Неистовство влюбленных

      В Афинах шел дождь. Косые струи барабанили по крышам, задавали темп строкам, которые писал Аристофан. Стихам-обвинениям, стихам-разоблачениям. Эврипид сказал, что поэт унижает себя, сосредотачиваясь на фактах. Аристофан считал, что, убегая от фактов, поэт обирает себя. Где взять запал, где взять горение для творения? Ждать милости от муз? Или пустить в свое сердце людей и события, позволить им зажечь себя страстью? Вопрос подхода, вопрос теории, пусть в этом разбираются те, кто не умеет писать и гореть.       Летом в доме Каллистрата появился новый раб. Мальчишка-эвбеец. Несколько раз выпивая с ним, Аристофан был очарован схожестью своей судьбы с судьбой раба. Обоих война лишила отца и земли. У Аристофана всё отобрали напавшие на Аттику пелопоннесцы. У эвбейца — подавлявшие восстание на Эвбее афиняне. Эвбейца Кидона продали в рабство на афинском рынке. В особенно скверные дни, когда приходилось унижаться, выпрашивать, зависеть от других, Аристофан тоже чувствовал себя рабом Афин. Если бы не война, его отец остался бы жив, поля и сады приносили бы урожай, Аристофану не пришлось бы жить в доме Каллистрата и кормиться за чужой счет. Возможно, он даже смог бы самостоятельно поставить свою пьесу. Стать своим хорегом. Или его хорегом стал бы кто-то из друзей отца, но все зажиточные крестьяне в деревне Аристофана или погибли, или превратились в попрошаек на агоре.       К зиме у эвбейского мальчишки-раба обнаружились новые таланты. Оказалось, Кидон не только хороший собеседник, но и искусный соблазнитель. Каллистрат редко покупал новых рабов. Он был из той породы хозяев, которые со своим имуществом обращаются бережно, одинаково заботятся и о своих старых рабах, и о своих старых охотничьих собаках. Привратник и кухарка жили у Каллистрата лет тридцать. Поженились, произвели на свет детей. Каллистрат пристроил их сына садовником и птичником, дочь посадил за прялку. Рабы Каллистрата были спокойными и медлительными, как овцы. Пока не появился мальчишка-эвбеец и не разбудил их. Для Аристофана навсегда осталось загадкой, как эвбейцу удалось соблазнить старого привратника. Горбатого, лысого, с шаркающей походкой и искореженными артритом пальцами. Аристофан и не подозревал, что в старике еще плещется мужская сила и член его способен подниматься. Понять воздействие мальчишки на других членов семьи было проще. Молодые всегда падки на чувственные удовольствия. В старухах легко разбудить материнский инстинкт. Так или иначе, к зиме в доме Каллистрата из-за эвбейца разгорелась война. Старик лупил жену и дочь и дрался с сыном, проклиная всех за неблагодарность и развратность. Месяц домашние Каллистрата ходили с синяками и шишками, когда старик привратник оступился на подмерзшей земле, не без помощи своей мстительной жены, и сломал ногу. Каллистрат, стремясь прекратить распри, взял мальчика-эвбейца греть свою постель.       В этом был весь Каллистрат, едва ли не все свои решения он принимал под давлением и вынужденно.       Приблизительно в это же время, когда в доме Каллистрата установилось перемирие, по Афинам разнеслась новость о дерзком предприятии. Все знали, что плавание по штормящему зимнему морю опаснее, чем встреча с бандой разбойников в горах Киферона. Но всегда находились смельчаки, решившиеся испытать милость богов. Тех, кто терпел неудачу, народ поносил, как дураков, тех, кто преуспевал и выплывал к цели — прославляли, как отважных героев. На этот раз вызов богам и плавание по штормящему морю задумал Эпилик. Всем объявил, что отправляется на помощь своему ксену в Клазомены. На Гераклита Клазоменского напали то ли соседи, то ли судьи, то ли фракийцы. Для аристократа нет ничего выше долга помогать друзьям. Для дерзкого плавания преданный друзьям и отважный Эпилик Филаид нанял лучшего кормчего. Опытного и бывалого Антиоха, прославившего себя и в боях Формиона около Керкиры, и в торговых миссиях. Разделить опасности с Эпиликом согласился его лучший новый друг и победитель Немейских игр Алкивиад. Многие торговцы хвастались тем, что были на рынке в Пирее в день, когда Алкивиад, взобравшись на бочку с сельдями, рассказал о своем вещем сне. Во сне он видел бури на Эгейском море, скалистые берега клазоменского острова, покупал на рынке Клазомен приправленное вино и приносил его в благодарность за успешное плавание на алтарь Посейдона, повелителя морей и коней. Некоторые даже запомнили, что одет Алкивиад в тот пасмурный день был в прекрасный красный плащ с вышитым золотыми нитями Эросом.       Аристофан чувствовал себя пронырой-эвбейцем, уговаривая Каллистарата снова отправиться к архонту и попросить хор для выступления на Дионисии. Развратный эвбеец, лаская Каллистрата, надеялся, что тот даст ему свободу, деньги и станет его покровителем. Раб надеялся начать в Афинах жизнь ремесленника или торговца. Среди метеков, добившихся богатства в Афинах, было много бывших рабов. Разве можно было винить эвбейца в том, что он мечтал о свободе? Разве можно было винить Аристофана в том, что он мечтает поставить свою комедию? Разве, манипулируя Каллистратом, они оба причинили старику вред? Нет, скорей наоборот. Эвбеец подарил ему свое юное тело, Аристофан поделился с ним своим талантом и своей славой. Только благодаря Аристофану и его прошлогоднему успеху Каллистрат сейчас сиял в актерской тусовке.       После встречи с Анитом Каллистрат был подавлен и расстроен. Анит дал ему хорега — Эллея Филаида, убогого, не от мира сего сына Кимона. Аристофан долго объяснял старику, что для роли хорега Эллей Филаид, человек не от мира сего, годится гораздо лучше, чем высокомерный Эпилик. Убедив в этом Каллистрата, Аристофан пошел дальше и объявил, что слава, молва и традиции — плохие советчики в делах и ставить пьесу и отправляться в плавание нужно с теми, кто сумеет доказать свою полезность.       Для репетиций Эллей предоставил свой городской дом. Отбирая актеров, Аристофан настоял, чтобы Каллистрат признал, что Филонид хоть и метек, но читает стихи громче, выразительнее и быстрее всех пришедших на пробы афинян. Выиграв спор, Аристофан расслабился, стал легкомысленным и щедрым и охотно уступил Каллистрату, когда тот выбрал афинянина Мелета на роль одного из уличных спорщиков в комедии Аристофана.       Никто до сих пор не слышал пьесы Аристофана целиком. Эпилика, его прошлого хорега, театр не интересовал. Каллистрат последние месяцы был слишком обеспокоен домашними разборками. Изредка вечерами он просил Аристофана почитать его стихи, но всякий раз то засыпал, измученный молодым любовником, то впадал в рассеянную задумчивость. В такие моменты, когда старик смотрел в одну точку, разглядывал трещины на потолке или узоры на одеяле, Аристофан мог петь свои стихи или стихи Пиндара, Каллистрат не заметил бы разницы.       Знакомясь с пьесой, Филонид проявлял нетерпение. Мелет, и сам пописывающий стихи, сгорал от любопытства. Влюбленный в эпический пафос трагедий Эсхила Эллей смущался, терялся и краснел.       Лучше всего Аристофану удавались агоны-споры-ссоры. Его новая пьеса состояла из четырех яростных и страстных словесных состязаний, разбавленных песнями хора и перешептываниями заговорщиков. Однако для первого чтения Аристофан выбрал монолог. Длиннющий, как монологи героев Эврипида. Пусть Аристофан утонет в миске с супом, если его монологи когда-то будут так же скучны и однообразны, как жалобы на судьбу героев Эврипида.       В отличие от дома Демократа, где Аристофану приходилось репетировать в прошлом году, дом Эллея был мал и полон старой мебели: потрепанные щиты и погнутые копья на грубо отштукатуренных стенах, праздничные ложа, сколоченные из грубых досок, какими легко занозить палец, кривые табуреты, жаровни с вмятинами на хромоногих треножниках, кратеры для смешивания вина, без модных рисунков и надписей, с простым полосатым орнаментом. Подушки и одеяла из грубой некрашеной шерсти, набитые соломой. Такая обстановка больше подошла бы деревенскому старику, чем молодому афинскому аристократу. Аристофану же, выросшему в деревне, в таких декорациях дышалось свободнее.       Вскочив на ложе — под его незначительным весом оно скрипело и качалось, как палуба корабля, — он торжественно пропел:       — Рассказа, право, стоит происшествие!       Филонид подозрительно прищурился. Еще бы, с этих слов могла начинаться любая песня о героях и славных сражениях.       — Бегом сейчас же я догнал кожевника! — Аристофан не был бы самим собой, если бы его торжественные интонации не работали на комический эффект. — Придя в Совет, лавины слов грохочущих метать он стал. Обвиняя, изобличая и к войне призывая. Скалы выворачивал, пугая, громыхая, убеждая всех!       Мелет нахмурился. Догадался, кого собрался высмеивать Аристофан?       — Совет, кислятины наслушавшись, насупил брови грозно, набок рот скривил, сидел горчицы горче. — Аристофан перевел дыхание. В небольшом помещении он мог демонстрировать свое умение менять голос, не боясь, что его не услышат. — Чуть заметил я, что речью народ опутан клеветнической и дерзкими обманут ухищрениями, взмолился так: о, Бесы-жулики, покровители базарной площади. Менялы, надувалы мелкие! Ты, Рынок! Ум и сердце воспитавший мой — в меня вселите наглость! Речь проворную и голос зычный и бесстыдный дайте мне!       От визга Аристофана Каллистрат потер виски.       — Усердно так молился я. — Аристофан спустился на пол и снова запрыгнул на ложе, воображая, что скачет по ступеням и лавкам Пникса. — И справа тут прогрохотал вдруг задницей! Как Зевс с небес, некий муж обклавшийся!       У Эллея покраснели кончики ушей. Конечно, в его любимых трагедиях пишут об отважных сражениях и забывают о сотнях обделавшихся перед смертью или от страха воинов.       — Я принял добрый знак с благоговением и заорал что было сил: о граждане! Я с добрыми пришел вестями. Первым рассказать хочу! С тех пор вот, как война на нас обрушилась, сельдей на рынке дешевле не видал я!       Филонид наконец улыбнулся. Воодушевленный Аристофан запрыгал резвее, выше поднимая колени.       — Тут лица тотчас же у афинян разгладились, и был увенчан я за вести добрые. И внес я снова предложение тайное: дабы за грош купить селедок дюжину — конфисковать все миски у горшечников! Рукоплескать мужи Совета начали. И, рот разинув, на меня уставились. Кожевник это видит. Тут же понял он, какою речью угодить советникам, и внес такое предложение, — Аристофан снова изменил голос: — Граждане! Мне справедливым кажется на радостях, в знак благодарности за вести добрые, сто телок в жертву принести владычице!       Каллистрат посмеивался и оглядывался по сторонам, гордясь своим учеником и ожидая восторгов от зрителей.       — Тут вновь Совет к нему склонился милостью. Но одолеть навозом я не дал себя. Второю сотней телок обогнал его да Артемиде коз к тому же тысячу зарезать предложил, когда за грош один селедочки продаваться станут тысячами! И вновь Совет склонился одобрительно ко мне. А кожевник, заслышав это, вздор загородил такой, что стражники с пританами его стащили силой. Советники вскочили с мест и о сельдях заспорили. А кожевник их просит подождать немножечко. Послушайте посла из Лакедемона, принес он снова предложения мирные. Мужи в Совете заорали как один: ну нет, дружок. Прослышали враги, что нынче дешевы у нас селедки, мира захотелось им. Нам мир не нужен. Дальше пусть идет война! Пританы, распустить Совет! И в стороны через канаты попрыгали.       