовились. Между скеной и алтарем два желоба, по которым во время представления на веревках таскали эккиклемы. Похожие на башни машины выносили на сцену богов, героев и призраков умерших. Иногда машину-эккиклему использовали, чтобы показать внутренности дома. Сегодня театральная машина лежала на боку, укрытая от влаги промасленными шкурами. Похоже, конфликты своей новой пьесы Эврипид не собирался разрешать с помощью богов из машины. Натянутое на треугольные столбы шерстяное полотно было расписано золотистыми летними красками. Неужели декорации для Эврипида писал Зевксис, Аристофан поежился. Усесться пришлось на голые камни. Филонид нашел в куче хлама перед храмом Диониса кусок доски, солому и ветки.       — Ты хотел сатиров, — шепнул Агафон Аристофану на ухо и обдал его винными парами.       Они снова были пьяны и дружны. Дешевое вино от дяди Филонида веселило не хуже дорогих заморских вин, выставленных Алкивиадом. Эллей икал и оглядывался. Филонид вскидывал вверх руки, свистел и не скупился на аплодисменты при особенно удачных шутках. Аристофан шевелил губами, повторяя реплики. Ловкие, меткие, острые. Эврипид репетировал вовсе не комедию. Сатировскую драму.       На фоне нарисованных пастбищ и пещер сатир Силен прыгал и вспоминал Диониса — героя, полубога и своего любимого ученика. Старик Силен жаловался на судьбу-злодейку, забросившую его, хвостатого и волосатого пьяницу, вместе со всем его бестолковым семейством на Сицилию. На чужбине сатирам не посчастливилось стать рабами жестокого циклопа-скотовода. Циклоп заставил их забыть виноградную лозу и разгульные танцы и целый день ходить за козами. Несмотря на комичные кривляния, пошлые позы и намеки, в песнях хора чувствовалось мастерство лирика:       — Здесь легко звенит ветерок и шумит, качаясь, трава, — тянули, раскачиваясь, хоревты.       — Одиссей! Сын Лаэрта! Одиссей, где ты? Ау! Выходи! — развалившимся на склоне пьяницам было плевать на лирику и гармонию, они жаждали действа.       Узнали, угадали сюжет из Илиады и подпортили Аристофану наслаждение стихами. Он так и не сумел поймать момент, когда лирик Эврипид превратился в комика.       Одиссей Эврипида был высок и красив яркой маской. Он принес с собой бурдюк, внутри которого никогда не иссякает вино, и вдохнул в старого сатира надежду. На свободу и возвращение к славным пирам и пьяным пляскам.       — Непьющий человек воистину безумен! — объявил Силен-актер.       Зрители подхватили, нестройно подвывая и хихикая.       Одиссей и его друзья проголодались с дороги. Сатир мечтал выпить и живо обменял сыры циклопа на возможность приложиться к волшебному бурдюку, неиссякаемому источнику радости. Посреди этого пира их и застал Циклоп. Силен оказался хитрее Одиссея, врагов и друзей он менял, как актеры меняют сапожки. Преклонившись перед силой Циклопа, отдал ему на растерзание Одиссея и его спутников, оклеветал их и приговорил к смерти. Развернулась сцена, достойная афинских судов. Одиссей, сын Лаэрта, оправдывался и перекладывал вину на Силена. Силен клялся богами, детьми и бил на жалость. Одиссей в ответ взывал к традициям и законам гостеприимства.       — А ты, владыка Зевс, гляди на эту мерзость. А если не глядишь, то ты не существуешь!       — Слышишь, что он говорит? Видишь, как им нравится? — сокрушался рядом с Аристофаном возмущенный неуважением к богам Эллей.       Аристофан думал о том, что Эврипид плохой комик. Неумелый, неловкий. Шутки у него плоские и банальные. Комизм ситуаций Эврипид раз за разом вытягивал трусостью. То Силен переметнется от Одиссея на сторону Циклопа, то хор выбирает сильного, предает и подставляет слабого.       Всем этим элементам и приемам в комедии Эврипида не хватало целостности, идеи, что подняла бы их от комического стечения обстоятельств до наделенных смыслом событий.       