Неистовство влюбленных

      Спартанцы медлительны. Спартанцы скованы традициями, повязаны внутренними распрями. Спартанцы боятся своих рабов-илотов и ненавидят море. В следующие дни только ленивый на агоре не поносил спартанцев. Спартанцы яростные и бесстрашные воины? Спартанская когорта непобедима? Эти времена прошли! Спартанский царь Агид позволил Демосфену двадцать дней хозяйничать на Пилосе — рубить лес и строить укрепления, — прежде чем соизволил явиться с войском. Каждый купец на агоре, ремесленник и крестьянин судачил, кричал и бубнил о том, что за задержкой спартанского войска скрывались не уважение к традициям и не нежелание спартанцев прерывать ритуальные состязания в честь праздника Гиацинта, а внутренние ссоры.       В Спарте два царя. В Спарту недавно вернулся изгнанник Плистоанакт. Двадцать лет он жил в Аркадии. Для спартиатов он чужак. Конечно, у Плистоанакта есть поддержка в Спарте. Наверняка в герусии, совете старейшин, остались старики, которые дружили с отцом Плистоанакта. Иначе Плистоанакт не сумел бы вернуться. Не помогли бы ему ни пророчества Дельф, ни подкупы, ни взятки.       Собаке и свинье понятно, что возвращение Плистоанакта разозлило Агида, утверждали жующие бобы и чеснок крестьяне на агоре. Еще бы! Плистоанакт для Агида все равно что наглый сосед. Пока ты выкорчевывал пни, садил деревья, возделывал поле, расширял ручей, он слонялся за морем, а теперь вернулся и затеял с тобой суд за то, что ты срубил его дерево и неправильно очертил границы. Кто из крестьян не сталкивался с вероломством и злокозненностью соседей?       Как бы хорошо спартанцы ни охраняли свои секреты — и иностранцев в свои пять деревень не пускали, и гражданам своим под страхом смерти запрещали путешествовать и торговать, и взбунтовавшихся рабов-илотов вырезали целыми поселениями, — знания о человеческой природе всегда давали много пищи для разговоров, предположений и выводов.       Спартанские послы прибыли в Афины по суше. От крепости в Ахарнах десяток спартанских аристократов с их тридцатью воинами сопровождали афинские отряды-лохи, толпа любопытных эфебов и телеги улыбчивых услужливых крестьян. Поносящая спартанцев на агоре деревенщина при встрече с врагами — впала в экстаз. Поддалась очарованию легенд о славе и силе. Это тоже легко объяснялось человеческой природой. Чем меньше у человека денег и власти, тем охотнее он преклоняется перед чужой властью и силой. Одно дело проклинать спартанцев за их спинами, другое дело, глядя на их скромные одежды, мускулистые тела и сдержанные манеры, противостоять впитанному с молоком матери и укрепленному многочисленными праздниками обожествлению аристократов-воинов.       В Афины прибыли герои. Поседевшие потомки Геракла, прославившие себя военными подвигами и снискавшие на родине столь великое уважение, что соотечественники доверили им решать вопросы войны и мира, вершить судьбу свою и государства.       Робеющие в одиночку перед спартанскими послами афинские крестьяне, ремесленники, торговцы и наемники, разделив с товарищами вино и бобы на Пниксе, приободрились, почувствовали свободу и безнаказанность толпы.       Пникс роптал и шумел, когда спартанцы начали говорить.       Вернее, говорил эфор Эндий. Ксен Алкивиада обладал громким голосом и массивной выступающей нижней челюстью. Пока Эндий топтался у алтаря на солнцепеке, Плистоанакт, спартанский царь-изгнанник, которому, по предсказаниям Дельфийского оракула, суждено было восстановить былое величие Спарты, держался в тени навеса. Если в детстве и юности Плистоанакт, как каждый спартанец, проводил дни в тренировках и упражнениях, то двадцать лет в Аркадии с ее пирами и праздниками сделали его тело тучным. Только высокий рост и широкие плечи не позволяли Плистоанакту выглядеть рыхлым и изнеженным. Другие члены посольства словно нарочно были подобраны так, чтобы подчеркнуть мощь фигуры Плистоанакта: сутулые старики и безбородые юнцы, не достигшие тридцати.       — Мы намерены произнести длинную речь, и это является нарушением нашего обычая. — В лучших традициях древних ораторов, выступая, Эндий не ходил и не жестикулировал. — Наш обычай велит нам избегать длинных речей, когда можно воспользоваться немногими словами. Но наш обычай обязывает говорить дольше, когда речами можно выяснить обстоятельства и достичь того, что желаемо и необходимо.       — Обстоятельства… Обстоятельства… — эхом подхватил Пникс. — Спартанцы проиграли бой! Афиняне побили спартанцев на Пилосе…       — Не отнеситесь же неприязненно к нашей речи!       Над Пниксом гулял весенний ветер. Но Эндий не щурился и держал глаза широко открытыми. Смотрел прямо перед собой, выцепил из толпы случайного зрителя и приковал его к месту своим пристальным, неподвижным взглядом.       — Не поймите ее так, как будто бы мы хотим просвещать вас в вашем неведении, но считайте напоминанием о том правильном решении, которое известно вам самим.       Вместе с Каллистратом, Мелетом, актерами и музыкантами Аристофан сидел справа от алтаря и отлично видел, как здоровяк, на которого уставился Эндий, ссутулился и опустил глаза. Толпа рядом с ним расступилась и зашепталась.       — Вы, афиняне, имеете возможность прекрасно воспользоваться нынешним счастливым случаем, сохраняя за собой то, чем вы владеете, и, сверх того, приобретая себе почет и славу.       — Эге-гей! — прокукарекали задние ряды Пникса.       — Вы, афиняне, народ мудрый и отважный. Вам не к лицу впадать в беспечность и жадность, свойственные людям, достигшим успеха случайно. Преисполненные надеждою, такие легкомысленные люди всегда жаждут большего.       Пникс засвистел и затопал.       — Напротив, людям, испытавшим многочисленные перемены и в хорошую, и в дурную сторону, следует относиться к своей удаче крайне недоверчиво. К такому сознанию опыт должен привести наше государство и, разумеется, вас.       Пникс зарычал и завизжал.       — Примите же решение, обратив внимание на теперешние наши беды. Мы пользуемся среди эллинов величайшим престижем. Мы обращаемся к вам с просьбой. Хотя мы привыкли быть теми, кого просят.       Пникс заулюлюкал и захохотал.       — На Пилосе мы потерпели поражение и подверглись несчастью не по недостатку могущества и не потому, что возгордились его усилением, но потому, что ошиблись в обыкновенных расчетах.       Пникс засопел и захрюкал.       — Впасть в подобные ошибки могут все одинаково. Вот почему теперешняя мощь вашего государства и все ваши приобретения и победы не должны внушать вам уверенности, будто судьба всегда будет на вашей стороне.       Пникс задергался и заплевался.       — Благоразумные люди без колебания признают благо за нечто непрочное и к неудачам относятся хладнокровно. Благоразумные люди знают, что воюющими распоряжаются случайности судьбы. Благоразумные люди редко терпят поражение, потому что они не полагаются на военные удачи, не возносятся гордынею и при счастливых обстоятельствах заключают мир. Поступить теперь так по отношению к нам прекрасно для вас, афиняне. Если впоследствии, не вняв нам, вы потерпите неудачу — а это часто случается, — люди скажут, что и нынешними удачами вы обязаны только счастливому случаю. Между тем, примирившись с нами, вы, не подвергаясь опасности, прославитесь и среди современников, и среди потомков своей силой и проницательностью.       Пникс заохал и закашлял.       — Лакедемоняне предлагают вам заключить мирный договор и положить конец войне.       