Аристофан соскочил с ложа, присел на корточки и уставился на своих зрителей снизу вверх. Едва Филонид, решив, что монолог окончен, начал аплодировать, Аристофан резко выпрямился и снова взлетел на ложе. Теперь он подражал Горгию, выступающему перед афинским Собранием.       — На рынок тут я побежал и все, что было: луковиц и зелени, — скупил. Когда ж к сельдям они приправ искали, даром их попотчевал. Они тут захлебнулись в благодарностях, задохнулись в лести, в похвалах рассыпались. И так-то вот за луку горсть и зелени Совет принес я скрученным и связанным!       — Я… — Эллей прочистил горло, откашлялся. — Я верно понимаю: действие будет происходить на агоре?       — На агоре и на Пниксе! — Аристофан просиял.       — Не помню, чтобы театр превращали в Пникс! — Каллистрат приложил руки к груди.       Аристофан поморщился от его грубой лести. Увлеченный стихами и взволнованный тем, что не нашел времени выслушать их первым, Каллистрат, похоже, утратил память. В каждой второй трагедии герои выступают перед Народным собранием. Комедии, и правда, больше предпочитают устраивать споры и драки на пирах и праздниках. Только Кратин в комедии о взяточниках догадался перенести действие в афинский суд. Самое время Аристофану закрепить нововведение и расширить традицию.       — Я принесу тебе камешки для голосования! — Филонид похлопал Аристофана по плечу.       — Ты собираешься высмеивать Клеона? — Мелет приблизился. Высок, плечист, ухожен, только, когда стоит совсем близко, становятся заметны угри на носу и пыль, опутавшая шею, пока он шел из Пирея в верхний город.       — Испугался? Я сам сыграю Клеона, если вы боитесь его гнева.       — Я думаю, Клеон не заслужил, чтобы его поливали грязью, — Мелет мотнул головой. — Ты представляешь его грубым крикуном и хитрым обманщиком, обвиняешь в том, что он дурачит народ…       — А разве это не так? Ты говоришь так, будто никогда его не слышал и не видел на Пниксе! Никогда не видел, как он кричит, рычит, бьет себя по ляжкам. Братается со знакомыми, будто пришел в гости к другу, а не на Народное собрание. Скажи мне, в чем я не прав? Разве Клеон не нападает на других в Собрании? Разве не призывает к войне? Разве не он в прошлом году потребовал, чтобы афиняне казнили всех до одного пленных митиленцев? Даже тех, кто помогал им взять город! Даже тех, кто просил защиты у алтарей!       — И он был прав! Митиленцы предали афинян и сговорились со спартанцами!       — Может, они сговорились со спартанцами, потому что им надоело, что Афины грабят их? Не только забирают форос-дань, но и вызывают в афинский суд их лучших людей? Может, Митилена просто захотела свободы?       — Если бы спартанцы и митиленцы победили, они не стали бы щадить афинских пленных! Судьба Платей — лучшее тому доказательство! Спартанцы казнили всех мужчин-платейцев и живших в Платеях афинян! Ты наивен и глуп, если не понимаешь этого. Если не видишь, что Клеон нужен городу!       — И зачем он нам нужен?       — Клеон сдерживает аристократов! Оглянись и посмотри, что происходит в других полисах! Митиленские аристократы сговорились со Спартой. Платейские аристократы открыли ворота спартанцам. Керкийские аристократы обещали отдать город коринфянам, лишь бы они помогли им вернуться к власти. Аристократы способны на любую подлость ради власти. Они отдадут город врагу или разрушат его, если не смогут им править. Афины немало натерпелись от аристократов! Писистрат стал тираном, Мегакл Алкмеонид, изгоняя тирана, призвал в Афины спартанское войско. И что, ты думаешь, делали спартанцы, спеша на помощь Мегаклу по дорогам Аттики? Грабили народ и сжигали поля, как обычно. Но аристократам на это наплевать. Им главное — вернуть себе власть. Для этого они не побрезгуют натравить на своих соотечественников спартанцев или персов. Вспомни Гиппия, сына Писистрата. Когда афиняне его изгнали, Гиппий сбежал к персам и научил их, как захватить афинский акрополь. И если в Афинах давно не было гражданской распри, то все это заслуга Перикла. Он сумел усмирить спесь аристократов и заставить их жить по закону. После смерти Перикла никто, кроме Клеона, не сможет защитить город от грызни аристократов за власть. Народ любит Клеона, и это пугает и возмущает аристократов. Пока Клеон жив, аристократы не могут обманывать народ и стравливать друг с другом бедняков себе на пользу.       — Зато Клеон может натравливать бедняков Пирея на метеков! — выплюнул Филонид. — Во время последнего погрома пирейская беднота спалила таверну моего дяди. Только за то, что он метек!       — Клеон здесь ни при чем, — одновременно ответили Мелет и Аристофан и уставились друг на друга.       — Единственное, что есть общего у афинских демократов и аристократов, — это ненависть к метекам, — продолжал Филонид. — Любой афинянин, беден он или богат, знатен или батрак, не упустит случая обобрать метека, пнуть его и похвастаться друзьям. Ни в одном городе Эллады с иностранцев не дерут такие налоги, как в Афинах. За право торговать. За право просто жить. Афиняне по всей Элладе скупают и отбирают землю. В Милете, на Самосе, во Фракии строят целые города и присваивают себе не только землю, но и то, что под землей: золото и серебро! Но и этого афинянам мало! Им нужно все время унижать метеков, которые живут в их городе. Тех, кто регулярно платит деньги в их казну, тех, кто, как лучшие граждане, берут на себя литургии, исполняют хорегии и снаряжают триеры. Тех, кто финансирует их военные походы. Я родился и вырос в Афинах. Но для всех афинян я виновен в том, что мой отец приехал с Коса. Афиняне делают все, чтобы я не забыл, что я метек, а не гражданин Афин. Как лошадям хозяин выжигает клеймо, так метеков афиняне на каждый праздник Панафиней заставляют носить на голове кувшины, чтобы все — и местные, и гости Афины — видели, что пусть метеки не рабы, но прав у них в Афинах не больше, чем у рабов!       — Это дурацкий закон! — сказал Аристофан. — Свободный человек не должен во время праздничной процессии нести на голове кувшин, как раб. Мы можем это изменить, если заставим народ к нам прислушаться и задуматься. — Аристофан схватил Мелета за плащ: — Ты говоришь, что Клеон мешает аристократам дурачить и стравливать народ, но мыслишь при этом, как аристократы, и повторяешь за ними слово в слово! Софокл в своих Пастухах назвал народ стадом овец. Аристократы вечно называют народ стадом, нуждающимся в пастухе. И Клеон действует в том же духе, он пытается быть пастухом. Его действия ничем не отличаются от действий обычного аристократа. Он пытается стать пастухом, как Перикл. Этому придет конец, если мы научим народ думать! Для чего еще нужны поэты, как не для того, чтобы учить народ? Уж точно не для того, чтоб писать очередную оду победителю дурацких состязаний. Я не знаю лучше способа научить людей думать, как дать им посмотреть на себя со стороны. И заодно показать со стороны тех, кого он любит и слушается.

***

      В месяц зимних штормов и сильных ветров накануне Ленея Аристофан приблизился к пониманию мудрости Эврипида. Художественное произведение — не сплетня и не пересказ событий. Поэту стоит стать философом и выбрать для себя девиз софистов. Мир слишком велик, жизнь слишком коротка, невозможно ничего узнать о богах и тайных заговорах правителей. Единственное, что доступно нашему познанию, — это человек и его поведение. Пиши и говори не о том, что сделал человек, а о том, что он способен сделать в определенных обстоятельствах, тогда ты прослывешь пророком и надолго останешься в памяти людей.       В пьесе Аристофана было два главных персонажа. Собирательные образы политиков-демагогов. Разбогатевших на ремесле и торговле пирейских предпринимателей, не получивших классического образования. Как там сказал Алкивиад во время их последней встречи? Не мешай своим предрассудкам оценить ситуацию? Аристофан отлично понимал, что многие его шутки рождены и вскормлены предрассудками: новая знать — бывшие бедняки — несдержанны; как рабы, сварливы; как торговцы, мошенничают и лгут ради денег. Когда об этом говорил Критий в Элевсине или Сократ на пиру у Антифонта, Аристофан испытывал раздражение. В своей же комедии он не мог отказаться от этого убедительного художественного средства. Ведь если поэт разделит предрассудки зрителей, он станет им ближе и понятнее. Его демократы ругались, дрались, врали и угрожали. Его гордость пафлагонец рычал, клокотал и прыгал, как Клеон. Каждый раз, посещая Пникс, слушая выступления Клеона, Аристофан убеждался, что на афинской политической сцене нет более яркой фигуры. Клеон был агрессивен, настойчив, тщеславен, никогда не скушен и всегда самобытен.       — О народ! Как же может другой гражданин тебя жарче любить и сильнее? Ведь с тех пор, как сижу я в Совете, казну я деньгами наполнил доверху. Я одних заморил, а других задушил, запугал, обобрал и опутал, никого не жалел я из граждан, тебе одному угодить помышляя, — кричал пафлагонец Аристофана зычным басом Филонида.       Филониду роль нравилась. Выросшего в Пирее метека лепешками не корми, дай позадирать афинян. А если объект насмешек знатен, если он из недавно разбогатевших ремесленников, оскорблять его вдвойне приятнее. Каждый эллин, будь он метек или гражданин, с детства поклоняется лучшим людям — аристократам, ведущим свое происхождение от героев. И ничто не вызывает у нищего больше зависти и злости, чем внезапный успех и богатство такого же бедняка, как он.       — О народ! В этом подвига нету ничуть! Что ж, и я услужу тебе так же и, стащив у других из-под носа кусок, поднесу тебе: милый, покушай! А что враг он тебе и не предан совсем, это тотчас тебе докажу я: у твоих уголечков погреться он рад, на тебя ж наплевать ему вовсе! — Каллистрат голосил, топал и прыгал. Аристофан не первый раз замечал, что, когда старик занят делом — руководит хором или поет стихи, — он молодеет на два десятка лет. Поэтому при распределении ролей Аристофан не захотел отдавать Каллистрату роль старика Демоса-народа, чем удивил и самого Каллистрата, и Эллея. Демос Аристофана был пассивен, малословен, ведом и глуповат, Каллистрат, будучи таким в жизни, был рожден для того, чтобы на сцене играть героев. Актерское искусство Каллистрата было достойно ролей царей, героев, богов и лидеров-демагогов. В жизни Каллистрат мог прогнать метека со двора из-за предрассудков. На сцене вдохновенно вживался в шкуру торговца-крикуна.       Роль старика Демоса Аристофан отдал Мелету. Комедию Аристофана Мелет не понимал, как слепец не способен понять, день сейчас или ночь, глухой — отличить крик осла от крика человека. А может быть, Мелет и самого себя не понимал? Он мнил себя поэтом, но подрабатывал актером. Ему не нравились насмешки над Клеоном, но нравились еда и одежда, которые он получал от хорега. Теплый плащ, растоптанные овчины на ноги купят или возьмут в заложники любого бедняка.       