Глава тридцатая. Фрасибул
22 февраля 2023 г., 14:51
Следующие десять дней Аристофан видел Алкивиада урывками. После возвращения из Клазомен Алкивиад днем пропадал в Пританее, вечера и ночи проводил на пирах. В компании хитро посмеивающегося Гераклита Клазоменского и растерянного, будто не поспевающего за происходящим Эпиллика Алкивиад произносил речи на попойках в доме Гиппоника, перед гетерией Антифонта и Крития, в домах богачей Гагнона и Пирилампа. Даже Фесал Филаид на время забыл о своей ненависти к Периклу и его воспитаннику, ухватился за родство с Эпиликом и стремился завязать дружбу с Алкивиадом и Гераклитом Клазоменским в надежде получить выгоду из новых афино-персидских договоров. Иногда за одну ночь Алкивиад посещал по три-четыре пира. А утром в венке после застолья являлся на агору, на ходу, на виду у торговцев и попрошаек приносил очистительные жертвы, умывался, переодевался и входил в Пританей. Клеон тоже дневал и ночевал в Пританее.
Результатом этих попоек и переговоров стало Народное собрание.
Державный афинский народ любил награждать своих слуг. По традиции награждения с жертвоприношениями и раздачей венков происходили летом, в конце года. Венками венчали закончивших службу пятьсот членов совета и чиновников, руководивших постройкой триер, сбором налогов, назначением хорегов и уборщиков. Венки надевали на головы победителей всенародных игр и воинов, отличившихся в походах и битвах.
Афинский народ был строг, непреклонен, азартен и капризен, потому торжественным чествованиям обычно предшествовал месяц публичных разборок. На Собрании и в судах чиновники состязались за право получить награду: отчитывались о проделанной работе, хвастались достижениями, опровергали обвинения во взятках и злоупотреблениях. Народ обсуждал состязание на рынках, в притонах и на попойках.
В год заключения вечной дружбы с персами афинский народ изменил традиции и весной, между Ленеями и Дионисиями, торжественно наградил венком и афинским гражданством Гераклита из Клазомен. Под пение авлосов и запах дымящихся на алтаре птичьих внутренностей венок надели и на кудрявую голову Эпилика из рода Филаидов.
Вместо обвинений во взяточничестве и растратах на рынках и попойках афиняне обсуждали договор с новым персидским царем. Бывший правитель сатрапии Киликия Ох, бастард Артаксеркса от византийской наложницы, взошел на персидский престол и взял имя Дарий. Из двадцати сатрапий Персии восемнадцать присягнули Дарию на верность. Две, под предводительством упрямого Писсуфна, продолжали сопротивляться. Говорили, что обеспечил Дарию поддержку знати и войска старый евнух Артаксеркса, опытный в интригах и богатый выходец из Пафлагонии. Тот самый евнух, на связях с которым Гиппоник собирался построить свое влияние в персидском вопросе. За связи с которым Клеон высмеял и унизил Гиппоника.
Теперь слава заключения договора с персидским царем досталась Гераклиту из Клазомен и его ксену Эпилику. Молодому аристократу из рода Филаидов, до сих пор не выделявшемуся в политической борьбе ни амбициями, ни достижениями.
Похоже, награждением чужака и пешки остались довольны все соперничающие между собой группировки Афин. Клеон и стоящие за ним пирейские демократы. Гиппоник и Фесал Филаид, безуспешно пытавшиеся взять в свои руки переговоры с персами. Как соседи-драчуны, заключившие временное перемирие, все остались при своем. Ни один из соперников не смог присвоить себе заслугу и увеличить свое влияние. Не получил наград и почестей, но и ничего не потерял.
Аристофан прислушивался к разговорам на Пниксе и агоре — старики вспоминали старые счеты с персами, молодые радовались «новой вечной дружбе с персами, которая запрещала персам вести переговоры со спартанцами». Фриних плевался ядом и винил Алкивиада в заговоре и интригах. Он, Фриних, должен был стать полководцем, возглавить угодный богам всеэллинский поход против персов, снискать для себя славу Кимона и богатства Креза. Алкивиад помешал ему из зависти и подлости.
Кроме Фриниха, никто имя Алкивиада не трепал. Он не появился на Пниксе, когда народ наградил Гераклита из Клазомен афинским гражданством и увенчал оливковым венком Эпилика. Возможно, Алкивиад просто отсыпался, ведь предшествующие торжеству десять дней он провел на пирах и в Пританее.
Думая о том, что Алкивиаду не досталось почестей за заключение мира с Персией, Аристофан невольно вспомнил ссору Фрасибула и Анита в Собрании. Я задержал коринфян и спартанцев, отправившихся просить деньги у персов, кричал Фрасибул, но мои заслуги присвоили старики-стратеги, потому что я был слишком молод.
Алкивиад тоже слишком молод. До тридцати лет мужчине пристало получать венки на спортивных состязаниях и за смелость в сражениях, а не вмешиваться в политику. Традиция не любит, когда молодые люди появляются в Пританее и говорят перед народом. Традиция не любит, молва не прощает. Когда Алкивиад достигнет тридцатилетия и вступит в политическое состязание за должность стратега — на меньшее он не согласится, — тогда и настанет время вспомнить его участие в персидских соглашениях.
***
Когда Алкивиад пришел на репетицию к Аристофану, он выглядел отдохнувшим и счастливым. Вышитый золотом плащ, массивные золотые серьги, гладко выбритое лицо, блестящие волосы. Похвалив хоревтов и пошутив с музыкантами, он уселся на пол и устремил на Аристофана восхищенный взгляд. Аристофан не стал мучить себя, пытаясь угадать, сколько в этом восхищении притворства. Он смирился с тем, что никогда не сможет до конца разобраться, когда Алкивиад искренен, а когда играет, когда за его реакциями и поведением стоит инстинктивная потребность приемного ребенка понравиться и угодить окружающим, а когда — расчетливая привычка говорить и показывать людям то, что ему выгодно. Впервые Аристофан чувствовал себя с Алкивиадом на равных. И это чувство вдохнуло в него уверенность, что он сможет принять Алкивиада со всеми его достоинствами и недостатками. Принять его интриги, амбиции и тайны. Принять его заморских друзей и любовников из прошлого, его победы и дурные слухи, которыми его опутала молва. Оглядываясь назад и анализируя прошлый год, Аристофан понял, что сам загнал себя в пропасть отчаяния. Задыхался от страхов, злости, зацикливался на обидах. Что скажут люди, когда увидят его пьесу? Когда узнают, что он спит со своим хорегом? Узнают, что он подставляется Алкивиаду, как мальчик? Аристофан боялся быть осмеянным, боялся позора, унижения. Боялся презрения друзей Алкивиада. Презрения поэтичного сентиментального Крития, вечно пьяного и обвешанного золотом Каллия и больше всего — презрения языкатого Сократа. Комедия Эвполида освободила Аристофана от этих страхов. Он догадывался, что публичное унижение хуже удушения и приносит больше страданий, чем любая рана, но никогда не думал, что сможет его пережить, подняться, взглянуть в глаза тем, кто плевал в него, и посмеяться над ними. Забавно, но, не выступая с пьесой на эти Ленеи, Аристофан одержал едва ли не самую важную победу в своей короткой жизни. Он знал, что победит на Дионисиях. Устроит скандал. Сумеет удивить. Народ. И Алкивиада. В бедно обставленном доме Эллея Аристофан щелкнул Алкивиада по носу. Декламировал, прыгал, плясал и кривлялся перед ним. Никогда Аристофан не чувствовал себя настолько открытым и настолько себе на уме. Самую важную и опасную строфу его комедии не слышали ни его актеры, ни его хорег. Аристофан не собирался ни с кем делиться своей тайной до Дионисий. Он сам произнесет со сцены перед народом свое главное разоблачение-обвинение. Дело было не в том, что Аристофан сомневался в актерских способностях своих новых друзей или не доверял им. Скорее, он боялся их испугать и оттолкнуть раньше времени. Удастся ли ему