Пникс заикал и зачесался.       — Они предлагают вам мир, союз, большую тесную дружбу во всех взаимоотношениях. В замен этого лакедемоняне требуют освобождения граждан, находящихся на острове, полагая, что для обеих сторон более выгодно не подвергать себя риску до конца, в ожидании, что граждане эти могут при каком-нибудь благоприятном случае прорваться силою и спастись бегством или же, наоборот, будучи истомлены осадою, попасть в ваши руки.       Пникс отрыгивал и подпрыгивал.       — По нашему мнению, ожесточенная вражда всего лучше может быть прочно прекращена не тем, что один, отмщая другому, будет продолжать борьбу и, достигши в значительной степени перевеса в ней, обяжет противника вынужденными клятвами заключить несправедливый договор, но тем, что, имея возможность достигнуть того же самого мягкостью, он победит противника великодушием и примирится с ним сверх его ожидания на умеренных условиях.       Пникс сморкался и утирал пот.       — В самом деле, если противник осознает себя обязанным не мстить, как чувствует это человек, подвергшийся насилию, но за великодушие заплатит великодушием, то из чувства чести он с большею готовностью будет соблюдать условие договора. И люди охотнее поступают так по отношению к врагам, с которыми находились в сильнейшей вражде, нежели к тем, которые были с ними лишь в легком разладе.       Каллистрат рядом с Аристофаном кивал головой в такт словам Эндия, старик впал в транс, будто неофит, напившийся кикеона во время Элевсинских мистерий и не замечающий ничего, кроме жрецов и темной утробы храма.       — Да и по самой природе люди с удовольствием оказываются уступчивыми к своим противникам, если последние по доброй воле пошли на уступку, с высокомерными же они борются до последнего вдоха.       Мелет и его родня замахали руками и зажужжали. Аристофан сумел расслышать всего два слова: «тру́сы» и «деньги». Эти же слова раздавались со всех сторон. Бедняки хотели унизить спартанцев и получить за это жалование. Аристократы и богачи нервно вертели головами, как пастухи, наблюдающие за разбегающимся стадом и бессильные что-либо сделать. Стадо сначала испугалось волка, теперь перевозбудилось, заметив его слабость и отступление. Аристофан сожалел, что рядом нет Филонида. Сожалел, что не слышит его едких и метких комментариев. Под страхом смертной казни метекам запрещалось приходить на Пникс. Речь спартанских послов Филониду и метекам придется слушать в пересказе. Аристофан поймал себя на том, что шевелит губами, стараясь точнее запомнить слова Эндия. Рядом шевелили губами другие поэты, заучивая подробности и аргументы. Все они рассчитывали сегодня вечером заработать в Пирее бесплатную выпивку, пересказывая метекам и заезжим купцам речь спартанцев.       — Если когда-либо для обеих сторон выгодно примириться, — Эндий повернулся к почетным креслам, красным плащам и парусиновым навесам первых рядов аристократов, — то именно теперь, пока за это время не случилось с нами чего-либо непоправимого, когда по необходимости стали бы питать к вам вечную вражду и все пелопоннесцы вообще, и мы в частности, вы же потеряли бы то, чем воспользоваться предлагаем мы теперь.       Каллий, сын Гиппоника из рода Кериков, ряженный в шкуру гепарда, как шут, пародирующий на сцене Геракла, нахмурился. Его пьяные дружки ощерились, почуяв в словах спартанца угрозу.       — Мы должны помириться теперь, — Эндий отступил к алтарю, чтобы его могучую фигуру могли рассмотреть задние ряды Пникса и любопытные мальчишки, вскарабкавшиеся на платаны агоры. — Пока исход войны еще неизвестен, вы приобретете себе славу и дружбу с нами, а мы понесем умеренные жертвы.       Аристофан нашел взглядом Алкивиада. Накануне тот предложил Аристофану отправиться на Пникс вместе. Гордость уберегла Аристофана от ошибки, к которой склоняли эмоции и чувства. Поэт среди аристократов на Пниксе выглядел бы так же убого и глупо, как пьяная разорившаяся знать рядом с богачами Каллием, Гиппоником и Никием. Около каждого из них вилась свита из тридцати прихлебателей. Заглянуть в глаза Алкивиаду, прикоснуться к его плечу тоже пытались десятки льстецов, в надежде после Народного собрания проникнуть к нему в дом, бесплатно выпить, поесть и поглазеть на спартанцев.       Весь город знал, что после посещения пританея спартанские послы поселились у Алкивиада. Он ксен Эндия, шептали на агоре и в Пирее. Его семью связывают с семьей Эндия давние узы гостеприимства. Прадед Алкивиада по материнской линии использовал друзей-спартанцев, чтобы присмирить рассорившихся афинских аристократов и прибрать к рукам власть в городе. Алкивиад — спартанское имя. Отца Эндия звали Алкивиад. Алкмеониды называют своих сыновей Алкивиадами в честь спартанских ксенов. Дед нынешнего Алкивиада, отец его матери, рассорился со спартанцами, когда началась война, боясь гнева народа. Алкивиад обновил ксенические клятвы с Эндием три года назад во время Олимпиады. Зачем, спрашивали друг друга беззубые нищие. Что он замышляет? Самые безумные и злокозненные версии о мотивах и планах Алкивиада придумывали выжившие из ума бездомные старики, ночевавшие под прилавками на пирейском рынке.       — Мы и сами должны предпочесть мир войне, и дать отдохнуть от нее другим эллинам, которые будут считать вас в этом случае преимущественно виновниками замирения. Ведь в их глазах война ведется без ясного отчета о том, кто из нас начал ее первым. А когда будет положен конец борьбе, что теперь находится, скорее, в вашей власти, эллины возблагодарят вас за это. Ведь не секрет, что с начала этой войны многие из союзных афинянам городов взбунтовались против них. — Эндий не кивал, не поворачивал головы, казалось, его шея лишена подвижности, свойственной людям. Казалось, вся его могучая фигура до последнего мускула напряглась, как на поле боя. Он угрожал. — Ведь пока вы ведете войну, афиняне, ваши союзники страдают от вас, как рабы от плохого хозяина, который требует от них больше, чем они могут дать.       Пникс возмутился и зафыркал.       — Подумайте, сколько выгод вы получите, когда заключите мир. Вы знаете, что, если мы будем жить между собой согласно, прочие эллины, как сторона более слабая, будут оказывать вам и нам величайшее почтение.       Аристофан получил по уху от резко вскочившего Мелета. Оскорбленный, ничего не замечающий вокруг, он открывал рот одновременно с другими мужами, заголосившими со всех сторон. Пникс загудел как растревоженный пчелиный рой. Гул усилился и превратился в вой урагана, ломающего деревья. Заставил стариков морщиться и махать посохами.       — Граждане афиняне! Соотечественники!       То ли первая волна возмущения улеглась, то ли голосовые связки Фрасибула оказались достаточно сильными, а грудь его уместила достаточно воздуха, чтобы его услышали.       — Не позвольте обмануть себя хитрыми речами и обещаниями! — Фрасибул возвышался над головами, как корабль над водой. Взобрался на шею своему приятелю, стиснул коленями его плечи и вцепился в его волосы, как всадник в гриву коня.       После сражения на Пилосе Фрасибул вернулся в Афины без единой царапины. Теперь его переносицу украшал синяк, клок белобрысых волос на виске был вырван. Встречая последние дни Фрасибула в Пирее, Аристофан заметил, что он вспыльчив и охотно ввязывается в пьяные драки.       — Собратья афиняне, вы посмотрите на посольство, которое к нам прислали спартанцы! Не посольство, а насмешка! Или спартанцы думают, что у афинян короткая память? Думают, что мы забыли Платеи? — Фрасибул выкинул вперед руку. Мужчина, на плечах которого он сидел, завалился влево, упал бы и уронил Фрасибула, если бы товарищи не подперли его плечами. Ни дать ни взять гоплиты в когорте, сомкнувшие ряды и щиты под натиском врага.       — Платеи! — заголосил Пникс. — Спартанцы убили афинян в Платеях! Спартанцы перерезали глотки всем мужчинам в Платеях! Старикам и мальчикам разбили головы дубинками! Платейских женщин отдали на поругание своим рабам-илотам! Потом продали на рынке рабов в Беотии!       Пникс затопал.       — Лакедемоняне прислали в Афины говорить о мире человека, который уничтожил Платеи! — Фрасибул показывал пальцем на послов.       Спартанцы остались невозмутимы. Ни один не дрогнул, не изменился в лице. Афиняне же прыгали, вставали на цыпочки, карабкались на плечи товарищей и вытягивали шеи, разглядывали спартанцев и Фрасибула, силясь понять, кого он обвиняет, обличает и оскорбляет. Даже Аристофан, который поклялся себе, что в этот раз не поддастся общему буйству, засомневался: уж не Эндий ли виновен в падении Платей? Если так, тень падет и на Алкивиада. Едва в душу прокралось сомнение, в глубине колыхнулся неосознанный страх перед публичным унижением. Только теперь Аристофан боялся не своего унижения, а того, что унизят, опозорят, изгонят и проклянут Алкивиада. Он сам не понял, когда его внутренний мир совершил кувырок и перевернулся с ног на голову. Какая из длинных, проведенных вместе ночей, какое из мгновений их близости и откровенности, какие искренние распущенные ласки и признания изменили его и заставили бояться за Алкивиада больше, чем за самого себя?       — Лисандр — этот человек уничтожил Платеи! — прокричал Фрасибул.       До погрязшего во внутренних переживаниях Аристофана происходящее дошло с опозданием. Фрасибул обвиняет не Эндия. Но молодого человека. Смуглого, черноволосого. Пришедшего, несмотря на порывистый весенний ветер, на Пникс без плаща. В коротком воинском хитоне. Без оружия, но с пустыми ножнами. Последнее вполне можно было принять за демонстративное подчеркивание того, как неохотно он подчинился традициям, запрещающим носить на агоре и Пниксе оружие.       — Я хорошо его знаю! Все, кто был в Платеях, никогда его не забудут. Все, кто был в Платеях, будут его всегда ненавидеть. Он пришел с фиванцами. Ворвался на платейскую агору подло во время праздника, когда горожане приносили жертвы!       На Пниксе не осталось ни одного сидевшего на лавке человека. От общего волнения у Аристофана зачесались плечи и спина. Рядом, как плешивая собака, зачесались Мелет и его многочисленная родня.       — Платейцы отбили атаку фиванцев и изгнали их из города. Но не смогли изгнать Лисандра! Если бы не он и его подлость и хитрость, Платеи бы выдержали осаду. У нас хватило бы воды, хватило бы запасов муки! — Фрасибул спрыгнул с шеи приятеля на лавку. Люди вокруг него расступились, освобождая сцену.       Для Аристофана прошлый год был годом постановки его первой пьесы и первой влюбленности. Когда пали Платеи, он репетировал рыночную сцену своей комедии и боялся, что его побьют за то, что его герой заключает мир со спартанцами. Немногим раньше он встретился с Фрасибулом. Тот пришел на репетицию с опаленными бровями и волосами. Он был в Платеях.       И теперь во всю кричал о том, как Лисандр использовал на пользу захватчикам внутренние распри платейцев.       — Он втерся в доверие к аристократам! Соблазнил обещаниями власти гетерии торговцев! Врал, хитрил, дружил со всеми, делал вид, что хочет примирить враждующие гетерии, а потом стравил их и открыл ворота фиванцам. Лисандр запер афинян в храме и поджег его! Уговорил платейцев, наших союзников, запереть нас, афинян, которые им всегда помогали, в храме и поджечь! И этого человека спартанцы прислали для переговоров!       Аристофан понимал охватившее афинян возмущение, ощущал это возмущение камнем в животе, шумом в ушах и сухостью во рту. Больше всего ему сейчас хотелось выйти из толпы и вздохнуть полной грудью. Рядом толкались и ругались. Со всех сторон сыпались несвязные обвинения.       Пятьдесят дежурных пританов метались вокруг алтаря, пытаясь успокоить собравшихся. Скифы бегали между рядами как на пожаре, неуверенные, стоит ли лупить разбушевавшихся горожан, если они в большинстве.       — Закрой рот, Фрасибул! И убирайся! Уже не первый раз ты нарушаешь священные законы Народного собрания, — архонт Анит вскинул руки, будто разгонял ворон.       Пританы подпевали ему:       — Убирайся, Фрасибул! Прочь! Священные традиции! Ты слишком молод, чтобы выступать перед народом!       — Молодые выскочки, подобные тебе, делают все, чтобы привлечь к себе внимание! Оскорбляют стариков! Клевещут на людей прославленных, добившихся многих побед и достойных почестей и уважения!       Пникс заохал, зарычал, старики замахали кулаками и посохами, бедняки оскалились, богачи зашептались. И только спартанцы в этом бедламе остались невозмутимы.       Может, еще Клеон. Выждав, пока сторонники Анита и Фрасибула накричатся, он вышел к алтарю и напомнил мужам, ради чего они собрались. В небе суетились ласточки и чайки. В первые весенние дни послеобеденное солнце было мягким и нежным. Клеон скинул плащ и намотал его на локоть, будто собирался сунуть руку в огонь. Огонь, который спартанцы разожгли в Платеях.       — Спартанские послы произнесли прекрасную речь, — Клеон остановился напротив Эндия и упер руки в бока.       На голову ниже, коренастый, с короткой шеей. Он не мог не понимать, что сравнение окажется не в его пользу. У Аристофана, привыкшего стыдиться своего низкого роста, равнодушие и пренебрежение Клеона к поклонению эллинов перед красотой вызвало невольное восхищение.       — Но, как Фрасибул только что нам напомнил, что бы спартанцы ни говорили, речи их редко сходятся с их делами! — Клеон топнул ногой.       С десяток актеров и музыкантов рядом с Аристофаном затопали ногами.       — Спартанцы говорят одно, делают другое. Спартанцы — лжецы! — подхватили задние ряды. Кто-то даже вспомнил слова из трагедии Эврипида: — Спартанцы вероломны, не держат клятв, у них лживые языки. Народ для мира ненавистный, коварств советчик, царь над ложью! Нездоровый, увертливый, змееподобный ум! Не сто́ите вы счастья, спартанцы. Рекою кровь вы льете до прибытка алчные, с речами между губ не теми, что в сердцах. О, пусть и вовсе бы вас не было на свете!       — Спартанцы обратились к нам с просьбой! — Клеон вздернул над головой руки, показывая народу пучки черных волос под мышками. — Будь моя воля, никогда не стал бы торговать со спартанцами. Спартанцы просят нас отпустить их воинов, запертых на Сфактерии. Просят нас об одолжении и услуге! Но пусть лакедемоняне сперва докажут свою честность и добрые намерения, а потом просят нас об услуге. Пусть прикажут своим воинам на Сфактерии сдаться!       — Пусть! Сдаются! Отдадут щиты и мечи!       — И вот когда мы привезем пленных спартиатов в Афины, тогда мы продолжим переговоры. Кто за то, чтобы спартанцы сначала сложили оружие, потом просили о мире?       Это не было прямым призывом к голосованию. Но ничто не помешало тысячам возбужденных мужей изъявить свою волю и вскинуть над головами руки. Пусть по традиции о голосовании должны были объявить пританы, сегодня необходимость в этом отпала. Клеон обратился к народу напрямую и получил ответ. Спартанцы на Сфактерии должны сдаться, тогда афиняне будут вести переговоры о мире.