Эллей, сын прославленного стратега Кимона, не любил комедий. Подход Аристофана был ему в новинку. Одаренный прекрасной памятью, наученный чувствовать стихи и ритмы Эллей, разинув рот, слушал и впитывал в себя преувеличения и передергивания, Аристофана, его скабрезности и обесценивания. Слушал и запоминал и через десяток репетиций уже подсказывал актерам, если они забывали слова. Аристофан при первой встрече заметил, что неловкий и медлительный в жизни Эллей, соприкасаясь с поэзией, расправлял крылья, как птица, играющая с воздушными потоками.       — Уж очень на народ ты полагаешься! — кричал Каллистрат-колбасник, состязающийся за власть с пафлагонцем-кожевником.       — А я его кормлю, нянчу и баюкаю! — Филонид набил рот испеченными рабами хорега лепешками. Но даже это не мешало ему вжиться в роль.       — И, точно нянька, кормишь отвратительно. Пока жуешь кусок, три добрых четверти проглотишь сам — ребенку лишь объедки дашь.       Из Эллея получился отличный хорег. Богатство Филаидов он щедро тратил на угощение актеров. В делах Эллею не хватало сноровки, в отличие от Пирилампа, самого первого хорега Аристофана; он не сумел найти рабов для хора и поручил актерам набрать хоревтов. Десяток приятелей-бедняков привел Милет, дюжину метеков привел Филонид. И те и другие обладали хорошими голосами и раньше пели в хорах на городских и частных праздниках. Многие успели повоевать и, поглощая ужин, болтали о походах, в которых приняли участие.       Однако, каждый раз, разучивая с хором свои песни, Аристофан приходил к выводу, что хорошей пьесе с напряженным и продуманным действием, хор не помогает, а только мешает: замедляет и смягчает словесное состязание. Ему хор вдвойне мешал. Он и так потерял время из-за бездарного хорега, теперь тратил бесценные дни на хоровое пение. Он знал, что не успеет подготовить постановку пьесы к Ленеям, но все еще не мог смириться с этим. Ленеи — праздник комиков. На Ленеях выступят Эвполид и Амипсий. Что, если они затмят Аристофана и его прошлую победу? Что, если их шутки будут ярче, неожиданней и завоюют сердца народа? Что, если в их комедиях будут простые и запоминающиеся песенки, какими прославился Кратин? Мычание, притопывание, повторяющиеся смешные и меткие строки. Беру на сандалии смоквы из лжи — тут тебе и намек на сикофантов-доносчиков, и перепевка всех гимнов Гере в золотых сандалиях. Такие песни люди напевают на пирах и во время работы. Аристофан пропустит Ленеи. Увенчав венками новых победителей в Одеоне, народ забудет прошлогоднего победителя.       На Дионисиях же Аристофану придется состязаться с трагиками. С Эврипидом. Сколько бы Аристофан ни шутил над тем, что народ неохотно отдает ему венок победителя, что значит единственная успешная комедия Аристофана по сравнению с коллекцией пьес Эврипида? Сколько афинян, как и Аристофан, с детства ходили в театр, чтобы послушать Эврипида, поплакать вместе с его героями и попугаться вместе с ними? Пусть Дионисии, как и Ленеи, длятся три дня, но эти дни насыщенней и длиннее. Дионисии как будто специально придуманы для того, чтобы трагики доказали свое превосходство над всеми другими поэтами. На Дионисиях Аристофан влюбился в театр. Ни на одном другом празднике — ни на Ленеях, ни во время песен у алтарей, ни на деревенских кривляниях комиков — поэты не имеют такой власти над народом. На Дионисии поэты превращаются в повелителей народа, полностью владеют эмоциями зрителей и их жизнями, сначала ввергают их в пучину тревоги, сомнений и сожалений своими трагедиями, потом утешают сатировской драмой. Легкой и забавной, словно первый весенний день. На фоне этих эмоциональных бурь Аристофан с единственной комедий будет выглядеть как рыбацкая лодочка в пирейской гавани рядом с флотом боевых триер. Если жеребьевка определит его выступление на последний день — он потонет. Его зрители будут пьяными и уставшими, не способными больше смеяться и даже слушать! Размышляя о грядущих праздниках, Аристофан волновался и злился на хор.       — Клянусь богами, так искусен я, что вверх и вниз Народом, как хочу, верчу. — Филонид подметил привычку Клеона во время публичных выступлений приветствовать приятелей. Вертясь по тесному и жарко натопленному маленькому залу, подмигнул Аристофану и потрепал по голове Эллея. — Народ, о выйди, господин Народ! Скорей сюда, Народушка, голубчик мой!       Аристофан представлял себе, что его старик-народ живет в деревенском доме. Пока хорег не начал закупать декорации, Милет-народ восседал на старом табурете.       — Кто тут кричит, от двери отойдите вы, — не то иресиону — амулет на счастье мой вы растреплете.       — Сойди сюда, увидишь, как обижен я! — Филонид-Клеон-пафлагонец кричал так громко, что казалось, скоро с потолка посыплется штукатурка.       — Кто же бьет тебя, мой пафлагонец!       — Этот и молодежь, и все из-за тебя.       — За что?       — За то, что я ласкаю и люблю тебя!       — Ты кто такой? — Милет-народ ткнул пальцем в Каллистрата-колбасника.       — Кто я? — Каллистрат упер руки в бока. — Его соперник я. Тебя давно люблю я и давно хочу тебе служить, как много граждан доблестных и благородных. Только он мешает нам. Ведь ты похож на мальчиков балованных. Ты благородных гонишь прочь поклонников, а свечникам, кожевникам, дубильщикам и шкуродерам отдаешься с радостью!       Хоревты захихикали и затолкались. Афиняне и метеки одинаково любили шутить над распутными, развратными мальчишками.       — Народу я полезен, — объявил Филонид-Клеон.       — Ты? А чем, скажи? — подбежал к Филониду Каллистрат, едва ли лбом в переносицу его не боднул.       — Так объяви немедленно Собрание, Народ мой, и увидишь, кто сильнее тебя и пламеннее любит, а потом суди! — Филонид-Клеон игнорировал Каллистрата-колбасника и играл на публику. Отличная находка, Филонид не нуждался в поучениях и объяснениях Аристофана.       — Да-да, суди прекрасно, не на Пниксе лишь! — Каллистрат потянулся к бороде Мелета-народа в просительном жесте. Разбавил привычным для трагедии жестом ужимки и кривляния комедии. Самые чуткие и внимательные из хоревтов откликнулись восторженными аплодисментами.       — Ну нет, не стану заседать я иначе. Пойдем на Пникс, как исстари заведено, — пробубнил Народ-Мелет.       — Пропал я, бедный, — взвыл Каллистрат. — Ведь старик таков, что дома он куда как рассудителен. Но чуть на этих камешках усядется, зевать он начинает и ворон считать.       — Легче обмануть сто человек, чем одного! — воскликнул Эллей. Он редко перебивал, в основном подсказывал. — Это слова Геродота!       Он выглядел таким же возбужденным, как когда читал стихи Эсхила.       — Да! — Рядом с Эллеем Аристофан чувствовал себя мальчишкой, беззаботным, бесхитростным, всегда готовым разделить чужую радость. — Когда ионийцы подняли восстание против персов, они сначала отправились просить помощи у спартанцев, но не смогли убедить спартанского царя Клеонида.       — Потом ионийцы пришли в Афины и убедили Народное собрание! — от переизбытка чувств Эллей схватил Аристофана за плечи.       Глядя, как они обнимаются, как они оба радуются тому, что читали одни и те же книги, Филонид почесал макушку, а Каллистрат растрогался, заулыбался и вытер слезы в уголках глаз. И не поймешь, что растрогало его больше — удачные стихи Аристофана, взаимопонимание хорега и поэта или вид того, как его воспитанник уверенно правит хоревтами, музыкантами и актерами. Каллистрата Эллей тоже обнял и подбодрил:       — Так продолжай же, милый Каллистрат!       — Хороша же… любовь! — протянул Каллистрат, растер грудь и заговорил бодрее и уверенней: — Ты ведь видишь народ, ведь восьмую он зиму ютится в подземельях, и в бочках, и в башнях сырых, в погребах, в ястребиных гнездовьях. И не жалко тебе! Лишь сильнее ты народ потрошишь и притесняешь! Всех, кто приносит договоры и мир, подзатыльника дав, за ворота ты гонишь бесчестно.       — Все затем, чтоб афинский народ владыкой Эллады стал! — Филонид закружил по кругу, хлопая себя по ляжкам. — Суждено ему, знай, в прорицаньях стать в Аркадии дивной присяжным судьей, пять грошей всякий день получая, если вытерпит он. А пока я его поить и кормить не устану. И не правдой, так кривдой добуду ему трехгрошовый паек ежедневный.       — Не о том, чтоб в Аркадии стал он судьей, ты заботишься, Зевс мне свидетель! Но чтобы грабить ты мог, города прижимать, вымогать приношения и взятки. Чтоб народ в суете и в угаре войны не видал твоих подлых проделок и глядел тебе в рот в нищете и беде, и подачек просил, голодая. Но когда он вернется в деревню домой и по-старому вновь запирует, и на каше отъестся, и в силу придет, на бобы и на брюкву наляжет, — вот тогда он увидит, какое добро за твои отдавал он подачки. По-мужицки сердит, он придет и тебя провалить, голосуя, сумеет. Это знаешь ты сам и затем-то его надуваешь и снами морочишь.       Пусть Аристофан и считал хор лишним в пьесе, хоревты помогали ему понять, какой будет реакция зрителей на его шутки. Он успел полюбить их перешептывания, усмешки, толкотню, охи и вздохи. Нарочно становился рядом, прислушивался, старался понять, прочувствовать, как в группе, толпе зарождается мнение. Поэт прав, поэт врет, мой отец до войны… мой брат привез из похода…       — Ты афинян в мещан обратить, в торгашей мелочных замышляешь! — обвинил Каллистрат Клеона-пафлагонца-кожевника. У Аристофана кольнуло внутри от воспоминаний об отце, который ненавидел торговлю и больше, чем богам, верил своей земле, верил, что его земля сможет прокормить его и его сына.       — Не так ли точно рыбаки угрей гоняют в сети? Пока залив спокоен, им не поймать ни рыбки! Но чуть подымут ил столбом и воду взбаламутят, так ловля прибыльней идет. Ты тоже в мутном ловишь! Тревога на руку тебе!       Хоревты прониклись метафорой, зааплодировали и закивали. Для поэта аплодисменты первых его слушателей так же важны, как венок победителя в театре. Может, за это Аристофан и полюбил Алкивиада? За то, как бойко он аплодировал его стихам?       По мере продвижения репетиций Каллистрат и Филонид превратились в прекрасный дуэт. Отличные актеры, каждый сам по себе, научились подхватывать, перебивать и пародировать друг друга. Их пантомима и неповторимая игра интонаций придали словам Аристофана сияния и убедительности. Глядя на Филонида и Каллистрата, таких разных в жизни и таких близких на сцене, Аристофан вспомнил совместные выступления с Эвполидом, они так же чувствовали друг друга и воодушевляли, учили и учились, отражая жесты и интонации друг друга, становились лучше.       С Алкивиадом Аристофан тоже несколько раз испытал подобное единение-вдохновение. Вспомнилось, каким ярким и всепроникающим было откровение, охватившее их в Керамике, когда они отправились заказывать маски. Несчастные, превращенные в птиц развратники-сластолюбцы, прекрасный, незаслуженно забытый поэт Магнет и его птичьи маски, Аристофан горько усмехнулся.       Эти моменты никогда не повторятся. Больше никогда он не сможет беззаботно дурачиться с Эвполидом и Алкивиадом. Эвполид не упускает случая унизить Аристофана. Алкивиад с головой ушел в заговоры. Аристофан и сам изменился. Повзрослел? Он больше никогда не сможет смотреть на друзей с тем юношеским восторгом и доверием, с каким смотрел раньше.