сохранить дружбу Эллея, Филонида, Каллистрата, Мелета и хоревтов после выступления, полностью зависело от того, как народ примет его выходку. Но даже если народ проявит к нему благосклонность и Аристофан не лишится друзей, Алкивиаду его откровенность точно не понравится. Думая об этом, Аристофан испытывал не страх, а возбуждение. Вопреки всему, что говорили о мстительности и коварстве Алкивиада, вопреки всему, в чем он сам обвинял Алкивиада в ссоре, Аристофан не боялся его гнева. Скорее, он хотел испытать его. Удивить, застать врасплох, сбить с толку. Алкивиад наблюдателен, умеет читать людей и предугадывать их поведение, что бы он ни думал об Аристофане, Аристофан разрушит эти представления. Докажет Алкивиаду, что никогда не будет послушен, полезен, удобен и безопасен. Он жаждал увидеть реакцию Алкивиада не меньше, чем жаждал его ласк и тела. Воображал себя пророком, скрывающим от людей самую важную часть предсказания, и захлебывался от скрытой за этой фантазией иронией. В его комедиях прорицатели всегда тупицы и шуты. Так почему он с таким упоением и нетерпением стремится примерить на себя роль предсказателя бурь, возмутителя общественного спокойствия, ломающего судьбы, сеющего вражду и сомнения? Неужели он, автор комедий, мечтает стать героем трагедии? Алкивиад смеялся и хлопал вместе с хоревтами шуткам Аристофана, покачивал ногой и головой в такт музыки и не переставал улыбаться. Короткими и меткими комментариями он быстро завоевал симпатию актеров и хоревтов. Похвалил Каллистрата, заставил старика вспомнить прошлую совместную постановку и прослезиться от умиления. Во время короткого перерыва Алкивиад спросил Филонида, как идут дела у его дяди и брата. Одному из кифадеров Аристофана напомнил о его победе на Великих Панафинеах четыре года назад, другому — о его выступлении на похоронах. Расспросил о родне метека Филонида у Аспасии? О кифадерах справился у Конна? Как бы там ни было, перед тем как прийти на репетицию к Аристофану, Алкивиад подготовился и навел справки. Раньше Аристофан увидел бы в его осведомленности злой умысел и заподозрил бы его в попытке манипулировать окружающими, теперь — всего лишь забавную причуду человека, привыкшего взвешивать каждое слово и продумывать каждый шаг. Только расположения Эллея Алкивиаду не удалось завоевать. Чем больше он старался втянуть Эллея в разговор, тем больше Эллей замыкался. Он не отвечал на прямые вопросы, избегал смотреть Алкивиаду в глаза и, казалось, потел больше чем обычно. Когда над его оцепенением пошутил Филонид, Эллей бросился прочь. Его порыв был скорее инстинктивным, чем сознательным решением уйти. Выбежав из дома, Эллей заметался по двору, словно забыл, где ворота, или раздумывал, что делать. Аристофану пришлось схватить его за плечи и встряхнуть, чтобы привлечь к себе его внимание. — Я… — Эллей покраснел больше, чем когда его оскорбляли Фесал и Садок. — Я снимаю с себя обязанности твоего хорега. Продолжайте репетировать в моем доме. Я вам не помешаю… Я согласился поставить твою пьесу, потому что думал, ты в ссоре с Алкивиадом. Я не знал, что ты хочешь, чтобы он был твоим хорегом. Я ни за что не стал бы связываться с тобой, зная, что ты хочешь в хореги его. — Я не хочу его себе в хореги, — Аристофан еще раз встряхнул Эллея. Ниже ростом, легче в весе, он почувствовал себя силачом и тираном, когда в его руках Эллей начал втягивать голову в плечи, прижимать локти к бокам, стараясь стать меньше и выскользнуть из хватки. — Он должен быть твоим хорегом, — повторил, задыхаясь, Эллей. — В том году вы добились успеха вместе. Ты рад его приходу. Каллистрат рад его появлению. Я не слепой. — Я не хочу, чтобы Алкивиад был моим хорегом, — громко и четко проговорил Аристофан. — Ты… Ты не сможешь ему отказать, когда он сделает тебе предложение. — Еще как смогу! — Я не осмелюсь предлагать, — Алкивиад вышел из дома, остановился в трех шагах от Аристофана и Эллея. — Эллей, я сожалею, если по неведению, по глупости, из беспечности или невнимательности я тебя расстроил или обидел. Меньше всего я хочу, чтобы ты думал, что я вмешиваюсь в твои дела хорега. Мое единственное желание — стать для тебя полезным и завоевать твое расположение. Ведь я давно восхищаюсь тобой, еще с тех пор, когда мальчиком увидел твое выступление на Великих Панафинеях. Ты был старше меня всего на несколько лет, но, когда ты взял кифару, ты уподобился Орфею. От меня и других тебя будто отделила пропасть Аида. Когда ты запел, ты устремил свой взгляд поверх голов зрителей, ушел в себя и отрешился от всего. Аристофан отпустил плечи Эллея, и тот обхватил себя руками. Эллей скривился, будто проглотил отраву. — Убирайся! — закричал Эллей высоким противным голосом. Алкивиад опустил голову и отступил на шаг назад. Из дома выбежали Каллистрат, актеры и хоревты. — Возможно, ты плав, и у тебя есть повод гневаться на меня. Мне не стоило приходить без приглашения. Но если я допустил ошибку, то не из неуважения, а из нетерпения. Молю, позволь мне играть в твоей пьесе. Я знаю, мне не достичь мастерства Каллистрата, Мелета или Филонида, потому все, о чем я умоляю, — это дать мне место в хоре, — говоря, он смотрел только на Эллея. Аристофан нервно хохотнул. Когда он просил Алкивиада сыграть в его пьесе, он никогда не верил, что это произойдет на самом деле. — Алкивиад согласен петь в хоре! — присвистнул хоревт-метек. — Победитель Немейских игр будет петь вместе с нами в театре Диониса! — развеселился родственник Мелета. — Милый Алкивиад, я готов уступить тебе роль колбасника, — Каллистрат счастливо заулыбался. — Ни за что! — топнул ногой Эллей. — Убирайся! Убирайся немедленно! Или… Я… Я позову стражу! Обвиню тебя в нападении! Поджоге! Краже! — Эллей, он мой друг! — воскликнул Аристофан. — Ты, похоже, свихнулся, — Филонид потянулся к Эллею, но тот шарахнулся в сторону. Смотрел на Аристофана и часто сглатывал. Глаза его наполнились слезами. — Ни за что он не будет играть в постановке, которую я оплачиваю. Мне даже стоять с ним в одном дворе невыносимо. Он вырос в доме Перикла. Человека, уничтожившего мою семью! — Причем здесь Перикл? — фыркнули Филонид и Мелет. — Перикл изгнал моего отца и опозорил моего брата. Из-за публичного унижения, которому его подверг Перикл, мой брат, благородный и щедрый человек, превратился в пьяницу, избивающего рабов! — Алкивиад не Перикл, — замотал головой Каллистрат. Но Аристофан понимал: с Эллеем бесполезно разговаривать и спорить. Лишенный заботы и внимания в семье, свои представления о чести он вынес из пафосных трагедий Эсхила. Семейные родовые обиды для него важнее всего. Важнее его личных горестей, важней его друзей. Внезапно эта разочаровывающая узколобость Эллея разозлила Аристофана больше, чем то, что Алкивиаду не суждено играть в его пьесе. — Убирайся из моего дома! — Эллей дрожал и заикался. — Как ты можешь? — Аристофан схватил его за руку. На попытки вырваться дернул на себя, столкнулся с ним носом и закричал в лицо: — Ты гонишь прочь моего друга, который не сделал тебе ничего плохого. Но ты же слова не говоришь своему брату Фесалу и его жирному фракийскому приятелю, когда они унижают тебя перед всеми. Неужели ты настолько туп, что не понимаешь, кто твои враги? — Алкмеониды убили моего отца, погубили моего брата! Такое не прощается! Я не стану, не могу и не хочу находиться рядом с одним из них. — Эллей мотал головой и крупно дрожал. — Довольно его мучить, — шепнул Алкивиад и сжал плечо Аристофана, без слов приказывая отпустить Эллея. С Аристофаном он говорил тихо; повернувшись к Эллею, произнес громко и четко, подтверждая слова жестами: — Я ухожу. — Я тоже, — фыркнул Аристофан. Хоревты потянулись за ними, побежали к воротам, болтали, хихикали и причитали. — Однажды