***

      Гордость не позволила Аристофану сесть рядом с Алкивиадом на Пниксе, но пропустить пир в его доме Аристофан не мог. Чутье и самолюбие поэта велели ему внимательнее рассмотреть спартанцев и выведать, что замышляют афинские аристократы.       Если бы Аристофан писал поэму об Алкивиаде, он поддался бы очарованию цикличности эпичных песен и непременно бы упомянул, что покинул дом Алкивиада весной и вернулся в него весной следующего года.       После последнего визита Аристофана в саду Алкивиада появились новые посадки: побег платана, робкий и хрупкий, низкая лакедемонская смоква, пышный розовый куст. В портике как будто поставили новые ложа и раскидали подушки поярче. Аристофан обычно мало внимания уделял обстановке, зато всегда был внимателен к еде. По преобладанию среди угощений супов и соусов с кислым молоком угадал, что у Алкивиада новый фракийский повар. Неудивительно, он ведь недавно съездил в Клазомены. Говорят, на базарах там верховодят кочевники и персы. Похоже, обсуждая персидские дела, Алкивиад пристрастился к клазоменской кухне настолько, что нанял повара-фракийца. А может, повара ему подарил его новый приятель Гераклит Клазоменский?       Аристофан видел Гераклита на агоре после Народного собрания. За заключение мира с персами Гераклит Клазоменский удостоился афинского гражданства, на Пниксе он выступить не отважился, но, когда народ в сумерках повалил на агору, накрыл столы и подкатил бочки с дешевым вином. Мысль о мире афинян со спартанцами была ему ненавистна. Если афиняне замирятся со спартанцами, Афинам больше не пригодится дружба персов и услуги Гераклита. Наоборот: скорей всего, в Элладе снова поднимется антиперсидская волна и Гераклит Клазоменский по прозвищу «царь», ныне лучший друг афинян, если не превратится во врага, то наверняка потеряет все свое влияние в Афинах, а вместе с ним и деловые соглашения, какими обычно обрастают все политические клятвы. Аристофан легко мог предположить, что и Эпилик из Филаидов присоединится к Гераклиту в его антиспартанской компании. Напыщенный и беспомощный последователь Пифагора недавно пережил первый и единственный взлет своей политической карьеры, мир со спартанцами обернется для него падением. Оба, и Гераклит, и Эпилик, воссияли на афинском общественном небосклоне благодаря Алкивиаду. И если их реакцию на спартанское посольство легко было предсказать, то намерения Алкивиада снова представлялись Аристофану прекрасной увлекательной волнующей загадкой. Алкивиад умен и потому непредсказуем. Он ловко связал себя дружбой и со спартанцами, и со сторонниками персов.       Когда Алкивиад набросился на суп из кислого молока, будто два дня не пил и не ел, Аристофану нестерпимо захотелось поправить вьющуюся прядь, цепляющуюся за уголок его губ. Но в зале, полном спартанцев и афинян, он позволил себе лишь мимолетно коснуться локтем локтя Алкивиада — благо их ложа стояли рядом — и заставил себя сосредоточиться на спартанцах.       На Пниксе Аристофан обратил внимание на величавое высокомерие Эндия. На агоре заметил, что свойственное спартанцам презрение к роскоши и деньгам у Эндия выражается в довольно специфической форме. Он подолгу останавливался около прилавков — в честь приезда гостей и Народного собрания торговцы даже с наступлением сумерек не спешили прятать товар, — засматривался на драгоценности, дорогие уздечки, ткани и кубки. Эндий ни разу не спросил о цене. Зато трижды присвоил себе товар со словами «мой ксен — один из самых богатых людей в Афинах, он не откажется заплатить». При этом Эндий даже не удостоил Алкивиада взглядом, лишь едва заметно повернул голову в его сторону, будто Алкивиад был его слугой, несущим поклажу и кошелек. Алкивиад в ответ на надменность Эндия лишь широко улыбался, одаривал торговца деньгами и шутками. Не забывал вспомнить общих знакомых, зимние дожди и обсудить праздники и заморские диковины, привезенные первым торговым кораблем, едва закончились шторма. Аристофан и моргнуть не успевал, как из богача-аристократа Алкивиад превращался в завсегдатая рынка, а потом обратно. Он был другом афинской черни и афинских лошадников-хвастунов. Этот город принадлежал ему.       Лисандр, которого Фрасибул обвинил в платейских преступлениях, вблизи оказался тонкокостным молодым человеком с рельефными мышцами. Родинка в уголке правого глаза. Шелушащийся, обветренный нос. Во время пира в доме Алкивиада Лисандр демонстрировал характерную для молодых спартанцев скромность и уважение к старшим. Отмалчивался и исподлобья присматривался к собравшимся. Едва гости устроились на ложах, тон разговорам задал Плистоанакт: обсудил еду, вино, музыкантов и танцовщиц, вспомнил пиры в Аркадии и всенародные игры.       — На прошлой Олимпиаде ты устроил незабываемые жертвоприношения перед храмом Зевса. Никто не смог тебе превзойти. Десять баранов! Перепелки! Мед и вино! — Толстяк Плистоанакт занял ложе по правую сторону от Алкивиада, улыбался, болтая, хлопал его ладонью по щиколотке. — А конь, которого ты подарил Эндию, был самым высоким конем, состязавшимся на прошлой Олимпиаде! Верно я говорю, Эндий?       Малоподвижный высокомерный Эндий дернул плечом и жестом подозвал раба.       — Я правду говорю! — Плистоанакт ущипнул Алкивиада за голень. — Гиппий из Элиды в тот год был аганофетом на олимпийских играх, измерил коня и сказал, что высота его в холке девять локтей! Я слышал, Гиппий теперь живет в Афинах? Как у него дела?       Аристофан видел Гиппия во время Элевсинских гуляний. В шатре Арифронта, брата Перикла, Гиппий выпивал со стратегом Гиппократом и фиванским изгнанником Птоиодором. Тогда Аристофан только познакомился с Алкивиадом, скорее угадал, чем понял, что из знакомств и пиров на всенародных играх вырастают новые заговоры и связи. Помнится, восхищенный собственной прозорливостью, он обрушил на Гиппия упреки. С тех пор прошло больше года. Теперь Аристофан яснее и четче видел сеть знакомств, которой опутал себя Алкивиад. Влиятельный аристократ из Элиды, Гиппий, который часто ездил послом в Спарту, спартанский опальный царь и его брат, действующий спартанский эфор Эндий, фиванский изгнанник Птоиодор. Филомен, чья родня пользовалась уважением во враждебном Спарте Аргосе. С недавнего времени к уравнению добавились Гераклит Клазоменский и договор с царем. Чем больше Аристофан узнавал о связях Алкивиада, тем сложнее ему становилось понять его намерения и предугадать действия.       — После Олимпиады ты ведь забрал коня-гиганта в Спарту, Эндий? И что с ним сейчас? Используешь его для состязаний или поле на нем вспахиваешь? — Плистоанакт засмеялся.       — Конь сдох от падучей, — бросил Эндий и принялся поучать раба. Рыба, дичь и птица, утопленные в разноцветных сладких и кислых соусах, пришлись не по вкусу спартанскому эфору, Эндий требовал специально для него зажарить филейку говядины. Раб мотал головой, дрожал челюстью и заикался, пытаясь объяснить, что говядины в доме сейчас нет.       — Придется мне остаться голодным, раз в этом доме нет нормальной еды. Не стану же я есть сладкую птицу, как баба, маринованную дичь, как изнеженные персы, или кислое молоко, как дикари фракийцы.       Флейтистка с красными ногтями и веками порвала струну, смутилась и побледнела.       — Ни в коем случае я не оставлю голодным милого гостя, — Алкивиад растягивал слова на манер уличных рапсодов.       Эндий не оценил интонации и шутки. Видно, правду говорят, что спартанцы не только театр не жалуют, но и бродячих рапсодов к себе не пускают.       — Твой раб сказал, что в твоем доме нет говядины.       — Но есть в Афинах! Пусть уже слишком темно, чтобы бежать на рынки, я отправлю рабов к соседям и друзьям. Нет таких яств, которые я не смог бы достать в Афинах, если об этом попросит мой ксен!       — Предлагаю выпить за клятвы верности, которые благородные люди берегут, как родственные связи, — пропел Плистоанакт, включаясь в игру. Уж он-то в Аркадии насмотрелся на хоры и театры. Вторил Алкивиаду, как хоревт — корифею хора.       Аристофану показалось или он увидел улыбку на губах Лисандра? Она мелькнула и тут же спряталась под строгой гримасой молодого воина, сидевшего на коленях между ложами стариков. Почтенные многоуважаемые представители спартанской герусии — совета старейшин были настолько стары, что наверняка присутствовали при рождении отца Плистоанакта, а может, и его деда. Беззубые, со свесившимися с лож на пол белыми бородами, они не прикасались к богатому угощению, жевали корни и травы, которые вытягивали скрюченными пальцами из своих мешочков на поясе. Кто знает, может, именно эти травы и помогли им сохранить волосы на голове. Среди спартанских дряхлых герусиастов не нашлось ни одного плешивого.       Гиппоник явился к полуночи. Прибыл на носилках, как перс, в окружении рабов и охраны, как посол из далеких земель. В шелках, западающих в складки на теле и покрытых пятнами пота.       — Давно я не был в этом доме, — просипел самый богатый человек Афин у алтаря.       Рабы поспешили бросить на каменный стол щепотку угля и раздуть робкое пламя. Алкивиад на серебряном подносе поднес гостю злаки и травы для очистительной жертвы.       — Клянусь Аполлоном, уже и не думал, что снова буду пировать в этом доме. Пусть Алкивиад мой зять, этой зимой он вредил мне как самый подлый враг. А между тем и это серебряное блюдо, и вся серебряная и золотая утварь в его доме куплены на мои деньги.       Или подарены Гераклитом Клазоменским, с которым Алкивиад обскакал Гиппоника в персидских делах, сделках и договорах. Аристофан подставил лицо теплому ветру. Весна вступила в свои права, воздух наполнили цветочные ароматы.       — Наш Алкивиад слишком много тратится на лошадей, украшения и пиры. Он давно бы стал нищим, если бы не приданое моей дочери.       На заднем дворе зашелся лаем Тесей.       — Ты прав во всем насчет меня, — Алкивиад скромно наклонил голову. — А также правы поэты, — он стрельнул взглядом в Аристофана, — говорящие, что тот, кто нанес обиду другу, страдает больше, чем обиженный. Ведь обиженный знает, что не сделал ничего плохого. А тот, кто обидел друга, не успокоится, пока не искупит вину. При каждой следующей встрече обиженный будет всегда в выигрыше, ведь виноватый будет всячески стараться ему угодить. Познакомит со своими друзьями, надеясь, что они будут ему полезны. Когда дело коснется важных для города вещей, с готовностью уступит ему право вести переговоры, уступит славу, которую эти переговоры принесут.       Есть ли у Аристофана шанс угадать, чего Алкивиад хочет добиться сегодняшней встречей и попойкой?       Вместе с Гиппоником пришел его сын Каллий. Во время жертвоприношений и пикировки отца с Алкивиадом он перекатывался с пятки на носок, икал и пялился на Лисандра. Видно, обвинения, выплюнутые Фрасибулом на Пниксе, засели в голове Каллия занозой и не давали ему покоя. Неужели Аристофан так же глупо и навязчиво разглядывал Лисандра в начале пира? Заметив пристальное внимание афинского пьяного юнца-аристократа, Лисандр усмехнулся. Приподнял губу и показал зубы, а в следующий миг снова скромно потупился. Он был таким же, как Алкивиад, не прореагировал ни на провокацию на Пниксе, ни на подозрение и враждебность в устремленных на него на пиру взглядах; свое поведение Лисандр полностью подчинил своей цели. Наблюдая со стороны за Каллием и Лисандром, сравнивая поведение Каллия и Алкивиада — он в сторону Лисандра ни разу за вечер не взглянул — и анализируя собственные реакции, Аристофан пришел к выводу, что они с Каллием пожирают Лисандра взглядами, потому что не знают, чего от него ожидать. Алкивиад же, похоже, уже встроил хитрого спартанца в свою стратегию.       При входе в портик пьяный Каллий споткнулся, взмахнул руками и перевернул лампу. Гиппоник поморщился.       — Когда человек живет так долго, как я, он замечает, что у богов очень странное чувство юмора, ведь великих людей они часто окружают никчемными родственниками, — усаживаясь на ложе, Гиппоник смотрел не на Каллия, а на Алкивиада. — Прожитые годы научили меня не только смиряться с несправедливостью богов, но и проявлять милосердие и щедрость души, давая возможность разочаровавшему меня родственнику доказать свою полезность.       Алкивиад надел на Гиппоника венок. Произнес сколию в его честь и подарил ему свой золотой кубок. Огромный, персидский, пузатый, украшенный изумрудом и замысловатой чеканкой. Льстил виртуозно и складно. Будил и раздувал в Гиппонике, как часто Аристофан в Каллистрате, мечты о славе. Только Каллистрат мечтал о славе победителя театральных состязаний, а Гиппоник — о славе человека, принесшего в Элладу мир. Забавно было видеть, как Плистоанакт и даже Эндий подпевают Алкивиаду.       — Эллада не знала войны страшней этой. Никогда раньше эллины не истребляли и не порабощали друг друга в таких количествах. Когда ты, Гиппоник, обменяешься мирными клятвами со спартанцами, слава твоя затмит славу твоего отца, примирившего персов с эллинами.       — Я здесь не только ради славы. Принять участие в столь достойном деле, как и пожертвовать своей гордостью и примириться с зятем, который всю зиму вредил мне, мне велит долг ксена. Ведь на Сфактерии заперт Мармонид. Наши семьи давно связывают ксенические клятвы. Наши деды воевали против персов, наши отцы поддерживали друг друга. Ребенком я часто гостил в Спарте в доме Мармонида, вместе с ним учился бегать и драться.       Мармонид, спесивый, высокомерный потомок вырождающегося древнего рода, один из трех сотен всадников царской охраны, до последнего будет орать «спартанцы не сдаются» и скорее угробит своих воинов, чем позволит им сложить оружие, сказал Фрасибул, вернувшись с Пилоса. Аристофан посмотрел на Алкивиада и победно улыбнулся: я знаю, зачем ты пригласил Гиппоника. Расспросишь о его ксене и оценишь, каковы шансы афинян взять спартанцев живыми.       — Мармонид опытный воин, — сказал Эндий.       — На Сфактерии заперто много славных воинов, — поддержал Плистоанакт. — Все они молоды и принадлежат к лучшим семьям. Их смерть станет большим несчастьем. Лишившись представителей своих лучших родов, Спарта не сможет остаться прежней.       Эллины называют спартиатов потомками Геракла. Спартанская аристократия делила династию Геракла на два царских дома — Агиады и Еврипонтиды. Плистоанакт происходит от Агиадов, второй царь, Агид, — от Еврипонтидов.       Эндию наконец принесли его отбивную с кровью. Отрывая зубами куски говядины и выковыривая жилки из зубов, он рассуждал о чужих жизнях и заслугах. Выходило, что из четырехсот воинов, окруженных и осажденных на Сфактерии, триста пятьдесят происходили из семей, состоявших в дружбе или родстве с царем Агидом.       Аристофан вспомнил свадьбу Алкивиада, вспомнил сожженные деревья в доме Гиппоника и мертвых спартанцев. Мои ксены поддерживают царя Плистоанакта, сказал около поминального костра Алкивиад, а ксены Гиппоника стоят за Агида. На Сфактерии заперты опора и поддержка Агида.       — Я не могу подвести Мармонида, — сказал Гиппоник. — Год назад его единственный законный сын умер на моих руках. И хоть случилось это в Афинах, в моем доме, в этом нет моей вины.       — Мерзкая чернь, сплошь воры, насильники и убийцы, — прошипел Каллий и стиснул зубы так ожесточенно, что на шее и висках запульсировали вены.       Во снах Аристофана часто преследовал запах горящих деревьев. Когда отец Аристофана умирал, вокруг горели яблони, подожженные спартанцами. Когда горели деревья в доме Гиппоника, его сын Каллий плакал и лакал вино.       — Любой эллин — и спартанец, и афинянин — знает, как часто люди благородные и смелые становятся жертвами людей подлых и бесчестных. Людей, привыкших бить друзей в спину, людей мелочных, не совершивших в своей жизни ничего достойного, но пользующихся уважением из-за славы родственников.       Гиппоник говорит об Арифронте, Аристофан затаил дыхание. Он знает, что нападение на его дом организовал брат Перикла. Сам ни на что не способен, почетом пользуется благодаря знаменитым родственникам. О ком еще можно так сказать? Уж точно не об афинской черни.       — Потеряв единственного сына, Мармонид вынужден был, как Перикл когда-то, пойти на крайнюю меру. Чтобы спасти свой род от исчезновения, он признал своего бастарда, Халкидея. — Гиппоник закашлялся.       Алкивиад приподнялся на ложе и махнул рукой рабу. Он подготовился, все продумал и просчитал. Приглашая Гиппоника, позаботился о том, чтобы на огне всегда кипела вода. Гиппоник не успел посинеть, когда в пиршественный зал внесли исходящий паром котел. В воду предусмотрительно добавили благовония, чтобы сделать белый пар приятным для других гостей.       — Мальчишке-бастарду лет шестнадцать. — Склоненное над котлом лицо Гиппоника покрылось испариной, зато дыхание выровнялось, а голос как будто помолодел. — Мармонид взял его на корабль, отплывающий к Пилосу, желая научить доблести. Теперь Мармонид и его последний сын заперты на Сфактерии. Если они погибнут, исчезнет род моих ксенов. Достойная семья, совершившая много подвигов, защитившая Элладу от варваров. Лучшие из эллинов.       Девчонка-танцовщица с красными лентами на запястьях прошла между ложами. Засуетились рабы, подливающие вино. Белый пар рассеялся, котел исчез, появились сладости. Как солнце совершает круг и к вечеру всегда возвращается на запад, так и застольные речи, пройдя путь от хвастовства через упреки, вернулись к воспоминаниям о пышных олимпийских пирах, описаниям чужих коней и богатства. Аристофан узнал с десяток имен аристократов из Коринфа и Беотии. Вместе со спартанцами они летом ходили сжигать поля в Аттике, а на всенародных играх старались превзойти в роскоши, богатстве и удаче своих союзников-спартанцев и врагов-афинян. Как афинские крестьяне, поносящие спартанцев толпой, по одиночке преклонялись перед их славой, так коринфские и беотийские аристократы по одиночке не прочь были высказать восхищение афинским атлетам, красавцам, богачам. Судя по рассказам Плистоанакта, с тех пор как Алкивиад начал участвовать во всенародных состязаниях пять лет назад, он с его красотой, остроумием и любовью к роскоши всегда был в центре внимания. Какого бы знатного чужеземца ни назвал по имени Плистоанакт, Алкивиад мог рассказать про него забавную историю. И чем больше таких историй он рассказывал, тем сильнее мрачнел Эндий.