***

      Постепенно Аристофану удалось задвинуть свой страх перед Дионисиями в дальний угол сознания. Благодаря щедрости Эллея дневные репетиции часто превращались в ночные пиры. Для Аристофана стали незабываемыми ощущения, когда за кубком вина друзья вместо схолий читали его стихи. В такие моменты он мнил, что в его комедии есть слова на все случаи жизни. Что сумел своими стихами, словно сетью, поймать саму суть жизни.       — Богиня приказала мне тебя убить бахвальством!       — А вот в бутылочке тебе дарю я притирание, чтоб мазать мог ты лишаи и язвы на коленях. — Аристофан и сам не раз дарил целебные мази Каллистрату.       — Седины выщиплю тебе, и станешь ты вновь молод.       — Вот заячий пушок, чтобы прочищал ты глазки.       — О волосы мои, Народ, суши, сморкаясь, пальцы!       Разве может Аристофан проиграть с такими шутками? Люди, как рыбы на приманку, клюют на родное и знакомое. Принимают как друга того, кто говорит с ними на одном языке. Поэт, который сможет убедить людей, что проводит дни, как они, в тех же заботах и мыслях, станет им ближе брата.       — Подожди! Пророчества мои сначала выслушай! — пошутил Филонид, таща со двора от печи котел.       — Неси гадания! — хлопнул в ладоши Эллей.       — Дай поглядеть мне, чьи тут увещания? — Каллистрат поднял с котла крышку. В зале запахло тушеными овощами.       — О чем же прорицания?       Хоревты пробовали овощное рагу и дурачились, Аристофан таял от мысли, что они выучили наизусть не только песни хора, но и реплики актеров.       — Начнем же! — Филонид зачерпнул горячие овощи хлебной коркой.       — Воспаришь ты орлом и владеть будешь всею землею!       — Будешь судить в Эктабанах, кормиться коврижкой и медом!       — Мне же виденье было. Воочию зрел я богиню, лила она на Народ из лохани богатство и счастье.       — Зевсом клянусь я, мне тоже. Воочию зрел я богиню. Вышла из храма она, а сова на плече восседала. После облила тебя, мой Народ, из огромного таза влагой амвросии дивной, его же — чесночным помоем.       — Сознайся, — пьяный Филонид потрепал захмелевшего, сытого и довольного Аристофана по шее, — сцену с пророчествами ты придумал после того, как Алкивиад выдал себя за Пифагора?       — Вовсе нет, — возразил Аристофан. — Пророчества были и в моей первой пьесе. В солнечный день в Афинах у каждого храма сидит по три пророка, и они каркают об урожаях, уловах, землетрясениях, грабеже и войне.       — Не знаю. Наверное, ты прав. — Филонид чесался и ковырял в зубах. — Но после того, как Алкивиад откусил голову змее около Пропилей, я всегда, когда речь заходит о пророках, вспоминаю его.       Я тоже думаю о нем, Аристофан заглянул в свой кубок. Месяц назад Алкивиад отплыл в Клазомены, и до сих пор от него нет никаких вестей. Оно и понятно, море штормит, купцы сидят дома, некому возить слухи и восковые таблички-письма с далеких берегов. Но доводы разума не могли заглушить отчаяния и страха, которые Аристофан чувствовал каждый раз, смотря на бушующее море и думая о том, сколько кораблей покинули Афины зимой и сгинули навсегда.

***

      На Ленеи над городом сияло солнце. Перед Перикловым театром Одеоном продавали венки из тополя. Нищие просили милостыню, хватая за плащи богачей. Одноглазый прорицатель собрал вокруг себя крестьян, обещал землетрясения и потопы. Мимы смешили людей короткими сценами из жизни богов: отцеубийство, супружеские измены, похищения и изнасилование прекрасных смертных. Засмотревшиеся на эти представления зрители становились жертвами воров. У кого бездомные мальчишки подушку стянут, у кого — корзину со снедью или мех с вином.       Аристофан хотел и не хотел увидеть выступление других комиков. Знал, что будет завидовать, маяться и злиться. В первый день на сцене высмеивали варваров. Жестоких глупых фракийцев и изнеженных персов. Прославляли превосходство эллинов и предостерегали афинян от союзов с варварами. Хор пел пошлые песенки, актеры, переодетые в кентавров, разыграли побоище на свадебном пиру. Кентавр в красной маске размахивал волочащимся по полу фаллосом и гонялся за невестой. Игравший девушку актер был ловок и прыгуч, от его резких маневров огромные груди-подушки сползали на пояс, и он вынужден был часто их поправлять-приподнимать. Движение вышло презабавное, зрители улюлюкали и свистели, бросали на сцену виноград и горох. Когда невеста наконец уселась у алтаря, кентавры и эллины начали махать палками и тыкать их друг другу в ягодицы.       На второй день выступал Амипсий. Вечно лохматый приятель Эвполида с забитым носом. Для своих насмешек Амипсий выбрал Конна, а вместе с ним всех кифадеров, актеров и поэтов, знаменитых в прошлом и обнищавших в старости. Конн Амипсия, преувеличенно толстый, преувеличенно пьяный, преувеличенно неухоженный, весь день проводил на агоре, бегал за богачами, напрашиваясь на пиры, подслушивал, подсматривал, выведывал сплетни и продавал их за кубок вина или миску дешевой ячменной каши. Пил без меры, нагибал над полными кратерами мальчиков-виночерпиев и, не прикрыв хитоном стоящий колом фалл, распевал застольные схолии и гимны богам.       На третий день выступал Эвполид. Пьеса его называлась «Андрогин, или гермафродиты, уклоняющиеся от военной службы». Свой хор Эвполид нарядил розовощекими эфебами. В палестре эфебы ходили обнаженными, эфебы Эвполида в обтягивающих телесных трико щеголяли накладными комичными мускулами и преувеличенными гениталиями. Как и Аристофан, Эвполид ненавидел войну. Его эфебы были хвастливы и трусливы. Выкрикивали угрозы спартанцам, коринфянам и пели о боевой славе, но едва на них рыкнет командир — мочились и обделывались от страха. Для усиления комичности двадцать из двадцати четырех хоревтов Эвполида прятали в одежде камешки и сосуды с водой. Заляпали сцену мокрыми пятнами на радость зрителям. Аристофан широко улыбался, пока на смену хору не появился актер. Низкого роста, с огромной головой и разинутым ртом, он представился поэтом.       Аристофан пришел в Одеон с Каллистратом, Филонидом и Эллеем. Филонид принес пойло своего дяди. Крепленое, перченное и крепкое, оно застряло у Аристофана в горле, когда поэт Эвполида тонким ломким голосом провизжал: с народом хочу я говорить о важном. Слово в слово парабаза из «Ахарнян» Аристофана. Не смотрите, что я нищий, бедный, тощий, юный, — с народом говорить хочу о важном. Каллистрат выронил миску с фигами и уставился на Аристофана. Филонид обнял Аристофана за плечи и встряхнул. Аристофан не мог понять, над чем Филонид смеется. Над кривляниями актера? Над Аристофаном? Эллей не любил комедии и, видимо, пропустил прошлые Ленеи, моргал непонимающе, смотрел вопросительно. Точно так же смотрели на сцену и переглядывались зрители. С кем бы Эвполид ни репетировал и ни обсуждал свою комедию, они хорошо постарались для того, чтобы забывчивая толпа догадалась, о ком речь. Может, народ и не запомнил, как Аристофан говорил о себе и своих целях. Но они запомнили, что победитель прошлых Леней пел об угольщиках из дема Ахарны, а его герой заключил персональный мир со Спартой и торговал с мегарцами, беотийцами на собственном рынке. В пьесе Эвполида низкорослый поэт пищал без умолку, как голодный птенец. То обещал прославить угольщиков из Ахарны, то вылизать им яйца. То проклинал спартанцев за сожженные поля и засыпанные колодцы, то падал на колени и клялся, что тридцать лет готов сосать без устали все лакедемонские копья скопом и по отдельности, лишь бы наступил мир. Где только Эвполид нашел актера, способного чмокать и хлюпать губами так громко, что его слышали даже на задних рядах? А может, за этими хлюпающими звуками стоял очередной фокус? Может, за маской актер сжимал зубами мешок с водой? Лишь сосредоточившись на технических деталях, Аристофан смог заставить себя оставаться на месте, не оглядываться и прямо смотреть на сцену. Как и Дикеополь Аристофана, поэт Эвполида окружил свой рынок веревками и встречал иностранных гостей. Нахваливая их товар, продолжал чмокать, хлюпать и щелкать языком.       — Ах, милый мегарец, вижу, ты пришел издалека и путь твой был нелегким, иначе бы твой фрукт так не обвис печально, — актер потянулся к паху другого актера, причмокнул. — Но это не беда. Отмою я твой стручок, и станет он большим и крепким, как фиговое дерево. А если мне доверишься, то подставлю тебе я свою печь, чтобы ты мог его до состояния металла закалить.       От пошлых шуток о беотийских угрях зрители зашлись ревом. Подбодренный их вниманием актер стал махать руками и пихать кулаки себе в рот. Нужно отдать должное бутафорам Эвполида, маску они изготовили с огромным ртом, способным лошадиный фаллос вместить. Вслед за угрями копайскими на рынке Эвполида появились колбасы в форме фаллосов. Поэт насаживался на них ртом. Аристофан не слышал больше ни воя зрителей, ни голосов, ни слов, лишь мерзкое влажное хлюпанье заполнило уши. Во время песни хора у него мелькнула мысль о побеге. Пусть он не сможет незаметно покинуть театр, неизбежно будет осмеян, но, бежав, он спасет себя от дальнейшего унижения. Подумал и не нашел в себе сил подняться с места. Как приговоренный к смерти, Аристофан с каждым вдохом все больше жаждал жизни и боялся казни. Впрочем, вздохнуть тоже не получалось. Выпитое вино взбунтовалось в животе и рвалось наружу. Еще немного, и Аристофан заблюет головы и плечи сидящих впереди хохочущих и хлопающих в ладоши мужчин. Тогда его увидят, заметят, побьют, унизят, растерзают. Он жив, лишь пока не двигается, остается незаметным и неузнанным.       Эфебы Эвполида снова обсыкались и обсирались, читая свои имена на Пондионовой колонне. Хор закончил песню, громко выкрикивая имя поэта. Эвполид назвал своего поэта Родосцем, намекая на то, что Аристофан приехал в Афины с Родоса. Если эфебы, узнав, что призваны в военный поход, обсирались и обсыкались от ужаса, то писклявый низкорослый Родосец голосил и рвал на голове волосы, пока не вырвал все до одного и не превратился в лысого. Порвал свой хитон, совсем как Клитемнестра в трагедии Эсхила разорвала на себе платье, умоляя Ореста о пощаде. Если бы Аристофан не стоял одной ногой в Аиде, не завис между жизнью и смертью, он бы оценил шутку-отсылку. Сын мой, неужели ты пронзишь мечом вскормившую тебя грудь, причитала Клитемнестра Эсхила. Родосец Эвполида вопрошал: неужели афиняне отправят на войну поэта, неужели забыли они его заслуги? Не запомнили его стихи? Если забыли его лицо, то уж точно не забыли его задницу! Ведь в городе не осталось ни одного хорега, поэта, бутафора, ни одного мужа, кто не выгулял между его ягодиц свою собаку. Не проехался своим конем. Не согрел своего воробья. Ах, как мимолетна слава поэта, как скоротечна жизнь, Эвполид не забыл вставить пародию на высокий трагический слог.       — Раз вам мало моей задницы, неблагодарные, то посмотрите, какие милые грудки я для вас отрастил. Теперь меня можно мять и сзади, и спереди. И протыкать и жарить, коптить и запекать, за яйца в квартале шлюх подвесить и вместо драк-погромов устроить состязания увлекательнейшие, кто быстрее наполнит подставленные формы. — Родосец упал на колени и закрутил головой, предлагая огромный рот то левому крылу театра, то правому, то галерке. При этом он не забывал тискать большие груди. — Разве такое добро можно посылать на войну? Не мужчина, не женщина. Андрогин. Гермафродит. Зачем отдавать врагу такое сокровище? Не лучше ли оставить его в городе и использовать с пользой для граждан?       По краю сознания Аристофана пронеслась мысль: Эвполид знает о его речи в доме Гиппоника. Знает, что он сравнил влюбленных с андрогинами, ищущими свою вторую половинку. Расспросил рабов или музыкантов. Неважно. Эвполид построил вокруг этой метафоры свою пьесу. Никто, кроме Аристофана и пары человек, присутствовавших на пиру у Гиппоника, их не поймет. Эти слова — послание. Эвполид хочет дать Аристофану знать: он ненавидит его и стремится его уничтожить.       — Мой бедный… — прошептал бледный Каллистрат.       — Давай его побьем, — оскалился, заозирался Филонид. — Я позову…       — Я дам тебе свой плащ, — заикался Эллей. — Возможно, это поможет тебе пробраться незамеченным к выходу из театра…       Аристофан поднялся на ноги. Покатывающаяся от смеха, толкающаяся и аплодирующая толпа его не сразу заметила. Он успел сбежать по ступеням, от сцены его отделяло десять шагов, когда на него начали показывать пальцами и бросать огрызки и кости.       — Беги, трус! Беги, пока тебя не раздавили! Не растоптали!       Мраморные троны для олимпиоников и представителей древних родов, устеленные вышитыми подушками, укутанные пурпурными плащами. Аристофан пронесся мимо намасленных лиц, завитых локонов, золотых серег, раскрытых ртов и грубых рук. Сквозь свист и оскорбления он вырвался к орхестре. Актер, изображающий Родосца, все еще стоял на коленях. Заметив Аристофана, принялся улепетывать на четвереньках. Хор эфебов отшатнулся и зароптал, потом, оценив свое численное превосходство — двадцать четыре ряженных против одного, — потянулся к Аристофану.       Он вскочил на алтарь и поскользнулся на пепле. Может, ему не хватает голоса, чтобы говорить с тысячами афинян, но он завладеет их вниманием, как жертвенное животное. Никто не посмеет отвести глаз от алтаря, пока не закончится жертвоприношение, пока на алтаре горит огонь, шипит кровь и бьется жизнь.       — О сограждане! Я внимания прошу, если цените вы откровенность! — Аристофан подпрыгнул и вскинул руки над головой, словно пытался удержать низкое зимнее небо. — Не позволяйте дурачить себя и обманывать в театре! Ведь на рынке никто из вас не покупает черствый хлеб вместо свежего! И за рваный плащ никто не платит, как за шелк пурпурный! А может, сегодня в Одеоне собрались любители вместо благовонных масел навозом обмазываться?       — Нет! Фу! Провались!       Крики, свист, взмахи рук и посохов. Все лица в театре слились для Аристофана в одну большую, огромную маску. Она закрыла горизонт и небо, нависла над ним и разинула рот, готовясь поглотить.       — Нет?! На агоре вы бьете посохом торговца, который обвешивает? И трактирщика, который вместо вина продает кислятину? А в театре, значит, готовы жрать тухлятину? Кому вы аплодируете? Актеру в маске, изображающему поэта? Наверное, вы и рабов переодетых в свободных готовы слушать и хвалить? И метеков-иностранцев, пробравшихся обманом на Пникс, будете венками награждать?       — Нет! Тьфу! Стащите его с алтаря! Бейте палками всех самозванцев!       — Смерть нарушителям традиций и осквернителям праздников! Свидетель Зевс, такого наглеца не видел я! Вали в Аид!       — Пощады достоин сидящий у алтаря!       — А что делать с тем, кто забрался на алтарь с ногами?       — Долой метеков! Рабы обнаглели! Актеры дорого обходятся городу!       — Ты ходишь в театр на деньги из казны!       — Я его знаю!       — Так что же, зрители? Кого вы хотите слушать? Раба, метека или свободного гражданина? Зачем вы в театре поклоняетесь актеру, играющему поэта, если у вас есть настоящий поэт? Вот он я! Приехал с Родоса. Победил на прошлых Ленеях! Поставил пьесу про угольщиков! Заключил персональный мир со спартанцами.       Зрители захохотали, зачмокали, начали толкать пальцы в рот, подражая пошлым жестам из комедии Эвполида.       — Зачем вам раб, выдающий себя за свободного? Зачем вам актер, выдающий себя за поэта? Зачем вам гусеницы вместо мяса? Навоз вместо благовоний? Неужели вы так глупы, что не отличите живого коня от статуи? Или, может, вы привыкли выбирать медь вместо золота?! Станете пить из кубка глиняного, когда можете пить из кубка серебряного? Никто из достопочтенных мужей не захочет, чтобы его обманывали на агоре! Как же так получилось, что в театре вы, о афиняне, аплодируете актеру-кривляке, ряженному в поэта? Смеяться над шутками Эвполида все равно, что покупать в Керамике горшки у вора, а не у гончара, который их изготовил! Ведь вы смеетесь шуткам, которые Эвполид украл у меня!       Пошлые жесты. Разочарованные возгласы. Ленивое возмущение, что на орхестре вместо ряби общего хоровода один крикун.       — Ах да! — Аристофан открыл рот и несколько раз дернул около губ кулаком, будто пытался протолкнуть его внутрь. — Вас это радует и веселит? Вы похожи на дряхлых стариков, лишившихся мужской силы ротозеев, которые, придя к гетерам, готовы отдать все свои деньги, лишь бы им разрешили подергать шлюху за соски! Неужели сегодня в театре собрались только жалкие импотенты, забывшие, что такое настоящее наслаждение? Лишь немощные калеки, у которых больше не стоит, могут восхищаться комедией Эвполида! Эвполид сегодня, как уродливая дешевая шлюха, прячется в темноте, причмокивает губами, шепчет пошлости, поет чужие песни и говорит чужим голосом. Поэт без идей — как шлюха без зубов. Такие шлюхи по душе лишь безумцам, пьяницам и нищим! Неужели на эти Ленеи в афинском театре собрались только нищие, пьяницы, любители беззубых старых шлюх, потасканных и не мытых с прошлого праздника?       Народ засопел, закудахтал, захрюкал. Оставшиеся без дела актеры и хоревты поняли, что Аристофан не собирается их бить, и окружили алтарь.       — Вот он я, ваш поэт! — Аристофан раскинул руки в стороны. — Не скрываюсь! Не ворую чужие стихи и не выдаю их за свои! Я не лжец, не сводник, не шлюха, не пишу на заказ. Я думаю только о вашем благе! В прошлом году я поставил свою первую комедию и сразу выиграл венок победителя! Год назад в этом театре я вас развеселил и заставил думать. Я говорил с вами о важном! И клянусь Фебом! Если в этом году на Дионисии я не буду так же забавен и проницателен, можете побить меня палками и подвесить за яйца в квартале шлюх! Я не стану растрачивать свой талант на мелочи. Не стану смеяться, как Эвполид, над тем, кому завидую. Ради вас на эти Дионисии я вступлю в бой с зубастой собакой. Его голову лижут сотни морд негодяев-льстецов. Голос этого пса гремит, как водопад в горах. Как тюлень, зверь вонюч, сзади — точно верблюд, как у Ламии грязь у него между ногами. С этим чудовищем я буду храбро за вас бороться. Не поддамся ни страху, ни взяткам!       Никогда Аристофан не говорил так громко. Никогда не выступал со сцены. Он заразился чужим возбуждением, подпитывался от него и парил в нем, как бог в эфире. Зрители повскакивали с мест, заполнили проходы и обступили сцену. Подхватили на руки судей и закружили их над головами. Хорег и хоревты Эвполида, не будь дураками, начали разбрасывать со сцены сладости.       Уродец с заячьей губой и болтающейся на груди маской Родосца поднес Аристофану кубок вина. Вот откуда исходило это мерзкое хлюпанье, понял Аристофан, рассматривая слюнявый подбородок.       На орхестру протолкались Филонид, Каллистрат и еще с десяток задействованных в постановке Аристофана хоревтов, кланялись, хвастались, махали и кричали:       — Дождитесь Дионисий! Мы приготовили невероятное! Никто и никогда не видел такой пьесы! Вы надорвете животы от смеха и повыдергиваете на теле волосы от волнения!       Эвполид появился из скелы — палатки для актеров, схватил Филонида и Каллистрата за руки, пустился в пляс. Повел хоровод вокруг алтаря, на котором все еще стоял Аристофан.       — Ты произнес прекрасную речь! — Щеки Эвполида пылали, а волосы скатались от пота. Наверное, Аристофан выглядел не лучше. Пусть в своем сражении-агоне они не махали копьями, не загоняли лошадей, не ломали колесниц, но истратили все свои силы. — Ты великолепен! Прекрасен в каждом слове, в каждом жесте! Я всегда говорил, что ты самый лучший в Элладе поэт! Слезай, обнимемся, мой милый Аристофан! Ты единственный, кому я проигрываю с радостью. Ты единственный способен перевернуть своими стихами мою душу. Я хотел своей пьесой унизить тебя, а оказалось, я, как жалкий певец из хора, всего лишь разогревал и готовил публику к твоему выходу. Будь благодарен мне за это.       Аристофан подавился смехом, смахнул с глаз слезы, заметил наконец дрожь в руках. В горле застрял ком. На миг ему показалось, что они с Эвполидом снова стали друзьями. Сроднились крепче, чем во времена, когда делили опасения и надежды.       Соскакивая на землю, Аристофан позаботился о том, чтобы между ним и Эвполидом оказалось как можно больше людей. Они больше не друзья. И сближаться им теперь суждено, только когда они пытаются убить друг друга.