со мной тоже случился похожий плиступ, — остудил Алкивиад их желание обсуждать и осуждать. — А может, и хуже. Я плакал, кличал и бился как лыба в сети, ничего не видел и не слышал. Не мог остановиться, не мог успокоиться, полностью утлатил контлоль. Он нарочно впустил в свою речь столько ошибок? Хотел заставить хоревтов спотыкаться о свои слова, разгадывать их, как головоломку, докапываться до смысла, хотел отвлечь и переключить внимание? Аристофан поймал руку Алкивиада и переплел с ним пальцы. Хоревты окружили их плотным кольцом. Сумерки только вступали в свои права. Улицы переполняли рабы и свободные. Миг назад Аристофан был готов плакать оттого, что Эллей разочаровал его, а теперь глупо улыбался, вспоминая, как Алкивиад попросился играть в его пьесе. — Хитрец, — Аристофан потерся щекой о плечо Алкивиада. — Только что ты описал своего брата, а не себя. — Ты слишком высокого мнения обо мне, — на этот раз Алкивиад не допустил в свою речь ни одной буквы «р». Это развеселило Аристофана и вдохновило на глупости. — Мое мнение о тебе меняется вместе с моим настроением. Когда я подавлен, я ненавижу тебя, когда я счастлив… — сказал и осекся, уж больно эта бездумная тирада походила на слова безумца Клиния. Когда я рядом с ним, я счастлив, спокоен и доволен. — Ты слишком легко выходишь из себя. — Пряча глаза от ветра и пыли, Алкивиад прищурился. — Стоит человеку обмануть твои ожидания, и ты готов откусить себе язык от злости. — Неправда, единственный язык, который я хочу кусать, — твой. Алкивиад пах имбирем, перед Пританеем крутил головой и оборачивался, перед храмами приветствовал знакомых. На холме Ареса ветер гнул сосны. Казалось, зима цеплялась за них, не желая уходить. Как отступающая армия сжигает поля, вырезает скот и грабит крестьян, так зима стремилась напакостить ночными ураганами и заморозками, прежде чем окончательно отступить под натиском весны. Бедняки разводили костры на месте убранных торговых прилавков. У таверн зажигались факелы. В их свете красный плащ Алкивиада пожелтел. Желтые отблески плясали на его лице и волосах. Скрадывали его красоту, делали его похожим на сотни других закутанных в шерсть мужчин. Аристофан мечтал увидеть его кожу и придумывал тысячу обманных маневров, чтобы прикоснуться к нему. Достать несуществующий лист из его волос. Пощекотать сзади шею. Притвориться, что хочет рассмотреть брошь на его плаще, и погладить ключицу. Сжать его пальцы и проверить, насколько они холодные. Вместе с хоревтами Аристофан и Алкивиад пришли в дом Саламбкхо. Пришли и остались. Сначала на одну ночь, потом на вторую. Забираясь утром вместе с Алкивиадом в купальню, глядя, как скупые солнечные лучи падают с пасмурного неба и обретают сияние, касаясь кристаллов морской соли и заглядывая в миски с масляными благовониями, Аристофан наслаждался мыслью, что Алкивиад сбежал от своих аристократических друзей в Пирей, сбежал от пиров и гетерий, чтобы побыть с ним. Наблюдая, как вечерами Алкивиад выпивает, болтает, танцует, играет и состязается с разношерстной пирейской публикой, Аристофан думал, что ему просто стало душно, тесно в кругу аристократов. Критий, Каллий, Ферамен, Эпилик, Феак — все они были такого же высокого происхождения, как Алкивиад, все они получили одинаковое аристократическое образование. Разучивали вместе Гесиода и Гомера, кувыркались и бегали в палестре. Вместе мечтали о победах, вместе сбегали на подпольные скачки. Но никого из них эфебом не отправляли в военный поход. Не отсылали из города. В чужую землю. Никому из них не пришлось служить пельтастом подобно самым бедным афинянам. Никого из этих аристократов-лошадников и богачей не отправляли на войну прежде, чем они прошли посвящение во всадники. Никому из них не приходилось жить в палатках и столоваться с бедняками. Два года ходить с ними на рынки, есть из общего котла. Болтая с хоревтами Аристофана, Алкивиад задавал им вопросы, которые Аристофану никогда не пришли бы в голову. Где вы взяли камни для укрепления? В чем носили глину? Не было из чего сплести корзины? Нужно было нагрузить глину на спину и нагнуться вперед. Щит можно сделать из ивовых прутьев. В ночном походе лучше снять обувь хотя бы с одной ноги, чтобы не поскользнуться и не оступиться. Такие детали мог угадать только тот, кто сам все это делал. Каким бы хорошим слушателем ни воображал себя Аристофан, он никогда не станет со своими хоревтами так близок, как Алкивиад — он не просто слушал их, он пережил то же, что они. А может быть, и намного больше. По крайней мере, хоревты Аристофана быстро стали смотреть на него как на старшего, как на более опытного, более знающего и лучшего. И если бы они задумали шалость или отправились вместе в поход, они бы выбрали его своим командиром. Аристофан больше не боялся, что Алкивиад его использует, он хотел быть использованным. Они ведь поселились в распутном доме. Как внимательная хозяйка, Саламбкхо не забывала вовремя подлить масло в светильники. За поздним завтраком, наблюдая за суетой ожившей торговой гавани, Саламбкхо подмигнула Алкивиаду и вспомнила его прошлые загулы. — Когда Аспасия впервые привела тебя ко мне, ты был таким трогательным, голодным, потерянным и страстным мальчиком. В саду Саламбкхо рабы убирали следы вчерашнего пира: подушки, медные кубки, разбросанную одежду, разбитую посуду и разорванные венки. Алкивиад и Аристофан угощались сухофруктами и замаринованными в меду, тростниковом сахаре и специях орешками из оставшихся после пира мисок. — Ты набрасывался на меня, будто пытался что-то доказать. — Саламбкхо отказалась от еды и раздраженно щелкнула пальцами рабыне, приказывая подлить вина. — Доказать себе, мне и своим приятелям, что способен получить удовольствие не только от члена или облиса-дилдо в заднице. Рассмеявшись, Аристофан почувствовал, как в желудке плещется выпитое вчера вино. Миг назад он едва мог сидеть от усталости, теперь в него вселился шут. Он взял Алкивиада за подбородок и, подражая стариковскому кряхтению, прокаркал: — В этом беда всех красивых мальчиков: многочисленные поклонники так часто пытаются запихнуть в них свой член, что мальчики начинают бояться за свою мужскую силу. Он не сказал о страхе перед молвой. Не упомянул об общественном осуждении, презрении, оскорблениях, избиениях, лишении гражданских прав, которым часто подвергаются взрослые мужчины, позволяющие использовать себя как женщину или мальчика. Зачем? Об этом и так все знали. И радостный вой Леней во время комедии Эвполида — лучшее тому доказательство. Не упомянул, потому что боялся, что однажды такое унижение ему придется пережить не на сцене, а в жизни. Саламбкхо, будучи умной, проницательной и коварной, не упустила такую прекрасную возможность поиграть с его страхами и подвести к краю в воображении. — Ах, эти красивые мальчики! Как же им не опасаться за свою мужественность, если в молодости им раздвигают ноги чаще, чем любой замужней женщине. Единственное утешение для таких заезженных поклонниками мальчиков — это вырасти и найти себе любовника, который позволит им делать с собой то, что делали с ними, и даже больше. Позволит им делать с собой все, что они захотят. Алкивиад схватил Аристофана за волосы, оттянул назад его голову и требовательно заглянул в глаза. Оказавшись наедине в комнате на втором этаже дома Саламбкхо, они сцепились за право оказаться сверху. Пихались и щипались, скалились и рычали, смеялись и целовались. Аристофан знал, что при любом исходе этого сражения он испытает глубокое удовлетворение. Отдаваясь, Алкивиад был особенно красив. Ослепительно прекрасен и на спине, с разведенными коленями, и на животе, с выгнутой поясницей и приподнятой задницей. Безумно очарователен, когда стонал, кусался, дрожал, замирал, шептал пошлости и закатывал глаза от наслаждения. Получив его член в себя, Аристофан смотрел Алкивиаду в глаза и верил, что видит в них глубокую искреннюю привязанность.***