***

      Занимался рассвет, когда Аристофан зашел за Алкивиадом в его комнату. Со двора раздавался плеск. Равномерный и сильный. Будто веслами били по воде. Рабыни Алкивиада начали стирку.       За тонкой стеной ругался Эндий. Спартанские старики-герусиасты заснули в портике для пиров. Плистоанакт устроился на крыше. Эндию не спалось; исследуя отведенную ему комнату, он хлопал крышками сундуков, переворачивал склянки и лампы.       — Ложись, — Аристофан расстегнул хитон на плече Алкивиада. — Я сделаю тебе массаж.       — Массаж? Ты?       В доказательство своих слов Аристофан устроил руки на плечах Алкивиада и вдавил большие пальцы в основание его шеи. Так они еще не развлекались.       Выступающие косточки, узлы мышц, кожа под волосами горячее жаровни. Аристофан запутал пальцы в густых прядях. Алкивиад вздохнул, словно после затяжного поцелуя, и уложил затылок в его ладонь. Вдохновленный его отзывчивостью, Аристофан поцеловал Алкивиада в плечо, выше с их разницей в росте ему все равно не дотянуться. Вставать на цыпочки Аристофан не рискнул, опасался потерять равновесие. Слишком много вина плескалось в крови. Он почувствует себя гораздо уверенней, присев на кровать. Не отнимая губ от плеча Алкивиада, Аристофан толкнул его под колени. Алкивиад угадал его желание, опустился на ложе и вытянул руки вдоль тела. Сотни раз Аристофан видел, как атлеты в палестрах точно так же устраиваются на лавках, передавая рабам заботу о своих натруженных телах. Видел, как рабы потеют, разминая и смазывая маслом широкие спины и длинные ноги.       Аристофан усмехнулся. Задрав хитон Алкивиада и скрутив его на поясе, он уселся на обнаженные ягодицы, прижался кожа к коже. Собственное приглушенное вином возбуждение представлялось Аристофану дрессированной обезьяной, которую легко контролировать. Гораздо сложнее было унять возбуждение разума.       — Эндий тебя терпеть не может. — Аристофан накрыл ладонями лопатки Алкивиада. — Ненавидит твои деньги, твою славу и чувство юмора.       Разогрев кожу круговыми движениями, Аристофан сжал руки в кулаки.       — Эндий думает, что тебе все и всегда дается слишком легко.       Аристофан приподнялся и перенес вес тела на руки.       — Эндий производит впечатление обиженного на судьбу человека. Он уверен, что заслуживает большего, чем имеет. Его раздражают не только твои успехи на играх, но и Плистоанакт. Ему он тоже завидует. Ты говорил, Эндий поддерживал возвращение Плистоанакта в Спарту? Непохоже, чтобы с возвращением Плистоанакта Эндий получил то, чего добивался.       Аристофан замер, ожидая ответа. Возражений, уточнений. Но Алкивиад лишь прикрыл глаза. Его скрытность разозлила Аристофана. Но гнев испарился, стоило Аристофану надавить на плечи Алкивиада и услышать, как расслабленно и протяжно он выдыхает.       — Эндий недоволен своим положением. Возможно, Плистоанакт его чем-то обидел?       Однажды в разговоре с Критием Алкивиад упомянул, что Саламбкхо ходила по его спине ногами и ему это нравилось. Погладив тонкую белую полоску на боку Алкивиада — не иначе как шрам от полученной в детстве порки, — Аристофан пожалел, что напился и не способен сейчас балансировать на чужой спине.       — Эти переговоры в Афинах для Эндия — шанс добиться славы, уважения и почестей.       Нажать над лопатками. Вмять пальцы в мышцы.       — Эндий прекрасно говорил на Пниксе. Но злился по пустякам на пиру. Он нервничает, не уверен в себе, своих друзьях и союзниках.       Уменьшить давление. Переместить руки вниз. Скрестив большие пальцы, сложить из раскрытых ладоней фигуру орла и обхватить поясницу.       — Эндий опасается, что в случае заключения мира слава миротворца достанется Плистоанакту.       Сделать руку похожей на лапу, превратить ее в клюв. Щипать чужую кожу, перекатываться по ней костяшками как колесами. И получить в награду довольное бормотание.       — Боится, что, если афиняне и спартанцы примирятся, спартанские союзники — коринфяне и беотийцы — упрекнут спартанцев в том, что они слишком много уступок сделали афинянам.       Аристофан склонился к уху Алкивиада.       — Но больше всего Эндия пугает афинский народ. Ты заметил, как он помрачнел, когда Клеон предложил спартанцам на Сфактерии сдаться? Конечно, ты заметил, ничто и никогда не ускользает от твоего внимания.       Аристофан запыхался и сбил дыхание. Он так сильно старался, чередовал нагрузку, вспомнил все движения и приемы, какие подсмотрел у рабов-массажистов в палестре.       — Спартанский эфор Эндий до смерти напуган афинским Народным собранием, — Аристофан впился пальцами в плечи Алкивиада. — Его крикливой неуправляемостью, злословием, недоброжелательностью, заносчивостью, жадностью, ненасытностью, быстро растущими аппетитами. Эндий боится унижения и позора. Для себя. Для спартанцев. Он хочет прославиться и сохранить лицо перед союзниками. Эндий станет настаивать, чтобы переговоры велись за закрытыми дверями. Спартанцам придется идти на уступки, и Эндий хочет сохранить это в тайне.       Перестав терзать плечи Алкивиада, Аристофан ощупал его руки. Чем больше он говорил, тем больше верил в то, что говорит. Спартанцы ненавидят демократию. Спартанцы чтут иерархию, презирают батраков, торговцев и ремесленников. Спартанцы ни за что не станут доверять обсуждение соглашения между Спартой и Афинами обнаглевшему афинскому народу.       От твердых мышц Аристофан спустился к округлым локтям. Разгладил кожу, проследил переплетение мускулов и вен на предплечьях и скользнул пальцами в раскрытые ладони Алкивиада. Улыбнулся, когда Алкивиад сжал его пальцы.       — Эндий попросит выбрать уполномоченных, создать комиссию. Из знати, на худой конец — из представителей народа. Для обсуждения условий и составления договора. Клеон не допустит переговоров за закрытыми дверями. Клеон обвинит спартанцев в попытке обмануть народ. Скажет, что, если намерения спартанцев честны, они должны выступать перед народом.       Аристофан прикрыл глаза. Солнце за окном окрасило сад в оранжевый, комнату — в желтый, воспаленные веки — в красный. Подстегнутое вином и усталостью воображение Аристофана нарисовало перед ним картину будущего.       — Клеон потребует не просто сдачи спартанцев на Сфактерии, он потребует вернуть афинянам захваченные земли, потребует выкуп… Клеон использует народ как рычаг…       Аристофан так увлекся предсказанием, что пропустил момент, когда Алкивиад перевернулся на спину, столкнул его с себя, уложил рядом и опутал руками и ногами.       Рабыни закончили стирать. На улице запахло свежевыпеченным хлебом. Залаял Тесей, раскричались птицы. Аристофан всмотрелся в покрасневшие, уставшие глаза Алкивиада, и мысли его, как часто бывало, когда он пьян, совершили кувырок и покатились в другую сторону.       — Я подумал о том, что ты сказал однажды. Оценивая Клеона, стоит отбросить предрассудки.       