***

      После своего невольного выступления в театре Аристофан почувствовал себя поистине народным героем. Он больше не коротал вечеров в компании старых поэтов в доме Каллистрата или в поместье Эллея. После репетиций уходил в Пирей со своими хоревтами. В кабаках, под пение авлосов, за заляпанными вином столами пересказывал свою речь и раздавал обещания. Клялся удивить народ на Дионисии и сам верил в свою исключительность. Не поставив на Ленеи свою пьесу, он сумел затмить всех выступивших в Одеоне комедиографов. Использовал зависть Эвполида себе на пользу, сравнялся в ловкости с богами. Снискал любовь народа, подобно победителю Немейских игр. Напившись вина, наевшись мяса, глядя в светлеющее пирейское небо, Аристофан верил, что сравнялся славой с Алкивиадом.       Когда Аристофан не пересказывал свою историю, он прислушивался к чужим. Двое из его хоревтов, те, кто громче всех смеялся над стариком Демосом во время репетиций, ходили этим летом вместе с Демосфеном в Этолию. Хвастали, что ввязались в смелое, дерзкое предприятие. Вот уже пять лет афинские корабли плавали вдоль западного побережья Пелопоннеса. Каждый год одно и то же. Заправка едой и пресной водой на Закинфе, купание в закинфских горячих источниках, мордобой или переговоры с керкирскими олигархами и развлечение со шлюхами в Навпакте.       Навпакт от Пелопоннеса отделял узкий залив. В ясный день из Навпакта можно было рассмотреть бегающих по Пелопоннесу зайцев и охотящихся за ними волков. Целыми днями между Навпактом и Пелопоннесом в заливе покачивались рыбацкие лодочки. На рынке в Навпакте пелопоннесские рыбаки-месенцы продавали свой улов и делились сплетнями. В девяти лаконских деревнях неспокойно. Илоты волнуются. Илотов казнили. Сбежавшие илоты стали разбойниками, засели в горах и грабят спартанских периэков.       Рынок в Навпакте не такой большой, как в Афинах, но больше, чем на острове Закинф. На рынке в Навпакте кочевники-акарняне, поедатели сырого мяса, продают творог и молоко. На рынок Навпакта приезжают за свежей рыбой этоляне. На рынок в Навпакте спускаются с гор сбывать краденое локры-разбойники.       За Локридскими горами лежат Дельфы. От Навпакта до Дельф два дня пути. Добираться от Навпакта до Дельф удобнее и ближе, чем из Афин. Многие афинские моряки, прибыв на афинскую базу в Навпакте, выпрашивают увольнительную или просто сбегают, чтобы совершить паломничество в Дельфы и поглазеть на дельфийские сокровища. Золотой трон лидийского тирана, золотой лев на золотой подставке, подаренный Аполлону Крезом. Гигантские серебряные кратины, способные вместить шестнадцать амфор вина. И прочие диковины, свидетельства персидского богатства.       Кроме близкого пути есть еще одна причина, почему афиняне предпочитают путешествовать в Дельфы через Навпакт и земли локров. Этот путь позволяет им избежать перехода через беотийские земли. Не нужно платить беотийцам пошлины. Не нужно опасаться, что беотийцы обвинят в шпионаже, изобьют, задержат и запрут в тюрьме. После уничтожения союзных афинянам Платей беотийцы опасаются мести афинян, допрашивают и убивают афинских паломников.       Демосфен — старый и опытный стратег. Большую часть жизни он провел в военных походах. Воевал на суше и на море. Привык строить укрепления вместе с гоплитами, вытаскивать корабли на сушу вместе с моряками, столоваться и спать в одной палатке со своими командирами. Сидя летом в гавани Навпакта, рассматривая пелопоннесский берег, закусывая этолийское вино акарнским сыром, Демосфен задумал дерзкую выходку. Рассказывая об этом, хоревты Аристофана поднимали кубки и перемигивались. Все эти племена — акарнцы, локры, этолийцы — точат друг на друга зуб. Ничего нового. Всё как всегда. Больше всего распрей происходит между соседями. Объединившись с акарнцами и локрами, Демосфен задумал вторгнуться в Этолию. Он намеревался помочь своим союзникам-акарнцам свести счеты с этолийцами и за это заручиться помощью акарнцев в походе на Беотию. Вместе с локрами Демосфен планировал пройти мимо Дельф по склонам Парнаса до Фокиды. Здесь Демосфен рассчитывал легко склонить к союзу фокидян, подобно Периклу пообещав им контроль над Дельфийским храмом и его сокровищами.       План Демосфена вызвал восхищение у его солдат и матросов, но не нашел поддержки у других афинских стратегов. Осторожного Софокла и медлительного Прокла, привыкших о каждом пуке советоваться с афинским Народным собранием.       Хоревты Аристофана были молоды и бедны. Не накопив денег на гоплитский доспех, служили гребцами, лучниками и метателями дротиков. Они чувствовали себя польщенными и счастливыми, когда Демосфен обратился к ним за помощью. Пожимая беднякам руки и похлопывая их по плечам, афинский стратег Демосфен объяснил им ситуацию и уговорил их совершить подвиг.       Триста матросов вышли вместе с Демосфеном из Навпакта и вместе с кочевниками-акарнянами удалились от моря и углубились в этолийские земли. В легких доспехах, в панцирях из ивовых прутьев, вооруженные стрелами, луками и дротиками, без обоза с продовольствием, без рабов воины Демосфена кормились у костров кочевников, спали на голой земле. Превосходящих силой противников афиняне и локры брали хитростями. Нападали ночью, прятались в оврагах, посыпав головы листьями, выскакивали в тылу у чужой конницы. Грабили села, набивали сумки костяными ожерельями. Резные вепри, утки и лисички на кожаных шнурках.       — Хорошая добыча, не золото, не серебро, но сгодится, чтобы в Пирее на кубок вина обменять. Зато рабыни из этолийских крестьянок выходили самые лучшие, как кобылицы фракийские — дикие, горячие, крупные, резвые и неутомимые, — хихикали и облизывались хоревты Аристофана.       Триста афинских моряков взяли этолийскую Эгидию штурмом при первой же атаке. А потом удача им изменила. Сначала погиб проводник из местных. Потом не подошли вовремя на помощь локры-предатели. Этоляне заперли афинян на акрополе Эгидия. Холмик с двумя стенами храмов. С утра осажденные и осаждающие метали друг в друга дротики и пускали стрелы, к вечеру у афинян закончились и дротики, и стрелы. Когда умер командир афинских стрелков, ничто не могло сдержать афинян от бегства. Одни бросились к лесу, другие попадали в ущелья, третьи бежали к морю. Этолийцы сожгли лес и догнали тех, кто бежал к морю. Среди двух десятков выживших из трех сотен афинян были стратег Демосфен и хоревты Аристофана, спрятавшиеся от преследователей на болоте под корнями столетнего дуба.       Аристофан услышал и другие военные истории. Брат Мелета, хиляк с сутулой спиной и бородавкой на лбу, был в Платеях на празднике, когда в город вторглись фиванцы. Вместе с плеатейскими женщинами хилый брат Мелета прыгал по крышам и бросал в фиванцев черепицей. Помог прогнать фиванцев и оказался заперт в Платеях вместе с их жителями. Ночами дурил рассевшихся под стенами напивавшихся и горланивших песни фиванцев, ходил в село за сыром, мясом и хлебом. После того, как фиванцы заметили брешь в своем окружении и выпороли разинь-дежурных, голодал вместе с платейцами и со стен бросал в фиванцев камнями и собачьим дерьмом. Хилый брат Мелета рассказывал, что из-за голода в осажденных Платеях начались беспорядки. Знать Платей захотела открыть ворота фиванцам. Афиняне попытались им помешать и потерпели неудачу. Сотню афинян побили, заперли в сарае и подожгли. Никто из них никогда не вернулся бы домой, если бы не Фрасибул. Он единственный не потерял присутствия духа, брат Мелета шмыгнул носом и поведал о том, как Фрасибул устроил подкоп в сарае, прополз под стеной как уж и напал на неприятеля со спины.       Аристофан припомнил, как впервые встретил Фрасибула. Он пришел на репетицию «Ахарнян» вместе с Антиохом. В тот день, год назад, у Фрасибула были опалены брови и ресницы, будто он сунул голову в костер. Вероятно, тогда он только вернулся из Платей. Брат Мелета, сам Мелет и другие хоревты Аристофана говорили о Фрасибуле как о герое. Наверно, он и был героем, раз сумел вывести афинян из осажденных Платей. Как сотне беглецов удалось пробраться незамеченными ночью мимо фиванских постов и просочиться через два ряда осадных стен, Аристофан не понимал. Но, судя по рассказам окружающих, на войне и не такие чудеса случались.       Через десять дней после Леней штормы утихли. В Афины пришли первые корабли и привезли новости из Сицилии. Афинский флот просил подкрепления. Стратег Лахет проиграл битву у Регия. Гермократ Сиракузский собрал аристократов из сицилийских городов в Геле и призвал Сицилию объединиться против Афин.       Эти новости перед Советом пятисот, а потом во всеуслышанье на Народном собрании объявил Гипербол. Молодой пирейский богач, производитель ламп, во флоте Лахета он исполнял триерархию. Снарядил боевой корабль, кормил и вел в бой гребцов. Молодой и крепкий, Гипербол собирал волосы на макушке в хвост и часто поминал Аполлона-Феба-Пеана.       — Клянусь Аполлоном, если бы Лахет не медлил, мы бы закрепились в гавани Регия. Пеан свидетель, лучше бы Лахет слушался советов своих триерархов, чем советов леонтийских аристократов. Все сицилийцы — продажные лжецы и ненавидят Афины. Феб свидетель, я не удивлюсь, если эти гиены предложили Лахету взятку, чтобы он придержал афинские корабли в Леонтинах и отступил от Регия.       Обычное дело, триерархи, таксиархи, гипархи и прочие предводители отрядов всегда в военных неудачах обвиняли стратегов. Вернувшись в Афины без добычи, бежали жаловаться в суд и Народное собрание. Стратеги отчитывались перед народом о потраченных средствах, оправдывались и платили штрафы. Афинский народ охотно наказывал своих полководцев. В прошлом, до похода в Сицилию, Лахета уже дважды штрафовали и с позором снимали с должности стратега. Будь Аристофан на месте Лахета, он бы трижды подумал, прежде чем возвращаться в Афины. Если сицилийцы и правда дали Лахету взятку, то ему стоило купить участок плодородной сицилийской земли, посадить на ней ячмень и виноград и начать новую, сытую и безбедную, жизнь. Что ждало потерпевшего поражение стратега в Афинах? Обвинения и суды. О бедности Лахета рассказывали не меньше легенд, чем о славе афинян.       Из Фракии по приглашению Фесала Филаида приехал сын фракийского царя Садок. Толстяк сошел с корабля в Пирее, завалился в таверну, угостил вином чернь и подарил шлюхе золотое кольцо. Три ночи Садок гулял в Пирее, а потом явился вместе с Фесалом Филаидом на репетицию к Аристофану и Эллею.       — Мой брат всегда любил театр. Как все бездельники. Как многие убогие, он и сам пописывает стихи, — насмехался Фесал над Эллеем.       Похожий на хлебный шар Садок с маленькими, как изюм, глазками на круглом, как лепешка, и рыхлом, как хлебный мякиш, лице, заглядывал в котлы, кладовки и комнаты, принюхивался, потирал руки и подметал пол плащом из лисьих шкур.       — А это тот самый поэт, что спит с Алкивиадом? — Садок ткнул в Аристофана пальцем с обкусанным ногтем.       — Нет. — Аристофан сложил руки на груди и заскрежетал зубами. — Перед тобой поэт, которого афиняне признали лучшим поэтом на прошлых Ленеях. Поэт, стихи которого поют на попойках и за работой по всей Элладе. Может, мои песни пели бы и фракийцы, продающие лошадей на афинских рынках, если бы язык эллинов не был слишком сложен для тупых варваров.       — И что же, Эллей? Когда ты будешь показывать свою пьесу? — Садок отмахнулся от Аристофана, как от надоедливого комара.       Эллей переступил с ноги на ногу, перевел взгляд на Аристофана и закусил губу.       — Смелее, брат. Вечно ты, как маленький, теряешься и робеешь, когда тебя о чем-то спросишь, — Фесал скривился.       — Я останусь в городе на Дионисии. — Садок достал солому из лисьего хвоста своего плаща. — В храме Диониса у меня почетное место. Трон в первом ряду. Я получил его, обеды в пританее и афинское гражданство за услуги, которые оказал афинянам мой отец.       — Слышал, брат? Может, тебе лучше сразу отказаться от хорегии, чтобы не позорить семью перед нашими иноземными друзьями? — Фесал потрепал Эллея по щеке. Не добившись ответа, отступил к двери.       Покидая дом, Фесал вздохнул:       — Иногда мне кажется, что спартанцы не так уж неправы, когда сбрасывают в пропасть своих слабых, больных, уродливых детей.       Каллистрат опустил взгляд. Мелет запел невпопад. Желая забыть унижение, в следующие дни Аристофан и Эллей развернули бурную деятельность. Сходили к театральным бутафорам в Керамик, заказали маски и декорации. Короткого визита Садока было достаточно, чтобы хоревты, актеры и музыканты прониклись к варвару ненавистью. Приходя на репетиции, они приносили злые сплетни. Обедая в Пританее, фракийский варвар так напился, что едва покинул круглый толос, споткнулся и скатился по ступеням на агору. Крикливый жирный варвар не знает меры, не обучен манерам. На агоре подрался с торговцем, вел себя не как представитель царского рода, а как попрошайка. Глупый варвар побил посохом государственного раба.       Афинский народ любил сплетни, обожал смеяться над варварами, похотливыми и свирепыми, ни в чем не знающими меры. Время штормов всегда было самым скучным и бедным на события временем года. К концу зимы иссякали не только товары на прилавках, но и фантазия сплетников на агоре. Афиняне варились в собственном соку. Судились, ругались, нервничали и раздражались. Холода, болезни, голод, замерзшие трупы на улицах. Бедняки зимой особенно страдали от своей бедности. Любая неудача зимой превращалась в трагедию. Зимой умирало больше стариков и младенцев. Множились судебные тяжбы из-за наследства. Наглели воры. От вынужденного безделья наемники устраивали беспорядки. И даже достопочтенные старики на лавочках перед домами врачей часто устраивали побоища стенка на стенку.       Зимой Народное собрание собиралось реже, но людей на Пникс приходило больше. Оно и неудивительно. Торговля притихла и едва шевелилась, с плодовых деревьев и полей еще не сошел иней.       После Леней новостей было всего две. Приезд фракийского варвара да неприятности на Сицилии. Сварливые и нетерпеливые в конце зимы афиняне ругали и осуждали стратега Лахета: летом ему дали пятьдесят кораблей, с таким флотом он должен был уже покорить Сицилию, а вместо этого он смеет просить помощи.       — Пошлите за Лахетом «Саломинию»! — орали самые бедные, простуженные афиняне. — Лишить Лахета полномочий стратега, вернуть в Афины, заставить отчитаться за его ошибки! Растрату казенных денег! Сколько стоила сицилийская экспедиция афинянам?       Несмотря на осуждение, афиняне почти единогласно решили снарядить тридцать кораблей и отправить на помощь Лахету. Выбирая стратегов и триерархов, отправляющихся на Сицилию, афиняне так активно спорили и скакали, что на Пниксе воздух нагрелся, как весной. А вылетавшие из тысячи глоток облачка пара создали над Пниксом завесу тумана. С агоры наверняка казалось, что Пникс как Олимп парит в облаках. Желающих нажиться и поправить свои дела после тяжелой зимы походом в Сицилию нашлось множество. Бедняки мечтали о регулярном матросском пайке из муки, льна и мака. Богачи — о серебре и рабах, которых можно захватить, пристав к любому сицилийскому берегу, пока стратеги совещаются, продумывают действия и ведут переговоры.       Под радостные крики хоревтов Аристофана Народное собрание постановило отправить в Сицилию стратега Демосфена. Теперь уж точно Сиракузам не выстоять, Мелет толкал Аристофана, хлопал и свистел.       Каллистрат хмурился и вместе с другими стариками требовал передать сицилийские дела Софоклу. Назначить прославленного, убеленного сединами и опытом поэта и государственного мужа главным над другими стратегами, признать стратегом-автократом.       Вот только афинский народ так сильно боялся тиранов, что ни за что не пожелал передать власть над войском одному человеку. После трех заседаний и четырех голосований, двух драк и трех попоек на агоре Народное собрание пришло к компромиссу, приказало Софоклу и Демосфену отплыть к Закинфу и Керкире, взять стоящие там тридцать афинских триер и отправиться с ними в Сицилию.       Провожать стратегов пришел весь город. По случаю события открыли храм Артемиды Мунихии и пустили людей за ограду. Сожженные на алтарях жертвы были так же скудны и экономны, как товары, выставленные на прилавках афинских рынков. Зато флейтисты и предсказатели, не рассчитывая на награду, два дня радовали горожан своим искусством.       Вместе с хоревтами, приятелями Мелета, Аристофан пробился к трапу и увидел вблизи Демосфена. Заросший бородой от носа до шеи, как фракийский варвар, заслуженный афинский стратег, любимец бедняков, ведущий происхождение от героя, носил потертый плащ и золотые наручни и нагрудник. Блестящие доспехи, судя по рисунку, были изготовлены не в Афинах и, скорей всего, достались Демосфену как трофей или подарок. Лишенный аристократической спеси и обладающий отличной памятью Демосфен легко вспоминал имена своих бывших сослуживцев и охотно пожимал руки беднякам.

***

      Море в конце зимы еще волновалось и плевалось пеной. Но рассвет уже приходил раньше. Ветер ослаб, чайки взлетали выше, предчувствуя приближение весны. Охотники рассказывали, что лисы на Парнасе повылазили из нор, крестьяне видели на склонах выводок юных вепрей. В корнях вечнозеленых платанов на агоре появились новые колонии муравьев и свежая паутина на ветках.       Над Пиреем пролетел первый утиный клин, когда в город вернулись Алкивиад и Эпилик. Сойдя с кораблей, путешественники принесли жертвы Зевсу, Артемиде и Афине. С далекого острова по морю они привезли Афине десяток белых ягнят, двадцаток курочек и пятьдесят амфор вина. Сосуды откупорили сразу после жертвоприношений. На холме Мунихии народ подставлял кубки, руки и рты для заморских яств и выпивки. Нахваливал клазоменские приправы, обсуждал наряд клазоменского гостя и новую диадему с изумрудами в волосах Алкивиада.       — Подарок царя?       — Неужели персидского?       — Да!       — Нет!       — «Царь» — это прозвище клазоменца!       — А клазоменский гость и правда похож на царя! Высок, крепок, красив и богат!       Клазоменца звали Гераклит. Обветренное лицо, белоснежные зубы. Гераклит часто скалился, улыбаясь Алкивиаду и народу.       Вечером Алкивиад позвал танцовщиц и флейтисток. От холма Мунихии приехавшие и встречающие пустились в пляс по улицам Пирея. Двери кабаков и распутных домов распахнулись им навстречу. Хозяева выбегали с угощениями, звали Алкивиада, приветствовали Эпилика, расспрашивали о клазоменском Гераклите-царе.       Аристофан был в толпе встречающих. Пил из одного кубка с Филонидом, смеялся и перемигивался с Мелетом и тянул за руку Эллея. Недавно Аристофан узнал его тайну. Несмотря на юный вид, Эллею в прошлом году исполнилось тридцать, он вошел в возраст, когда мужчине следует начать заниматься государственными делами, но в плане плотских удовольствий Эллей остался ребенком. Ни разу в жизни он не развлекался ни с мальчиком, ни с девочкой, ни с рабом, ни с рабыней. Красивый знатный мальчик, ни разу не уступивший поклонникам, превратился в красивого знатного мужа, не развращенного шлюхами.       — Как можно в Афинах оставаться девственником? — повиснув на плече Эллея, Аристофан наслаждался ролью умудренного опытом друга. — Когда мне было семнадцать и я только приехал в Афины, Эвполид отвел меня к Саламбкхо. Ты ведь видел ее на рынке Пирея? Видел, как она красива? Видел ее дом, трехэтажный, с видом на гавань? Саламбкхо самая лучшая, самая внимательная и терпеливая. Она научит тебя любви и заставит думать, что это ты ее всему научил!       Как часто случалось, вино и бурление народа вокруг превратили Аристофана в сентиментального и откровенного болвана. В компании друзей он чувствовал себя счастливым и беззаботным, как в детстве. У него теперь были друзья. Самый лучший театральный коллектив. Никаких хиосцев, никаких интриг. Невинный и чистый хорег. Филонид не двуличен, как Эвполид. На Ленеях он готов был драться за Аристофана с насмехающейся толпой. Лучшего доказательства преданности Аристофан не мог придумать. Пусть Аристофан был против хора в пьесе, его хоревты стали для него как братья, с ними он делил еду, гулял и пил в Пирее, знал все об их жизни, приключениях, надеждах и мечтах, встречался с их родней.       Но самое главное — дружбы и уважения окружавших его людей Аристофан добился сам. Он завоевал их расположение своими стихами, своим талантом, решительностью, нежеланием сдаваться, открытостью и честностью. Он испытывал глубокое удовлетворение оттого, что не зависел больше от денег, связей, знакомств и обаяния Алкивиада.       Когда Алкивиад спускался с корабля, Аристофан встретился с ним взглядом и даже усмехнулся ему. Хохотал вместе с Филонидом, когда привезенные из Клазомен ягнята во время приветственных речей перекусили веревки и Алкивиад бросился вместе с рабами ловить своих драгоценных жертвенных животных. Аристофан потерял Алкивиада из вида в суматохе пира. Плясал под музыку заказанных Алкивиадом флейтисток вместе с Эллеем, Филонидом и Мелетом и не думал об Алкивиаде.       