Иногда Аристофану казалось, что Алкивиад чего-то ждет. Проснувшись в полдень после очередной попойки, Аристофан заметил, что Алкивиад лежит без сна. Не двигается, смотрит в потолок. И это встревожило Аристофана более, чем он способен был себе признаться. — У тебя бессонница, — прошептал Аристофан. В глубине темных глаз Алкивиада ему мерещились бури и ураганы. Завороженный тьмой его глаз, Аристофан придвинулся ближе, нос к носу, забрался Алкивиаду на грудь. Алкивиад закрыл глаза, будто спрятался, подставил под поцелуи веки с трепещущими ресницами и тонкими прожилками вен. А когда Аристофан утолил первую жажду близости, облизав его подбородок и виски, Алкивиад нанес удар: — Если у меня бессонница, то только от мыслей о том, как скучно мы трахаемся. Аристофан почувствовал себя оскорбленным и униженным. Побитый, но не сломленный, раненый, но не беспомощный, он приподнялся на локтях и всмотрелся в любимое лицо с особым пристрастием. Приподнятый в ухмылке уголок губ, румянец на скулах, искусанные сухие губы, светящиеся глаза. Аристофан принял вызов. Будь он богом, он запер бы Алкивиада целиком в своем кулаке, засунул под язык, а лучше бы проглотил. А потом ждал, когда Алкивиад выберется из его головы или разорвет его чрево. Все мифы о волшебных превращениях богов вдруг стали для Аристофана понятны и реальны. Правдивы на уровне ощущений и желаний, на уровне внутренней потребности. Потребности, которая не имела ничего общего с потребностями тела. Ее не увидишь глазами. И не опишешь никакими словами. Если захочешь ее показать другому человеку, придется вывернуться наизнанку. Аристофан был готов рискнуть разобрать себя на части, не зная, сможет ли потом собрать заново. Он резко сел. Улыбка Алкивиада стала шире, мягче, теплее и привычнее. Но Аристофан не хотел расслабляться. Не хотел потерять пронзившее все его существо откровение. Оседлав бедра Алкивиада, он опустил ладони ему на грудь. Услышал, как ускоряется его сердце, но не получил удовлетворения. Не моргая, глядя Алкивиаду в глаза, оплел пальцами его шею и прижал кадык. Улыбка Алкивиада стала снисходительно нежной. Совсем не то, что нужно Аристофану. Аристофан схватил масляную лампу. Вот теперь, когда он держал ее над грудью Алкивиада, он добился от него удивления и настороженного внимания. Улыбка Алкивиада никуда не делась. Он лежал под Аристофаном, рассматривал его, но не пытался дотронуться. Он вдруг потянулся. Напряг живот и бедра, заставив Аристофана покачнуться и судорожно сжать лампу, чтобы не расплескать масло. Алкивиад поднял руки над головой и выгнул спину. Чтобы не скатиться с него, Аристофан стиснул бока Алкивиада коленями. Обнаженные бедра, прижатые к чужой горячей коже, мгновенно вспотели. Аристофану случалось заляпаться горячим маслом из светильника. Это совсем не больно. Ощущение короткое и незапоминающееся. Масло быстро остывает. Подсыхает и стягивает кожу, как сперма. Правда, кожа у человека не везде одинаково плотная. Аристофан коснулся свободной рукой плеча Алкивиада. Обычно чувствительный к щекотке, Алкивиад замер, когда Аристофан провел рукой у него под мышкой и погладил внутреннюю сторону его предплечья. Здесь кожа бледнее, чем на груди и плечах, почти всегда она укрыта от ветра и солнца, даже трение от одежды ей достается нечасто. На внутренней стороне предплечья кожа гладкая, нежная. Нежнее, чем на внутренней стороне бедра. Алкивиад соединил над головой руки, обхватил запястье левой — правой. Аристофан приоткрыл рот и задержал дыхание, глядя, как он поворачивает кисть, словно проверяя себя, крепость своих пальцев и свой самоконтроль. Аристофан залип, не в силах оторвать взгляд от его кулака. Разглядывал костяшки и длинные лунки ногтей, пока Алкивиад не облизал губы и не высунул язык. Розовый сверху, розовый с изнанки. Алкивиад коснулся кончиком языка своей верхней губы. В любой другой момент Аристофан бы рассмеялся. Теперь слишком много сил уходило на то, чтобы сжимать ногами ребра Алкивиада и удерживать вспотевшими пальцами медную плошку продолговатой, похожей на глубокую миску лампы. От дыма и запаха благовоний у Аристофана защипало глаза. Или они слезились оттого, что он запретил себе моргать, боясь пропустить хоть одно движение Алкивиада. Он погладил языком верхнюю губу, облизал уголки рта и попробовал дотянуться языком до носа. Еще немного, и достал бы. Алкивиад широко раскрыл рот. Аристофан увидел нёбо и подрагивающий над сводом глотки маленький язычок. Он сам не понимал, что возбуждало его больше. Фантазии о том, как он толкается членом между блестящими от слюны губами Алкивиада? Или фантазии о том, как он сам широко раскрывает рот и ощущает, как член Алкивиада упирается в нёбо, давится, захлебывается и дрожит вокруг него? Возбуждение безжалостно скрутило внутренности. Острое, болезненное. Дыхание Аристофана стало горячим, как у умирающего от лихорадки, обжигало глотку и губы. Грудь Алкивиада приподнялась и опустилась. Широко раскрытый рот сделал его лицо похожим на театральную маску, нарушил гармонию идеальных черт, лишил мимику привычной подвижности и живости. Каково это, так долго удерживать челюсти широко разведенными? Не тянет? Получится ли у него сглотнуть? Или слюна скоро начнет скапливаться под языком и стекать по уголкам губ? Аристофан склонился ниже. Поднес ближе лампу, словно врач, осматривающий в темноте горло больного. Только за окном уже ярко светило солнце. На улицах трещали, кричали и мычали. Вокруг кровати в полосах света летала пыль. Аристофан видел и слышал, но утратил способность осознавать, не смог бы назвать предметы, его окружающие, сказать, какое сейчас время дня, и вспомнить, где и в чьем доме он находится. Алкивиад провел языком по нижней губе. Сильнее стиснул запястье левой руки правой. Время улыбок прошло. С широко открытым ртом трудно изобразить улыбку даже глазами. А если я промахнусь? Если горячее масло попадет ему на лицо? В глаза? А горло? Аристофан содрогнулся. О чем он думает? Что собирается сделать? Даже если он не промахнется, слизистая — не кожа, ее легко повредить. Плоть во рту у Алкивиада розовая, нежная, открытая, уязвимая. Обычно спрятанная за рядом зубов, теперь беззащитная, выставленная напоказ. Аристофан не посмеет. Чем дольше Алкивиад не двигается, чем дольше смотрит в глаза, тем четче Аристофан понимает, что выбора у него нет. Он хотел проглотить Алкивиада, но теперь даст Алкивиаду проглотить себя — позволит? заставит? — даже если Алкивиад обожжется, даже если ему будет больно. Аристофан сморгнул слезу. Проклятый огонь, проклятые благовония, проклятое возбуждение. Взглянув последний раз на розовый язык Алкивиада, он сосредоточился на медной лампе. Движение должно быть плавным. Он прольет лишь каплю. Аристофан задержал дыхание и наклонил лампу. Услышал шипение и резкий вдох. Алкивиад зажмурился, стиснул губы и громко сглотнул. Потом снова распахнул рот и глаза. Слезящиеся и огромные, со слипшимися ресницами. Он весь покраснел. Лицо, шея, грудь стали такими же ярко-розовыми, как нежная плоть у него во рту. Аристофан осмотрел его язык. Он все-таки просчитался. Вылил слишком много масла. Заляпал левый уголок рта Алкивиада. Губа припухла и побагровела. Там, где масло упало на язык, четче проступил шероховатый рельеф. Алкивиад сжимал запястье левой руки правой, не двигался и не моргал. Глаза его быстро наполнялись слезами. Или Аристофану так только казалось, потому что дым от лампы затуманил его взгляд? Переворачивая плошку второй раз, он смотрел только в глаза Алкивиаду. Когда Алкивиад