Алкивиад улыбнулся.       — Я сравнил Клеона с Периклом. В отличие от Перикла, Клеон не уничтожает своих политических соперников. Не подставляет их, отправляя с десятком кораблей сражаться с вражеским флотом, как сделал это Перикл с Лакедемоном, сыном Кимона. Клеон мог изгнать Никия, как Перикл изгнал Кимона. Когда возник спор с персами, Клеон мог затеять остракизм и выдавить Гиппоника из города, как Перикл выдавил из города Фукидида из-за спора о Сицилии. Вместо этого Клеон высмеял своих врагов в Собрании, как на сцене. И дело не в том, что Клеон глупее Перикла. Он просто действует иначе. Нет, я вовсе не хочу сказать, что Клеон справедлив и милосерден. Я лишь делюсь наблюдениями о его характере. Клеон скорее переломает обидчику ноги и сделает это самостоятельно, чем станет подставлять, клеветать и бить в спину чужой рукой.       — Ты говоришь о настоящем Клеоне или о герое своей комедии?       — Я говорю не о Клеоне из моей комедии, а о Перикле из твоей трагедии, — Аристофан обнял Алкивиада за шею, притянул ближе и потерся носом о его нос.       — Я думал, ты хотел, чтобы я сыграл в твоей пьесе, а не написать пьесу обо мне. — Алкивиад моргнул, его ресницы пощекотали переносицу Аристофана.       — Думаешь, мне этого будет достаточно? — Аристофан поцеловал уголок его губ и толкнул колено ему между ног. — Разве, увидев тебя на сцене, я смогу перестать о тебе думать? Любоваться тобой и пытаться понять? А если буду думать, значит, буду писать. Ведь вдохновение и влюбленность так похожи, боюсь, я не сумею их различить.       — Но почему трагедия? — Алкивиад потерся возбужденным членом о бедро Аристофана. — Не дает покоя слава Эврипида?       — Потому что о красивых людях пишут трагедии, — Аристофан попробовал оседлать Алкивиада.       — А как же Геракл? Он одинаково частый гость и в трагедиях, и в комедиях, — Алкивиад перехватил его под колено и уложил лопатками на подушки.       — Геракл глуп, — он хотел сбросить с себя Алкивиада, но запутался пальцами в его волосах.       — И кому же ты доверишь сыграть меня на сцене? — Алкивиад сжал его член и приласкал яички.       — Никто не справится с этой ролью, кроме тебя, — Аристофан хотел пихнуть Алкивиада коленями в живот, но закинул ноги ему на поясницу.       — Ну уж нет, — Алкивиад опустился на него всем весом. — Обещай, что, если напишешь обо мне, сам мою роль и сыграешь.       Аристофан укусил его за подбородок и счастливо рассмеялся.

***

      Аристофану снился Пникс. Галдящий, скалящийся, переменчивый. В его сне сидевшие перед ним на лавках мужи обернулись, содрали с него плащ и хитон и впились зубами в шею.       Аристофан видел во сне Фрасибула. Стоя около раскаленной дымящейся жаровни, он пытался выколоть щипцами для мяса Алкивиаду глаза.       Аристофану снился задыхающийся Гиппоник и Эндий, избивающий торговцев на агоре. Спартанский царь Плистоанакт в кошмаре Аристофана воровал украшения из сундуков Алкивиада. Во сне Аристофан понял, что за весь бесконечный день ни на Пниксе, ни на пиру Лисандр не произнес ни слова. Аристофан ни разу не слышал голоса того, кого Фрасибул обвинил в уничтожении Платей. Воображение Аристофана наделило Лисандра раздвоенным змеиным языком и вернуло кинжал в его ножны. Никто не вставляет в ножны нечищенный кинжал. Но с ножен Лисандра капала кровь.       Аристофан открыл глаза и обнаружил, что он один на кровати и в комнате. Алкивиад исчез. На короткий миг Аристофан почувствовал себя брошенным и очень одиноким.       Необходимо как можно скорей глотнуть вина и избавиться от мрачных мыслей, кислого привкуса во рту, головокружения, ломоты в теле и ощущения растянутости в заднице.       Аристофан выбрался из дома на ощупь, но только во дворе сообразил, что день прошел и наступили сумерки. Серые, мягкие, теплые, нафаршированные далекими голосами и музыкой, пропитанные запахами трав, куриного помета и дымящихся костров для жертвоприношений.       Прогулявшись к нужнику за конюшнями, Аристофан содрогнулся, услышав лай Тесея. Похоже, во внутреннем дворе, соединяющем мужскую и женскую половину, глупая псина сражалась с целой армией мышей.       Врезавшись плечом в колонну портика, споткнувшись о выложенную камнями клумбу и упав на колени в колючий куст, Аристофан поймал Тесея за шкирку. От испуга пес взвизгнул и закрутился на месте. Узнав Аристофана, принялся вылизывать ему шею и лицо.       Аристофан не сразу заметил Каллия. Сын самого богатого человека в Афинах, дадурха Элевсинских мистерий, привалился лбом к двери, ведущей на женскую половину дома. Раскачивался, как платан на зимнем ветру, и скреб дерево ногтями.       — Не прячься от меня, Гиппарета. Не будь неблагодарной дурой. Не забывай, что я всегда был с тобой добр и ласков.       Аристофан видел Гиппарету, сестру Каллия, дочь Гиппоника и жену Алкивиада, всего два раза в жизни. С ног до головы обвешанная драгоценностями, закутанная в покрывало молодая женщина всегда смотрела в пол и втягивала голову в плечи. Аристофан не запомнил черт ее лица, помнил лишь свое недовольство от того, что ее навязали Алкивиаду в жены. Сейчас, застав Каллия под ее дверью, Аристофан возмутился, словно вор забрался в кладовку Алкивиада.       — Тебе здесь нечего делать, — Аристофан пнул камень, привлекая к себе внимание Каллия.       — А тебе? А ему? — Каллий оттолкнулся от двери и едва не упал. Он был настолько пьян, что передвигался, хватаясь за стены и деревья. — Я пришел проверить, жива ли моя сестра. Не наложила ли на себя руки. Не свихнулась ли, не разучилась ли говорить и не одичала ли от одиночества. Пока он, — Каллий мотнул головой, — трахает родосскую шлюху! Родосскую шлюху с членом и большим ртом! Родосского гермафродита! Андрогина!       От Каллия Аристофана отделяло пять шагов. Споткнувшись по пути три раза, Аристофан, вместо того, чтобы вцепиться Каллию в горло, врезался головой ему в живот. Падая, обнял Каллия за пояс и подмял под себя. Каллий охнул и засмеялся. Это напомнило Аристофану о смехе толпы в театре на Ленеях. Пьяным афинянам понравились шутки Эвполида о родосском гермафродите.       — Родосский похотливый развратный андрогин! — Каллий икнул и схватил Аристофана за волосы.       Давя его локтями и пиная коленями, Аристофан забрался Каллию на грудь.       — Тупой трусливый пьяница! — Аристофан шмыгнул носом, веря, что создает лучшую свою пародию. Даже слезу пустил, помогла рука Каллия в волосах. — Мой дед был великим человеком, мой отец — самый богатый в Афинах, а афинская чернь врывается в мой дом и режет моих гостей спартанцев!       — Ублюдочный родосский извращенец. И он такой же извращенец, лгун, лицемер, предатель и вор.       Каллий поносил уже не Аристофана, а Алкивиада. За это Аристофан собирался выбить ему зубы. Но Каллий так извивался и крутился, что у Аристофана получилось лишь смазать костяшками ему по подбородку. Аристофан пожалел, что не носит перстней и искренне понадеялся, что силы его удара хватит, чтобы оставить на холеной, бритой по последней моде морде если не ссадину, то хотя бы синяк.       