Расчленив на составляющие приемы и мотивы Эврипида, Аристофан начал искать в пьесе политические намеки. Пока актеры кланялись и принимали поздравления, а немногочисленные незваные зрители подбегали к алтарю делиться с актерами угощением, спорили с архонтами, подлизывались к хорегу, Аристофан спрашивал себя, случайно ли Эврипид выбрал местом действия для своей сатировской драмы Сицилию или намекал на отправку афинских кораблей на помощь италийским Леонтинам? Скорее да, чем нет. В ссоре с Циклопом Одиссей взывал к эллинским корням Циклопа, к родству и общим храмам, совсем как Горгий на Народном собрании. Мог ли эврипидовский Циклоп быть воплощением Сиракуз? Тогда Одиссей и его спутники — это афиняне, а семейка сатиров, пьяниц и предателей — леонтинцы, которых афиняне поклялись защитить от Сиракуз. Похоже, в этом году Эврипида ждет успех. Падким на похвалы афинянам польстит сравнение их с удачливым хитрецом и обманщиком Одиссеем. Он подл, изворотлив и всегда себе на уме — идеальный эллинский политик. Афинской публике очень понравятся насмешки над сильным, но глупым Циклопом-Сиракузами. Пусть у Циклопа есть ручищи-гоплиты, ножищи-стены, пусть он кровожаден и жесток, но Одиссей все равно его обманет и побьет. Выставляя леонтинцев предателями, стравливающими любимца богов Одиссея с сильным, но глупым Циклопом, чтобы посмотреть за схваткой, а потом примкнуть к победителю, Эврипид поддержит афинян в их презрении к заморским союзникам и чужеземцам.       — Ты слишком много думаешь, — Агафон разгладил морщины на лбу Аристофана.       — И пью, — Аристофан потянулся к бурдюку Филонида.       — Чем больше пьешь, тем лучше понимаешь стихи, — Филонид встал и отряхнул плащ от соломы.       — Глубже чувствуешь.       — Дальше ссышь.       Идеально причесанный и красиво одетый Эврипид принимал около алтаря похвалы от хмурого архонта Анита и стариков-судей, ничего не смыслящих в поэзии и театре.       Когда чиновники ушли, а случайные зрители слились в гулянке с хором и актерами, Эврипид обнял Агафона и кивнул Аристофану:       — Что скажешь? Как тебе моя сатировская драма?       — Наконец-то ты написал пародию на самого себя, — Аристофан сложил руки на груди.       — О чем ты? — Эврипид красиво откинул назад волосы. Снова Аристофану показалось, что за его уверенными самовлюбленными жестами промелькнула ранимость боящегося критики автора.       — Неужели ты не задумывал пародию? Неужто самая лучшая шутка далась тебе случайно? О чем ты думал, когда писал сцену, в которой пьяный Циклоп гоняется за старым сатиром, приняв его за юного красавца Ганимеда и потому страстно желая потыкать ему в задницу своей палицей? Чем еще эта бессмысленная пошлость может быть, как не пародией на часто используемый и хорошо известный мотив трагедии — узнавание. Эдип узнает, что убил своего отца, Эдип узнает, что спал со своей матерью. Орест узнает, что его мать убила его отца. Электра чудесным образом узнает в красивом юноше своего брата Ореста, которого годы не видела. Тесей узнает, что несправедливо изгнал своего сына Ипполита. Потрясение, драматизм, внешний и внутренний конфликт. Сколько трагедий выезжало на этом фокусе, сколько поучительных песен пропели со сцены хоры о том, что человек — игрушка в руках богов и судьбы? И тут появляется твой Циклоп, вонзает свое копье между ягодиц старика и верит, что мнет юного круглощекого и круглозадого Ганимеда. Для усиления драматического эффекта советую добавить песню хора. Вино ведь тоже бог. Коварства и власти над смертными у Диониса не меньше, чем у Зевса.       — А ведь ты прав, Аристофан, — Эврипид обнял его и окутал запахом цветочных благовоний. Угостил вином, представил своему хорегу. Худощавому высокому старику с острой бородкой. Угощения хорега, приготовленные для актеров, были однообразны, но щедры. Сельдерей с орешками, мед и гигантские лепешки, весом не меньше таланта.       