зажмурился, Аристофан слизал соль из уголков его глаз. Он снова перевернул лампу над раскрытым ртом. Пока Алкивиад сглатывал и жмурился, Аристофан лизнул его приоткрытые губы. Лизнул, проник языком между ними. Ему необходимо было попробовать, проверить, узнать, какими будут на ощупь и вкус припухлости и бордовые пятна, расцветающие во рту Алкивиада. Ощутив вкус масла, Аристофан отстранился и снова поднес лампу к губам Алкивиада. На этот раз совсем близко. Так близко, что у Алкивиада на висках и на носу проступили капли пота. При желании он мог бы дотянуться до лампы языком. Но вместо этого он вздохнул и снова распахнул рот. Аристофан не промахнулся, попал ровно посредине, в самое широкое место на языке. Теперь движения Аристофана были уверенными и четкими. Выверенными. В определенном смысле он достиг мастерства. Капнул маслом в подставленный рот, зализал ожог. Язык Алкивиада распух, стал неповоротливым, теперь он не смог бы коснуться кончиком верхней губы и высовывал его не так быстро, как раньше. Волосы на висках Алкивиада промокли от слез. Неизвестно, откуда Аристофан знал, что плачет он не от боли, а от упрямого нежелания моргать. Чтобы дать ему передохнуть, Аристофан поцеловал его. Глаза, губы. С каждым разом припадал к его губам все дольше и самозабвеннее. Опомнился, когда Алкивиад изогнулся и толкнулся возбужденным членом ему между ягодиц. Алкивиад расцепил руки над головой, взял Аристофана за плечи и сжал их. Аристофан думал, что Алкивиад столкнет его вниз, перевернет на спину и выебет. Он хотел и желал этого. Но Алкивиад провел руками по его спине, бокам и вцепился в бедра. Аристофан приготовился подчиниться, решил, что, когда Алкивиад толкнется в него, не станет напоминать о масле и подготовке. Потерпит; в конце концов, Алкивиад был в нем вчера, Аристофан подстроится, сумеет принять нужную форму и доставить ему удовольствие. Вдавив пальцы в бедра Аристофана, Алкивиад приподнял его, сдвинул себе на колени и сел. Их члены соприкоснулись. Но Алкивиад не стал соединять их в кулаке, не стал дотрагиваться до Аристофана. Он обхватил свой член у основания, оттянул крайнюю плоть и посмотрел на масляную лампу в руках Аристофана. Аристофан подавился воздухом. Ему стало жарко и муторно. Он опьянел от возбуждения, вседозволенности, своего всевластия, покорности Алкивиада и его упрямства. Кто из них безумен? А кто идет у безумца на поводу? Кожа на головке члена Алкивиада блестящая, розовая, гладкая. Аристофан погладил большим пальцем приоткрытую дырочку, прижал ее и обвил пальцы вокруг головки. Любуясь, как дырочка приоткрывается еще больше, Аристофан заерзал на коленях Алкивиада, удобнее устраивая распухшие яйца. Он уперся лбом в лоб Алкивиада, вздохнул вместе с ним и капнул горячим маслом на головку его члена. Едва масло коснулось кожи, он тут же закрыл головку крайней плотью. Руки стали липкими. Алкивиад зажмурился и судорожно втянул в себя воздух через сжатые зубы. Они оба сипели и хрипели. Аристофан не знал, когда это началось. Сейчас ему было не до таких мелочей вроде сорванного дыхания, слезящихся глаз и собственного возбуждения. Он даже поцеловать Алкивиада забыл, спешил посмотреть на дело своих рук. Отодвинул крайнюю плоть, обнажил головку и ахнул от восторга: она стала еще прекраснее, чем раньше. Крупнее, ярче. Аристофан встретился взглядом с Алкивиадом. Лица близко-близко. Нос к носу. Кто из них первый потянулся губами к губам? Целуя Алкивиада, смачивая слюной его распухший неповоротливый язык, Аристофан почувствовал себя целителем. Отстранившись, он сплюнул на член Алкивиада. Не дожидаясь, пока слюна растечется по головке, снова перевернул плошку с маслом. Алкивиад зашипел, наморщил нос и сам потянулся за поцелуем. Дышал и хрипел в рот Аристофана, пока тот укачивал его член в ладони и мял, не позволяя ему обмякнуть. Алкивиад отклонился назад и уперся ладонями в постель, полностью отдавая свои гениталии во власть Аристофана. Перед тем как Аристофан снова перевернул лампу, они долго целовались. Целовались, пока у Аристофана не стало сводить зубы от возбуждения. Чтобы не повредить и без того пострадавший рот Алкивиада, он присосался к его подбородку. Спустился ниже и впился зубами в подставленную шею. Сжал челюсти, вообразил, что чувствует кровь, или действительно почувствовал. Еще одно резкое движение ладонью по члену Алкивиада, и по тому, как Алкивиад поджал живот и вздрогнул, Аристофан догадался, что ему больно. Его возбуждение не спало, но член стал болезненно чувствительным. Еще один раз. Аристофану необходимо причинить ему боль один последний раз. А потом он омоет член Алкивиада своей слюной и слезами. Он сморгнул пелену с глаз. Пальцы, державшие лампу, занемели. Рука начала дрожать. Он оттянул кожицу на члене Алкивиада, взглянул на припухшую посиневшую головку и пережил откровение. Он должен попробовать это на себе. Узнать, что чувствует Алкивиад. Когда еще ему удастся оказаться на его месте? Влезть в его кожу? Аристофан вцепился в свой член. Дыхание сбилось и выдало его страх и ужас с головой. Алкивиад взял его за руки, погладил пальцы, сжавшие член, потом пальцы, удерживающие лампу. Он словно спрашивал. Просил остановиться. Уговаривал, утешал. А потом направил его руку с лампой вниз. Не торопил, не подталкивал, не касался лампы, просто держал Аристофана за руку, будто контролировал, присматривал, чтобы он не совершил ошибки. Это нечестно. Ему придется самому причинить себе боль. Аристофан зажмурился и перевернул лампу над своим членом. Ощущения были такими сильными, такими пронизывающими и всеобъемлющими, что Аристофану показалось, будто горячее масло плеснули ему в лицо. Не в силах вздохнуть, он уперся лбом в плечо Алкивиада и всхлипнул. Дыхание вернулось вместе с мерзким хлюпаньем носа. Почему Алкивиад даже страдал красивее других смертных? Возбуждение исчезло, Алкивиад укачивал его член в ладони, целовал уши и шею Аристофана, пока возбуждение не вернулось. Пока Аристофан не ощутил потребности ответить на поцелуи. Не задышал поверхностно и часто, скользя губами по груди и животу Алкивиада и сползая ниже. Он не сопротивлялся, когда Алкивиад вынул лампу из его пальцев, не сопротивлялся, когда Алкивиад толкнулся ему в рот. С наслаждением Аристофан вслушивался в шипение Алкивиада. Это должно быть очень больно — упираться воспаленной головкой члена в преграду чужого нёба, скользить по чужому языку, ввинчиваться в узкое горло. Свой член Аристофан берег от прикосновений, поднявшись на четвереньки и широко расставив ноги. Он был возбужден, но его пугала мысль, что для того, чтобы кончить, ему придется прикоснуться к себе. Алкивиаду он тоже не позволит прикоснуться к своей чувствительной плоти, даже губами или языком. Он так думал. Однако, когда семя Алкивиада заполнило его рот, Аристофан как глупое животное забыл об осторожности, упал на живот и кончил, едва прижавшись к тюфяку. Боль пришла, когда перед глазами перестали плясать красные круги. Аристофан застонал и заскулил, забрался на руки к Алкивиаду, позволил себя жалеть, гладить и целовать. Позволил себя хвалить, будто совершил невесть какой подвиг. Позволил смеяться над собой. Аристофан целовал грудь Алкивиада, подстраивался под его дыхание и заражался его легкомысленностью и самодовольством. Удовлетворением и бессмысленным восхищением. Только чем они восхищались? Тем, что подвергли друг друга испытанию? Но что они испытывали? Что и кому доказывали? Разум отказывался давать произошедшему объяснение. — Завтра. — Аристофан вздохнул, вцепился в шею Алкивиада, притягивая его ближе, нос к носу. — Завтра ты будешь шепелявить больше, чем обычно.***