Аристофан был спокоен, самоуверен и доволен собой. Его больше заботило, как устроить Эллею свидание с Саламбкхо, чем вероятная встреча с Алкивиадом. Стараясь ради Эллея, Аристофан сбе́гал к Саламбкхо во время пира после жертвоприношений и пообещал ей упомянуть ее в своей пьесе. Читал стихи, смешил и льстил. Конечно, Саламбкхо хотела, чтобы ее имя прозвучало в пьесе. Чтобы поэт помянул ее красоту, богатство, славу и умения в театре Диониса перед сотнями иностранцев, союзников и заезжих купцов. Это полезно для дела.       — Мы оба преуспеем, если будем вместе вести дела. — Саламбкхо поцеловала Аристофана в шею и пощекотала за ушком. — Мы станем друзьями, будем во всем помогать друг другу, секретничать и откровенничать. Хочешь посмотреть, как я буду развлекать твоего друга? Здесь есть маленькая ниша, тесная, но из нее отлично просматривается моя комната. Нет, не интересно? Скажи мне, милый Аристофан, ты видел Алкивиада? Правда, что он запустил волосы ниже плеч? Я послала рабов скупить всё хиосское вино в Пирее. Хочу, чтобы он нигде не смог найти своего любимого вина, кроме как у меня. Надеюсь, хотя бы это заманит его в мой дом.       Пирей шумел и буйствовал. В дом Саламбкхо Аристофан и Эллей попали после полуночи. Вспотевшие и раскрасневшиеся, шатающиеся от уличных плясок, игр и вина, они на пару горланили то песни из комедий, то — из трагедий. Неожиданно Саламбкхо оказалась способна не только подпевать пошлым ямбам, но и показала знания Эсхила: по очереди с Эллеем цитировала его любимого «Прометея».       Слово за слово, и вскоре Саламбкхо и Эллей перестали замечать людей в шумном зале. Наблюдая за тем, как их прикосновения из случайных превращаются в интимные, Аристофан гадал, куда подевалось стеснение Эллея и откуда родилась его новая чувственность. Эллей выглядел чудесно, дивно, прекрасно увлеченным, излучал возбуждение и счастье.       Аристофан закрыл глаза и прижался вспотевшим лбом к холодному камню колонны. Камень пах свежей краской и морским ветром, колонна стояла на границе портика с разодетыми, оглушенными музыкой и танцами гостями и заполненного тенями и отсветами факелов сада с вечнозелеными кустами и робкими розовыми побегами. Этот сад начнет цвести дней через тридцать, но уже сегодня он казался Аристофану бесконечно, необыкновенно прекрасным. Красивым, как влюбленный Эллей и хитрая гибкая Саламбкхо.       Прекрасным, как созвездие Большой медведицы и хиосское вино. Аристофан принял кубок из рук мальчика-виночерпия, сделал глоток и увидел Алкивиада. Диадема с изумрудом, в которой он сошел с корабля, исчезла. Наверняка Алкивиад ее кому-то подарил. Его длинный плащ тоже пропал. Алкивиад сбросил его, когда плясал, отдал беднякам или свите лизоблюдов. Аристофан улыбнулся. Конечно, Алкивиаду жарко. Конечно, он пьян, как и Аристофан. Губы у Алкивиада синие от вина, скулы красные, будто их намазали кровью жертвенных ягнят.       Заметив, что Алкивиад одет в хитон настолько короткий, что заканчивается он на две ладони выше колен, Аристофан рассмеялся. Их отделяли друг от друга двадцать шагов. Устеленные шелками и шкурами ложа. Столики с фруктами, сырами, лепешками. Лохматые и смазанные маслом головы гостей, размахивающие лентами танцовщицы. Алкивиад рассмеялся в ответ.       Аристофан смотрел, как он приближается, и силился вспомнить, приходилось ли ему раньше видеть, чтобы волосы Алкивиада были такими темными. Неужели в Клазоменах совсем нет солнца? Или Алкивиад долго прятался в пещере, как Пифагор?       — Я слышал о твоем выступлении на Ленеях, — Алкивиад коснулся подбородка Аристофана.       Он льстил, старался угодить, искал расположения Аристофана и смотрел так, будто хотел его сожрать. Или облизать. Никто и никогда не смотрел так на Аристофана. Ни с кем и никогда он не ощущал себя центром мира. Аристофан и сам не осознавал, как сильно истосковался по этому взгляду. Он положил руку Алкивиаду на пояс и скомкал его хитон, будто боялся упасть.       — Ты назвал Эвполида уродливой шлюхой, выдающей себя за красавицу.       — Да.       — Афинян, смеющихся над его шутками, обозвал любителями тухлятины и дешевой кислятины.       — Да.       — Назвал их дураками, покупающими медь вместо золота.       — Кто тебе рассказал? Ты ведь только утром сошел с корабля.       — Что ты пьешь? — Алкивиад заглянул в его кубок.       Вместо ответа Аристофан поднес килик к его губам. Дождался, когда Алкивиад сделает глоток, убрал упавшие на его лицо отросшие темные пряди и встретился с ним взглядом.       — Подставишься мне?       — Где это видано, чтобы старший подставлялся младшему? — усмехнулся Алкивиад.       — А где ты видел, чтобы длинноволосый нагибал плешивого?       Его понимающая усмешка была лучше признания в любви. Едва вернувшись в Афины, он расспросил об Аристофане, узнал детали и подробности его триумфа и позора. И этим подарил Аристофану иллюзию, что важней его нет никого в мире.       — Я выше ростом, — Алкивиад прикрыл один глаз, будто целился из лука.       — Боюсь, и там крупнее ты, а значит, причинишь мне боль, — Аристофан опустил ладонь на его пах.       В зале за спиной загремела посуда и разорались пьяницы.       — Разве мужчина боится боли?       — Будь мальчиком при мне, уменьши мою боль.       — Если мальчик я, какая ж боль достанется тебе? — Алкивиад коснулся губами уха Аристофана.       — Страдания сильней телесных неудобств. — Аристофан потерся носом о его щеку и подбородок и зашептал, захлебываясь словами: — Страх потерять тебя, ревность, тоска, бессонные ночи, твое непостоянство и предательство.       — Как хор, сегодня многословен ты.       — Надеюсь, так же поучителен.       — Скорей, навязчив, — Алкивиад наморщил нос.       — С тобой хочу я быть навязчивым. Как двадцать силачей-панкреатистов-олимпиоников хотел бы я тебя заездить до изнеможения, — Аристофан сжал через одежду его окрепший член и выпустил из легких последний воздух, — измучить до беспамятства.       Не сдерживаясь больше, Алкивиад толкнулся в его ладонь и оттеснил Аристофана в сад. Холодный ветер хлестнул Аристофана по спине, в зале вскрикнула флейта. Вдали от факелов, в густой тени широкой пальмы, Аристофан задрал Алкивиаду хитон и стиснул его член. Дрочил, дрожал и изгибался навстречу его рукам и губам. Кончая, вжимался лбом в его грудь, скрипел зубами и шмыгал носом. Вспышка удовольствия была возмутительно, оскорбительно короткой. Пугала и разочаровывала, как сон или обманутые надежды. Хотелось плакать, как ребенку, которого отец вместо того, чтобы взять на праздник, запер в подвале. Или плакать хотелось от вина? Увидев утром, как Алкивиад сходит с корабля на землю, Аристофан вливал в себя вино, будто вообразил, что он дельфийский золотой кратер Креза.       Заглядывая в глаза Алкивиаду, Аристофан мог думать лишь об одном: необходимо найти комнату, раздеть его, помыть и смазать маслом. Снаружи и внутри. Аристофан снова скользнул рукой под хитон Алкивиада, ощупывая, проверяя то, на что не обратил внимания в спешке, — сбриты ли волосы в паху, на бедрах, между ягодиц.       — Ищешь золотое бедро? — Алкивиад засмеялся и крепко обхватил его двумя руками. Остановил движение, ограничил свободу, сковал, спеленал и прижал к себе. Будучи выше на голову, он уперся подбородком в макушку Аристофана, дождался, когда он перестанет суетиться, и глубоко вздохнул.       Море шумело совсем близко. Воздух пах солью и благовониями. Аристофану пришлось втиснуть лицо в подмышку Алкивиада, чтобы почувствовать его запах.       В доме Саламбкхо не осталось свободных комнат. Смеясь и щипаясь, угощаясь по пути предложенными рабами фруктами и вином, Аристофан и Алкивиад обследовали все три этажа. Стучали, заглядывали, шарахались от распахнутых дверей, уворачивались от кувшинов и лекифов, которые в них бросали, втискивались в ниши, обнимались и целовались, оступались на узких лестницах и спасали друг друга от падения.       Наконец, вооружившись одеялами, нашли приют на крыше среди похрапывающих стариков-гуляк, не имеющих сил отправиться домой. Устроились на устеленном соломой вместо подушек ложе. Аристофан забрался к Алкивиаду на колени, оплел его руками и ногами. Чувствовал его напряжение, захлебывался своим волнением, икал и прислушивался к урчанию в его животе.       Звезды мигали и гасли, отмеряя мгновения, оставшиеся до рассвета. Вино постепенно выветрилось, возбуждение спало, пришел холод. Кожа Аристофана покрылась пупырышками. Алкивиад застучал зубами и уткнулся холодным носом в шею Аристофана. Они молчали. Ни один из них не отважился заговорить первым. Зевая, часто моргая и шмыгая носами, они наблюдали, как белеет небо и кружат над водой чайки. Сначала серые тени, с восходом солнца они окрасились в белый. Пьяное бормотание исчезло с улиц Пирея, послышались бодрые и деловые крики торговцев и грузчиков. Левую ногу Аристофана свело судорогой. Скуля от боли, он с сожалением выпустил Алкивиада из объятий, позволил ему опуститься на колени и заняться своей затекшей конечностью. Ногу Аристофана будто стиснул и расплющил виноградный пресс Леней. Пораженный остроумным сравнением, Аристофан скрутился в комок, стараясь не расплакаться от смеха, смотрел, как Алкивиад растирает, разминает и согревает своим дыханием растопыренные скрученные босые пальцы. Аристофан не помнил, во время какой пляски потерял сандалии, сколько фруктов раздавил, в какие лужи вступил.       Когда боль ослабла, Алкивиад помог ему подняться на ноги. Потягиваясь, разминая и согревая занемевшие мышцы, они подошли к краю крыши. У пристани покачивались три корабля. На носу триеры Эпилика краска на статуе богини Афины потрескалась и облупилась. От холода, от штормов.       Палуба была пуста, весла снесены на берег. Ни одного матроса, гребца, предсказателя, только Антиох, лучший кормчий в Афинах, пошатываясь, обнимал мех с вином и прогуливался по палубе.       — Кто этот Гераклит из Клазомен? — спросил Аристофан раньше, чем успел подумать, и тут же застонал: — О бесы-жулики! Забудь! Я не хочу портить сегодняшний день разговорами о политике!       Алкивиад рассмеялся, обнял его и поцеловал в щеку. Холодный нос, посиневшие от холода и выпитого накануне вина губы. Рядом кашляли, чихали и ворочались заснувшие на крыше гуляки.