В следующий миг у Аристофана потемнело перед глазами. Неведомая сила резко дернула его вверх и оторвала от земли. Борясь с тошнотой, Аристофан ударил обхватившие его вокруг живота руки. Его отпустили так же резко, как схватили. И вряд ли бы Аристофан устоял на ногах, столкнувшись пятками с землей, если бы его не спеленали снова, обняв со спины за плечи и прижав его локти к бокам.       — Успокойся, — выдохнул Алкивиад Аристофану на ухо.       Бесхвостый Тесей рядом вилял всем телом. Ярко-розовый язык в распахнутой пасти болтался, как рыба на крючке. Аристофан снова ощутил тошноту. Двое рабов помогли подняться Каллию.       — Твоя подстилка злее твоей собаки! — Каллий замахал руками.       В сад прибежали спартанцы. Эндий скривился, то ли ругаться собрался, то ли смеяться. Гораздо больше, чем эмоции Эндия, Аристофана заинтересовал кубок в руке Плистоанакта.       Стремясь унять головокружение, Аристофан вжался затылком в плечо Алкивиада и перевел дыхание, потом выкрутился из его объятий и шагнул к Плистоанакту.       — Мы как раз собирались принести очистительные жертвы, — толстый спартанский царь позволил Аристофану заглянуть в свой кубок.       Аристофан рассмеялся, вспоминая прошлые Ленеи и пьесу Эврипида. В ней Геракл дважды приносил очистительные жертвы. После того, как перебил полгорода, и после того, как убил своих жену и детей.

***

      — Я расскажу тебе, как Лисандр действовал в Платеях.       Фрасибул пришел утром в дом Алкивиада. Растрепанный, со свежим синяком на скуле.       — Когда фиванцев выгнали из города, Лисандр сам себя ранил и попросил защиты у алтаря. Один из платейских аристократов-богачей поручился за него и взял его в свой дом.       Рабы Алкивиада вкатили во двор тележку, груженную пилосами с вином, клетками с перепелками и венками для нового пира.       — Выпивая с платейским аристократом, Лисандр втерся ему в доверие и выведал его тайны.       Несколько пилосов погрузили в колодец, чтобы охладить вино.       — У гостеприимца Лисандра был красивый сын. За год до нападения фиванцев на Платеи гостеприимец Лисандра уехал из города по делам, а его друг похитил его сына, забрал в свой дом и забавлялся с ним, пока отец не вернулся в город.       Обычная история для больших городов вроде Афин. Аристофан положил голову на плечо Алкивиада. Они сидели во дворе на табуретках, под тряпичным навесом. Поглощали вино и орешки.       — Вернувшись в город, отец разозлился из-за того, что его лучший друг взял его сына силой. Но отомстить не решился, потому что боялся молвы и гражданской смуты.       Кухарка Алкивиада вытащила перепелку из клетки и свернула ей шею. Рабыня со смуглой, как у карийцев, кожей принялась ощипывать птице перья.       — Лисандр уговорил оскорбленного отца доверить месть ему.       Во дворе запахло кровью и желчью. Выпотрошенных птиц кухарки складывали в большой котел.       — Взял у него денег, нанял убийц. Десять нищих ворвались в дом к обидчику и отрезали яйца ему и его сыновьям.       Хрустнули кости у еще одной перепелки. Кухарка с ножом отерла пот со лба. К бровям прилипли частицы птичьих внутренностей.       — Но это еще не конец истории. Подговорив уважаемого и знатного платейца совершить преступление против другого свободного гражданина Платей, Лисандр сделал так, чтобы об этом узнал весь город.       Выпотрошенных перепелок залили сиропом, украсили листьями и поставили в печь.       — В первую же ночь родственники кастрированных аристократов сожгли дома обидчика, его братьев и родителей. Его жену и дочерей изнасиловали, ослепили и бросили опозоренных и еще живых посреди агоры. Начались беспорядки. Платейцы разделились на два лагеря. Личная месть и обиды стали для них важней защиты города. А Лисандр… — Фрасибул засыпал в рот горсть грецких орешков. — Лисандр сделал вид, что желает помирить враждующие стороны, ходил послом то к одним, то к другим, в результате уговорил одну из враждующих группировок сдать город фиванцам.       Примчался Тесей и, виляя хвостом, слизал пятна крови с песка.       — Он обманывает взрослых людей клятвами, как детей обманывают игральными костями. — Фрасибул сплюнул.       Тесей ткнулся испачканным песком носом в бедро Алкивиада.       — Что мы будем с ним делать?       — Ты ведь следишь за ним?       Фрасибул кивнул и с досадой покачал головой.       — Я бы предпочел огреть его дубинкой по голове в темном переулке.       — Нет. Нападем на Лисандра — сорвем переговоры.       — Эти переговоры — фарс и комедия. Спартанцы оскорбили афинян, прислав к нам Лисандра.       — Фрасибул, — Алкивиад сжал его запястье, — если бы мы были в Олимпии, Дельфах или даже в Спарте, я бы сам перерезал Лисандру глотку. Но нельзя убивать спартанского посла в Афинах.       — Волнуешься о своей репутации?       — Волнуюсь о репутации Афин. Ты знаешь Лисандра и знаешь, чего от него ожидать. Это наше преимущество. Если Лисандр покусится на жизнь или имущество афинского гражданина или своего соотечественника… — Алкивиад прищурился.       Аристофан подавился разбавленным вином. Он действительно думает, что Лисандр способен убить Плистоанакта или Эндия? В Афинах? Или он просто пытается все предусмотреть и готовится к худшему развитию событий?       — Нам нужны доказательства, Фрасибул, тогда мы сможем прилюдно обвинить Лисандра и предоставить спартанским послам право его наказывать.       — Боишься потерять дружбу Эндия и Плистоанакта? Или хочешь выслужиться перед Гиппоником, на чьи деньги ты покупаешь коней и устраиваешь пиры? — Фрасибул со злостью перевернул кубок и вскочил на ноги.       Несколько мгновений смотрел на бесхвостого Тесея, потом повел плечами и направился к воротам. Аристофан прикусил себе язык. Он оказался настолько наивен, что решил, что схожее прошлое, совместная военная операция и общие тайны сделали Алкивиада и Фрасибула если не друзьями, то единомышленниками.       — Фласибул! — тихо позвал Алкивиад. — Если хоть волос упадет с головы Лисандла, я позабочусь о том, чтобы тебя казнили за пледательство.       Фрасибул сжал кулаки, но не обернулся. Не удивился. Не оскорбился. Не спорил. Не огрызался. Будто не впервые слышал угрозу Алкивиада и безоговорочно верил, что он сможет ее осуществить.       До последнего момента, пока Фрасибул не скрылся за воротами, Аристофан ждал, что он что-то выкинет. Прыгнет на Алкивиада? Сломает ветку яблони и использует ее как копье? Заберется на крышу и будет бросаться черепицей? В Пирее Фрасибул вцеплялся в глотку приятелям и за меньшее.       — Приставишь к нему слежку? — едва ворота закрылись, Аристофан повернулся к Алкивиаду.       — Нет. Я полностью ему доверяю. — Алкивиад почесал Тесея за ухом.