Когда чайки, не боясь ветра, стали летать над мачтами триер, море до горизонта заполнили рыбацкие лодки. За первыми торговыми кораблями купцов из Фракии пришли корабли из Византии, Милета, Самоса. В гавани Зеи встали на ремонт афинские триеры из Закинфа и Навпакта. Рынки в верхнем и в нижнем городе ожили. На улицах заговорили о налогах, пошлинах, заморских диковинах. У домов ростовщиков и лотков менял появились очереди. Покупая с Алкивиадом креветок на рынке Пирея, Аристофан узнал, что на маленькой лодке можно обогнуть весь полуостров Пелопоннес. Беглые спартанские илоты из покоренных месенцев на своих маленьких лодках курсируют вдоль берегов Пелопоннеса, заходят в коринфский залив и подплывают к Мегарам. Мелкие, незаметные, спящие где придется, они промышляют грабежом и продают краденое на рынке в Пирее. Их обычная добыча — устрицы, раки, рыба. Но иногда месенцам везет найти потерпевшие крушение торговые и военные корабли. Особенно часто это происходит в начале весны, после периода штормов. Маленькие лодочки месенцев едва держат трех человек, потому, найдя военный или торговый корабль, месенцы закапывают награбленное в одной из многочисленных необитаемых гаваней Пелопоннеса. И частями продают в Пирее. Оружие, кубки, амфоры с вином, мешки льна, снятые с мертвецов плащи, обувь и украшения. От месенца с редкими зубами Алкивиад и Аристофан узнали, что афинские корабли, отправленные в Сицилию через Закинф, не дошли до Закинфа. По крайней мере, дошли не все. Три или четыре афинских корабля попали в шторм и пристали к лаконскому берегу. Бросили якорь в необитаемой гавани Пилоса. Нет, сам редкозубый месенец этого не видел, лишь слышал от тех, с кем имел общие схроны на Сфактерии — необитаемом острове напротив Пилоса. Отсутствие поселений и густой лес делали Сфактерию отличным местом для сокрытия краденого. В следующие дни в Афинах появились еще несколько месенцев, видевших три афинских корабля на Пилосе. Чем афиняне там занимаются и кто ими командует, пираты сказать не могли. То ли встали на ремонт, то ли ждут чего-то. Грабить на Пилосе было некого. Необитаемая скалистая гавань, покрытые лесом берега находились в четырехстах стадиях от Спарты. Да и разграбил Демосфен давно все приморские деревни и хозяйства спартанцев. Друзья Мелета, хоревты Аристофана все как один считали, что высадился на Пилосе именно Демосфен. Обедая после репетиций, спорили о намерениях стратега. Верили, что он хочет превратить пилосскую гавань в афинскую базу и, закрепившись там, нападать на спартанские деревни. Метеки, приятели Филонида, и торговцы на базаре подсчитывали, во сколько такая новая база обойдется афинскому государству. По всему выходило, что если народное собрание проголосует за постройку укреплений и создание гарнизона на Пилосе, то не избежать увеличения торговых пошлин и экстренных налогов. Ведь остров-то необитаемый, грабить некого, никакой добычи, сплошные убытки. Лучше бы афинские корабли плыли на Сицилию, как им было приказано, сплевывали торговцы. Сицилия — плодородная земля. Поход в Сицилию обогатил бы и стратегов, и триерархов, и матросов. Пилос сулил лишние расходы. Пока зажиточные афиняне и пирейцы страшились убытков и повышения податей, молодые — эфебы, наемники и городская беднота, которая каждый военный поход рассматривала как возможность получить славу, хлеб и вино, — призывали выслать подмогу высадившимся на Пилосе афинским морякам, пока спартанцы их не уничтожили. Впрочем, дальше обсуждений в кабаках и на сходках эфебов, охраняющих стены и ворота, эти призывы не шли. Совет пятисот, заседавший в пританее, не спешил собирать Народное собрание для обсуждения Пилоса. Оно и понятно. Афины всегда были наводнены слухами. Особенно по весне их число множилось, как косяки рыб, приносимых теплым течением. Не прошло и десяти дней, как новость о застрявших на Пилосе трех афинских кораблях затмила другая новость. Афинский стратег Симонид, посланный во Фракию собирать дань, за зиму так крепко сдружился с фракийскими вождями, что подбил их и своих моряков на захват Эиона, богатого города на реке Стримон. Той самой реке Стримон, за которую запрещали заходить персам старый договор афинян с Артаксерксом и новый о вечной дружбе афинян с Дарием. Эион лежал на границе фракийских и персидских земель и давно прельщал афинян своими богатствами. Старики на агоре вспомнили славный поход на Эион Кимона. Те, кому посчастливилось принять участие в захвате Эиона Кимоном, привезли в Афины много золота, серебряных чаш и рабов из местных жителей. Те, кому не посчастливилось грабить Эион с Кимоном, предостерегали афинян от союзов с лживыми и жестокими фракийцами. И пяти лет не прошло после покорения Эиона Кимоном, как фракийцы вернули себе город и перерезали всех живших там афинян. Не щадили никого, не делали различия между солдатами гарнизона и торговцами. Как бы стратега Симонида не постигла та же участь. Теперь уже эфебы требовали послать войско на подмогу Симониду в Эион, а не неудачникам, застрявшим на Пилосе. На рынках, в кабаках, притонах взахлеб пересказывали сказки о персидских богатствах и забитых золотом храмах городов, соседствующих с персами. Персы любые переговоры и сделки скрепляют богатыми подарками. В Эионе, поди, каждый второй богач имеет родню в Персии. Забрав золото из храмов Эиона, получив выкуп за персидских торговцев и их родственников, афиняне пополнят казну, построят две сотни триер, повысят плату чиновникам, Дионисии в этом году будут справлять не три дня, а пять. Когда Аристофан дежурил на Фриасийских воротах с другими эфебами, в город прибыл гонец из афинской крепости в Ахарнах на границе с Беотией. Заносчивый, с писклявым голосом, но из знатного рода, он сообщил, что спартанское войско снова идет на Аттику. На этот раз Народное собрание созвали незамедлительно. Совещание вышло сумбурным и шумным. Решено было перед тем, как объявлять военный призыв, послать в беотийские земли дозорных и выяснить численность врага, эфебам же устроить очередной смотр-парад в Ликее и за городом. Хуже новости для Аристофана быть не могло. Вместо репетиций ему предстояло три дня провести у общих костров, слушать хвастовство и мечты афинских эфебов. С другой стороны, эти невзгоды помогли ему отвлечься от скуки. С оживлением мореходства и слухов Алкивиад снова ходил по попойкам аристократов. Ночь проводил в Пирее с Аристофаном, две — у Гиппоника или Антифонта, защитника союзников. Аристофан было подвязался сопровождать Алкивиада, но, встретив насмешки в доме Ферамена, сына Гагнона — основателя афинской колонии Амфиполь во Фракии, понял, что вырос из такого рода развлечений. Может, он слишком много о себе мнил? Даже великие поэты Симонид и Пиндар питались со столов богачей и тиранов. А Аристофан вдруг возомнил, что проживет жизнь без покровителей. Но разве периоды, когда человек живет большими надеждами и идеями, не становятся в итоге самыми счастливыми днями его жизни? Ночи Аристофан по-прежнему проводил в доме Саламбкхо. Вместе с Алкивиадом они удерживали за собой комнату. Дожидаясь возвращения Алкивиада с очередного пира, Аристофан пил с купцами и гетерами и писал. Среди набросков к новым пьесам в его коллекции то и дело появлялись восковые таблички с любовными стихами. Глупое, бездарное, а главное — бессмысленное подражание Сапфо, Анакреонту и Пиндару. «Когда я проснулся, счастье лежало рядом…» К чести Аристофана, у него хватало ума уничтожать эти таблички раньше, чем их кто-то увидит. Поездка с эфебами за город подарила его записям пару новых сцен, перепалок, задумку одного, пока размытого и нечеткого персонажа. Когда Аристофан вернулся в дом Саламбкхо, Алкивиад выпивал с Фрасибулом. Они заняли беседку на краю сада, близко к гавани. Без помощи рабов жарили голубей и колбаски, приплясывая у жаровни и вырывая друг