Вечером Эллей подрался с Филонидом. Аристофан застал Агафона целующимся с хорегом Эврипида.       — Как продвигается твоя постановка? — спросил Эврипид, когда они с Аристофаном уединились у алтаря Диониса с полупустыми киликами.       Аристофан мотнул головой, икнул и почесался.       — Эпилик такой плохой хорег? — казалось, Эврипид не отстанет, пока не нащупает у Аристофана слабость.       — Скажи… — Аристофан посмотрел на золотые серьги Эврипида, — твоя трагедия «Ипполит»… Федра, мачеха, влюбившаяся в своего приемного сына, — это Аспасия, а Ипполит — это Алкивиад?       Он слишком много выпил, слишком долго гнал от себя мысли об Алкивиаде, вот они и вырвались на свободу такой бессмысленной чувственной фантазией. Он видел Аспасию и Алкивиада вместе, их взгляды, шутки, она на его руках, она, целующая его шею. Их образ впечатался в его сознание и застрял там как заноза.       — Милый Аристофан, ты отличный поэт, но слишком прямолинеен. Твоя ошибка в том, что ты воспринимаешь все слишком буквально. Тебе нужно быть осторожным. Как бы твое неумение отвлечься от реальности не сделало тебя непонятным для зрителей.       — Ты не так часто выигрывал венок победителя на праздниках, чтобы учить меня, как мне завоевать сердца зрителей.       — Справедливое обвинение. Но я старше, и, думается мне, ты еще не понял, в чем истинная сила поэта. Поэт — не сплетник и не историк. Он глубже и мудрее. Его взгляд на вещи и людей — это взгляд философа. Художественное произведение сильнее воздействует на зрителя, когда говорит о том, что могло случиться в определенных обстоятельствах с определенными характерами, а не о том, что произошло на самом деле. Поэзия — это не то, что сделал Алкивиад и что с ним случилось.       Аристофан глотнул из своей чаши и отдал опустевший сосуд Эврипиду. Они смотрели на звезды. Слева и справа по земле прыгали тени. Актеры у храма Диониса веселили зрителей пляской.       — Анаксагор говорил, что звезды — это огромные камни, — вздохнул Эврипид.       — За это афиняне его едва не казнили. Или его преследовали из-за того, что он друг Перикла?       Эврипид проигнорировал его выпад. Устал? Привык?       — Недавно я получил от Анаксагора письмо. Ты же знаешь, что он живет в Клазоменах?       Аристофан неопределенно мотнул головой.       — Знаешь историю Клазомен? Много лет Клазомены находились под персидским владычеством. Во время греко-персидских войн афиняне освободили Клазомены от персов и присоединили к афинскому союзу. Но это не разорвало связи клазоменцев с персами. Из поколения в поколение клазоменские аристократы женятся на персидских женщинах. Анаксагор написал мне, что сын его приятеля Гераклид — из Клазомен и ксен нашего афинского Эпилика — недавно вернулся из персидской сатрапии Киликии, где гостил у отца своей жены. Вернулся и привез с собой много золота.       Аристофан встретился с Эврипидом взглядом и почувствовал себя ежом, которого дразнят миской с молоком. Зачем Эврипид рассказывает ему о ксене Эпилика? Алкивиад ищет дружбы Эпилика из-за Гераклида Клазоменского и его персидских связей?       Алкивиад попросил Эврипида рассказать эту сказку Аристофану? Устами Эврипида Алкивиад хотел передать Аристофану послание? Не мни себя центром вселенной, не думай, что мир вертится вокруг тебя.       Или Эврипид рассказал Аристофану все по собственной инициативе? Из жалости? Желая утешить?       До чего же непостоянны чувства человека, особенно когда он пьян. Еще утром Аристофан злился и негодовал при мысли, что Алкивиад подбирается к Эпилику из-за него. А сейчас расстроился, почувствовав себя пешкой в политической игре. Воистину, трагедия, равная растерзанному циклопом заднему проходу старика сатира.