у друга из рук лопатки и щипцы. Четыре флейтистки развлекали рассевшихся на подушках пьяных моряков. Их род занятий выдавала обветренная загрубевшая кожа и толстые шерстяные плащи. В Афинах уже наступила погода для тонкой шерсти, шелков и льна. — Сфактерия лежит близко к берегу и полностью закрывает гавань. — Фрасибул ударил лопаткой для жарки по щипцам. — Сам остров всего в три раза длиннее прохода между стенами от Пирея до Афин. — Около пятнадцати стадий, — кивнул Алкивиад, поливая мясо медом. — Сфактерия закрывает гавань Пилоса как створка ворот. — Фрасибул захватил щипцами край лопатки. — Ну ладно, как плохо прикрытая створка. На севере могут протиснуться два корабля, с южной стороны — пять. Клянусь Посейдоном, лучшего места для стоянки не найти! Вокруг много леса для ремонта кораблей, постройки верфей и новых триер. Вокруг Пилоса горы и овраги. В такой местности об укреплениях заботится сама природа, — деревянной лопаткой для жарки Фрасибул обозначил в воздухе возвышения и низины. — Не махай, выколешь мне глаз, — Алкивиад отвел его руку в сторону. — Если бы я захотел, я бы давно тебе оба глаза выдавил, — оскалился Фрасибул. — Ты пытался, но у тебя ничего не получилось. — Нет, я передумал. — И почему же? — Алкивиад склонил голову к плечу. — Из-за твоей болтливости, — буркнул Фрасибул и повернулся к жаровне, словно потерял интерес к разговору. — Решил, что, если ослепишь меня, я разболтаю всем твои тайны? — Алкивиад же только вошел в азарт. Аристофан наблюдал за ними из тени. Он уже видел их вместе. На Пниксе, в доме Пулитиона, Гиппоника, на репетиции в доме Демократа. Но в те встречи рядом всегда было много людей, Аристофан никогда не слышал, как Алкивиад и Фрасибул общаются, оставаясь наедине. Пьяные, увлеченные гетерами матросы не в счет. — А может, ты понял, что с глазами и языком я буду для тебя полезнее? — Я мог покинуть Афины и без твоей помощи, — Фрасибул передернул плечом и скривился. Пламя в жаровне фыркнуло и разорвало кровяную колбаску. — Сбежал бы и стал наемником? Фрасибулу нельзя верить, его отец служит наемником у персов, кричал на Пниксе Анит. — Необязательно. Ушел бы из города и присоединился к афинскому войску около Потидеи. — Фрасибул сплюнул. На Пниксе Фрасибул произнес речь в защиту наемников, сейчас стало заметно, что мысль стать одним из них ему неприятна. Алкивиад знал о его неприязни к наемникам, иначе он не стал бы дразнить Фрасибула так прицельно. — Отличный план для наивного мальчишки. Ты же достаточно долго батрачил в Пирее, чтобы понимать, что Потидея от Афин очень далеко. В дороге одиночке придется голодать и прятаться от разбойников. Потому ты согласился на мое предложение. — Я согласился, потому что всегда хотел служить Афинам. — Или потому, что хотел посмотреть, как я раздвигаю ноги перед стариком, составляющим списки призывников? — Я не такой извращенец, как ты. Казалось, они вели этот разговор не первый раз. Казалось, Фрасибул устал от повторений, Алкивиад же, наоборот, так настойчиво возвращался к прошлому, что у Аристофана сложилось впечатление, что за его легкомысленными подначками скрывается желание в чем-то убедить Фрасибула. Вот только в чем? В том, что он оказал Фрасибулу услугу? Но каждый раз, когда Аристофан их видел вместе, они оказывали друг другу взаимные услуги. Фрасибул отвезет письмо родне Птоиодора, сказал Алкивиад на пиру у Гиппоника. Этих двоих связывали прочные деловые договоренности. И сегодняшний разговор о Пилосе наверняка тоже повлечет за собой череду сделок и услуг. Может, Алкивиад пытается убедить Фрасибула в полезности и правильности самой первой их сделки? Именно о ней они спорят и не могут прийти к соглашению уже семь лет? Что бы ни случилось между Алкивиадом и Фрасибулом, это должно было произойти незадолго до осады Потидеи. Аристофан уже знал: они оба были там. Алкивиад попал на войну, не закончив эфебию. Фрасибул упомянул о своем желании вырваться из Афин. У каждого из них были свои причины бежать из Афин. Однажды в ссоре Алкивиад признался, что в юности чувствовал то же самое, что Аристофан: одиночество, неприкаянность, озлобленность. Аристофан легко мог представить, что Алкивиад и Фрасибул были трудными подростками. Алкивиада обвиняли в развратности, Фрасибул добывал себе пропитание, разгружая торговые суда в Пирее. Тогда они объединились и отправились на войну, стремясь доказать себе и другим, что достойны уважения и славы. Аристофан легко мог поверить, что ради попадания в список призывников Алкивиад кого-то обманул или подкупил, но сомневался, что стал бы раздвигать ноги. — Не хватает соли, — выдал Фрасибул, собрав с решетки и попробовав рассыпавшуюся кровянку. — Добавь перца, — мотнул головой Алкивиад. — Привычка к острым ионийским блюдам разрушит твою печень, — проворчал Фрасибул. — И это говорит любитель пряных специй в вине. Как люди, которые давно и хорошо друг друга знают, Алкивиад и Фрасибул легко перешли от перепалки к мелочам, а потом вернулись к обсуждению Пилоса. — И все-таки, несмотря на горы и овраги, Демосфен построил на Пилосе укрепления? — спросил Алкивиад. — Хватило одной стены, чтобы остановить спартанцев, наступавших на суше. С моря у них и вовсе не было никаких шансов. Два дня наши шестьдесят воинов отбивали атаки их сорока кораблей. — Фрасибул снова взмахнул лопаткой для жарки, видно, он привык подкреплять свои объяснения жестами. — Мы выстроились на единственном пляже, где можно высадиться на берег, и убивали спартиатов в воде. При этом у нас не было тяжелого вооружения. Лишь ивовые щиты и железяки, какие мы нашли на разбитом пиратском корабле. Сорок спартанских кораблей набились в гавань, но ни один воин не мог добраться до берега, не напоровшись на наши копья! Сама местность помогала нам. — Скалы на берегу и в воде, — икнул моряк с синяками на шее. — Спартанцы боялись разбить о них корабли, потому встали на якорь на глубине и пытались добраться до берега вплавь, — моряк с волосатыми руками щелкнул пальцами и рассмеялся. — Ты говорил, что там был Брасид? — спросил Алкивиад Фрасибула. — Был. Но не командовал. Навархом назначили очередного остолопа из потомков Геракла. Брасид всего лишь вел триеру. Он-то не побоялся разбить свой корабль. Вовсю призывал не жалеть бревен и не щадить неприятеля. — Я попал в него стрелой, — моряк с синяками резко поднял кубок и расплескал вино. — Нет, ты промазал. Моя стрела уложила Брасида на палубу, — фыркнул его приятель с волосатыми пальцами. Пельтасты. Самые бедные из афинских воинов. Обычно пельтастами нанимают батраков и метеков. — Вы оба брехливые крабы! Я попал в Брасида! За это Демосфен наградил меня венком! — вскочил с места лысый моряк и пьяно зашатался по беседке, сшиб кубки со стола, споткнулся и повалился на флейтистку. — Демосфен наградил тебя за то, что ты выловил из воды щит Брасида! — Под смех и визг флейтисток приятели усадили разбушевавшегося плешивого на подушки. — Это я попал в Брасида! — Нет, я! Засадил стрелу ему в щель между нагрудником и поясом! Аристофан сомневался, что, когда все стреляют одновременно, возможно определить, чья стрела куда попала. — И какой он? Брасид? — Аристофан не хотел больше прятаться и вышел на свет. — Высокий! Бородатый и свирепый, как лев! — закричал лысый. — Свирепый, а как же! Он даже сразиться ни с кем не успел! Мы только и видели, как он голосит с носа своего корабля как петух на крыше! — Зато я слышал истории тех, кто видел его в драке! — Это от кого же? От тех, кто был с Демосфеном, когда афиняне грабили родную деревню Брасида? Тогда они бы скорее назвали его не свирепым, как лев, а хитрым, как лиса! Ведь Брасид выставил афинян дураками! Афиняне думали, что окружили осадной стеной всё поселение, а оказалось, в этой стене как минимум три дыры! — Ты все еще путаешься с этим поэтом? — Фрасибул указал щипцами для мяса на Аристофана. — Или он все еще путается со мной, — улыбнулся Алкивиад. — Я слышал, ты устроил переполох на Ленеях? — Фрасибул помахал лопаткой для мяса перед лицом Аристофана. — Когда мы сооружали укрепления на Пилосе, двое гребцов едва не подрались из-за тебя. Один твердил, что ты показывал свою пьесу. Другой доказывал, что ты устроил на сцене балаган после чужого выступления. Аристофан улыбнулся. Он знаменит. О нем рассказывают легенды воины вдали от Афин. Что стало с этими гребцами? Смогли ли они вернуться домой или погибли? Запрещая себе спрашивать об этом, Аристофан тряхнул головой. И тут же его как молния пронзила мысль: он подцепил этот жест от Алкивиада. — Вы привезли щит Брасида в Афины? — Алкивиад склонил голову к плечу. Аристофан поклялся себе, что этот жест он точно никогда и ни за что не станет повторять. — Да! — заголосили моряки. — Мы покажем его народу на Пниксе! Отнесем в пританей! Повесим в храме Афины Девы на Акрополе! Рядом с персидскими трофеями! — Глупости, — фыркнул Фрасибул. — Мы не станем позориться и нести на Акрополь один-единственный щит, мы украсим храм Девы щитами четырехсот спартанцев, засевших на Сфактерии! Алкивиад разложил голубей и сосиски на медных блюдах. Фрасибул залил жаровню морской водой. Пьяные моряки посмеялись над оглушительным шипением и расчихались от облака белого дыма. — Не так-то просто забрать щиты у спартанцев на Сфактерии, — пробуя мясо, пробормотал Волосатые Пальцы. — Ошибаешься. Это как раз легче легкого. Трудно их было там запереть. Демосфену и афинянам повезло. В кои-то веки спартанские полководцы оказались тупее и медлительнее афинских. — Фрасибул проткнул сосиску палочкой и смотрел, как жир растекается по блюду. — Уже не первый раз я наблюдаю в этой войне, как полководцы состязаются друг с другом в глупости. Сколько времени мы потеряли под Потидеей, пока один старик-стратег гробил достижения и преимущества, каких добился другой? На Пилосе было то же самое. Демосфен три раза собирал стратегов, таксиархов и триерархов, объяснял им и доказывал стратегически выгодное положение Пилоса. Но Софокл и Евридемонт не хотели его слушать. Триерархи и таксархи уже подсчитывали сицилийскую наживу. И только Демосфен думал о благе афинян. О том, какого перевеса они смогут добиться в войне, если заполучат гавань на Пелопоннесе. Ради интересов Афин Демосфену пришлось хитрить и изворачиваться. Пришлось подкупить триерархов двух кораблей, чтобы уговорить их высадиться с ним на Пилосе. А потом врать и распускать слух, будто на Пилос их загнал шторм, а они вовсе не ослушались приказа Народного собрания, отправившего их на Сицилию, и не действовали вопреки мудрым советам других стратегов, которые большинством постановили высадку на Пилосе убыточной и ненужной. Слушая Фрасибула, Алкивиад оторвал жареной голубке лапки и предложил одну Аристофану, зная, как он любит хрустеть хрящами. — Может, в чем-то Советы и коллегии и эффективны. — Фрасибул продолжал рассекать свою сосиску на мелкие части. — Например, афинская коллегия из одиннадцати палачей. Пока один толкает в пропасть осужденных, другой отдыхает. Но на войне поручать командование армией нескольким людям приносит только вред. Уверен, Перикл не потратил бы девять месяцев на Самосе, не потерял бы так много людей и денег, если бы ему не приходилось обсуждать свой каждый шаг с Софоклом и делить с ним командование. Военным обычаям афинянам следовало бы поучиться у фракийцев и македонцев. У них царь заведует армией и казной. Что-то похожее Клеон говорил на Народном собрании в связи со спорами о персидских делах. — Лишь увидев, что спартанцы привели к Пилосу корабли, Софокл и Евридемонт соизволили послать Демосфену на помощь с Закинфа корабли. — Фрасибул собрал рукой раскрошенную сосиску и запихнул в рот. — Эти идиоты спартанцы вместо того, чтобы запереть гавань с узкими проходами и не подпускать к Пилосу афинские корабли, после неудачных атак сошли на пелопоннесский берег и стали строить боевые машины. Они просто бросили своих гоплитов на Сфактерии! Этот умник, спартанский наварх, так хотел прославить свое имя победой, что оставил гавань незащищенной и бросил четыреста лучших спартиатов на Сфактерии ради попытки обойти Демосфена с суши. Безмозглый идиот не подумал ни о том, как прикрыть тыл, ни как использовать подаренное природой преимущество. Он даже не захотел учиться на чужих ошибках! Ведь Агид уже пытался подобраться к Демосфену с суши, и был отбит. — Кто командует спартанскими воинами на Сфактерии? — спросил Алкивиад. — Мармонид из какого-то знатного древнего вырождающегося отупевшего рода. — Ты его видел? — Да. Когда афиняне вышибли спартанцев из гавани, потопили половину их кораблей, он пришел просить о выдаче трупов. — Ты был при этом? Фрасибул повернулся к Алкивиаду. — Да. — Что думаешь про Мармонида? — Спесивый, грубый, как все спартанцы. Потомственный всадник из царской охраны. Такой скорее угробит своих воинов, чем позволит им сдаться в плен. — Вот потому я и говорю, что взять спартиатов на Сфактерии будет трудно, — произнося эту короткую фразу, Волосатые Пальцы запихнул в рот две сосиски и, жуя, продолжил: — Мармонид будет до последнего орать, что спартанцы не сдаются и лучше смерть, чем плен. — Значит, мы убьем его и потом предложим спартиатам сдаться, — отмахнулся Фрасибул. — Демосфен не позволил его убить? — спросил Алкивиад. — Поэтому ты здесь? — Демосфен хороший воин, но не умеет довести дело до конца. Решителен в сражении, но уступчив во время перемирия. Захватив Пилос, он оказался не против поделиться своей славой с Софоклом и Евридемонтом, пришедшими ему на помощь. Выиграв бой, Демосфен стал опять слушаться их советов. Вместо того чтобы высадиться на Сфактерии и разобраться с брошенными своим командованием на произвол судьбы спартанцами, Демосфен по настоянию Софокла принимает в гости спартанских эфоров, стариков из герусии и прочих важных петухов. Софокл пьет с ними вино, читает им стихи и называет это переговорами. — Фрасибул сглотнул и сжал кулаки. — До чего они договорились? — Отдать спартанцам захваченные корабли. Доставить к лишенным пропитания запертым на Сфактерии гоплитам и их слугам муку, мясо и вино. — Фрасибул усмехнулся: — Решили кормить их, пока спартанские послы ездят в Афины и договариваются о выкупе. Переговоры, Аристофан сглотнул. Давно Афины и Спарта не обменивались посольствами. Конечно, намечающиеся переговоры не были переговорами о мире, лишь о выдаче пленных. Но четыреста юных спартиатов — слишком большая потеря. Мало какой полис может позволить себе потерять четыреста граждан. Для Спарты такая утрата будет невыносима. Если сицилийские города делают своими гражданами всех пришельцев и тем регулярно пополняют ряды своих защитников, если Афины после эпидемии смогли заменить триста умерших от болезни всадников тремястами разбогатевших ремесленников и торговцев, то в Спарте не существует подобных демократических механизмов, позволяющих увеличить гражданское население и восполнить потери среди воинов. Слишком яростно спартанцы блюдут чистоту своей крови и традиций. Никакие потрясения, даже постоянные восстания илотов и периэков, не заставили спартанцев начать принимать в свой коллектив чужаков. Девять тысяч спартиатов жестко управляют четырьмястами тысячами илотов-рабов и освобожденных периэков. Аристофан знал, что радоваться рано. Но в этот раз Афины действительно сильно прижали спартанцев. Захватили заложников и землю. Спартанцы приедут в Афины просителями. Приедут, готовые идти на уступки. И если переговоры будут вести мудрые люди, они смогут принести Элладе мир.
