Неистовство влюбленных

Вас, пирейские Музы, дающие песнями славу, Я призываю, — воспойте родителя вашего Зевса! Слава ль кого посетит, неизвестность ли, честь иль бесчестие — все происходит по воле великого Зевса-владыки. Силу бессильному дать и в ничтожество сильного ввергнуть, Счастье отнять у счастливца, безвестного вдруг возвеличить, Выпрямить сгорбленный стан или спину надменному сгорбить — Очень легко громовержцу Крониду, живущему в вышних. Гесиод, «Труды и дни».       Гесиод, прославленнейший из поэтов, учитель сельской мудрости и крестьянской добродетели, в конце жизни бежал от врагов в храм Зевса в Аркадии и умер у алтаря от голода и жажды.       Мудрый и хитрый Пифагор со своим братством завоевал Сицилию и Италию, но, когда его последователи сговорились против него, сожгли его дом и убили его близких, укрылся в храме и умер у алтаря от жажды и голода.       Великий спартанский полководец Павсаний изгнал из Эллады персов, но, вернувшись на родину, был обвинен соотечественниками в предательстве, бежал в храм и умер у алтаря от жажды и голода.       Фемистокл, прославленный афинский стратег, победитель персов при Саламине… Он тоже умер в храме? Аристофан не сумел вспомнить.       Он тоже умрет в темноте и одиночестве от голода и жажды. Не в храме. В погребе Гиппоника. Но богу все равно. Он говноед.       Темнота вокруг пульсировала, раскачивалась и плевалась огненными молниями, когда Аристофан моргал. Неудивительно: его ударили по голове. Он не знал, как тяжелы его раны и как долго он еще протянет. Он не мог пошевелиться, с трудом дышал. Раз за разом, втягивая в себя воздух, проваливался в небытие. Как долго будет продолжаться эта пытка?       В одно из пробуждений его вырвало. В другое — тело прошили судороги. Гнули, ломали, крутили, толкали, макали носом в лужу. Аристофан не в силах был отличить сейчас дождевую воду от мочи. Но от пары глотков ему стало как будто легче дышать. Легче дышать, больнее глотать. Боль возвращалась в тело, урывками, наскоками: вцепилась в глотку, стиснула виски, наступила на грудь и ребра, вгрызлась в живот, пронзила ноги. Только рук Аристофан не чувствовал. Они были разбиты и передавлены веревками. Плечи же, чем дольше он находился в сознании, горели все сильней и сильней. Боль в плечах затеяла состязание с болью в голове. Пыталась ее заглушить, подмять под себя. Аристофан потерял сознание, так и не узнав, кто вышел победителем в этой схватке.       Он шатался между бытием и небытием. Короткие пробуждения без мыслей и страхов. Стоило сознанию задержаться подольше, Аристофан вспомнил Алкивиада и расплакался. Гиппоник убил его? Выдал Клеону? Продал в рабство? Покалечил? Аристофан задумался о времени. Как давно он валяется в погребе? Не потому ли он все еще жив, что Гиппоник ждет прихода работорговца? Два раба стоят больше, чем один? Грабеж, прорытие стен в домах, продажа свободных в рабство карались в Афинах смертью. Закон, придуманный Солоном, записанный на деревянных кирбах, разбросанных по всему городу, так и не смог полностью искоренить этот разбойничий промысел. Раз в пританее Аристофан слышал истории об исчезнувших и проданных в рабство афинянах. Разбойники врывались в дома, забирали золотую и серебряную посуду. Отпускали рабов. Резали стариков. Если действовала банда, а не одиночки, детей и женщин сохраняли живыми, требовали с родни выкуп или продавали в рабство.       Теперь Аристофан терял сознание от отчаяния. Оплакивал Алкивиада и себя. Сил проклинать Гиппоника, спартанцев и интриги афинян у него не осталось. Сердце переполнила бесконечная жалость к себе. Стоит ли жить рабом? Стоит ли жить, если он никогда больше не увидит Алкивиада? Аристофан хотел разбить голову о камень. Но пол под ним был земляным, а стена казалась недостижимо далекой. Он выдумал себе цель доползти до стены, и сожаления отступили перед упрямством. Доползти до стены, одним махом избавиться от страданий и страха. Стискивая зубы и рыча, Аристофан сдвинулся на локоть, но вскоре упрямство иссякло и наступила апатия. Равнодушие и отупение. Слезы иногда еще текли из глаз, но Аристофан уже не понимал, почему плачет. Холод и судороги усилились. Его снова рвало.       Если бы Гиппоник собирался продать его в рабство, он бы развязал ему руки. Кому нужен раб, не способный работать? Нет, скорее всего, об Аристофане забыли. Возможно, в Афинах началась гражданская распря. Выходка Лисандра дала Клеону повод избавиться от аристократов. Начались погромы. Дом Гиппоника разрушили, а Аристофан погребен под обломками. Алкивиад мертв. Будь он жив, он бы никогда не бросил Аристофана. Но что, если Алкивиад его сейчас ищет? Аристофан завертел головой. Темнота пошла огненными трещинами, тошнота сжала горло. Он не видел ни лестницы, ни потолка своей темницы. Хотел закричать, позвать на помощь, но захрипел, подавился кашлем и снова потерял сознание.       В следующее пробуждение он попробовал снова кричать, но не сумел протолкнуть через распухшую глотку ни звука. Он вдруг понял, что своими попытками добраться до стены передвинулся и потерял лужу с дождевой водой. Его охватил ужас. Ужас остаться без воды оказался гораздо сильнее и ярче страха перед рабством и смертью. Аристофан задергался как гусеница. Отыскав лужу, забылся от счастья. Ничто не важно, существуют только вода, холод, провалы в небытие и полные боли пробуждения. Теперь это его жизнь. Сосредоточившись на темноте, он стал различать запахи, шорохи. Перегнившие листья. Моча. Червяки. Земля. Капель. Щелчки. Писк. Возня. Аристофан не был уверен, что чувства его не обманывают. Но кроме этого обмана у него ничего больше не осталось. Обман и лужа воды со вкусом земли. Он скоро умрет. Самое время заключить с самим собой пари. Повеселить себя напоследок агоном-состязанием. Что добьет его раньше: голод или жажда?       Аристофан стал больше спать. Он уже не проваливался в небытие. Не выключался, не переставал существовать. Под закрытыми веками мелькали картинки. Пробуждаясь от боли, он помнил лишь отрывки снов, но не мог отделаться от бесконечного чувства потери.       Кто-то развязал ему руки и напоил, поддерживая голову. Свет от распахнутой двери под потолком ослепил Аристофана и помешал ему рассмотреть пришедшего. Зато он знал теперь, где находится лестница и выход. Белое пятно слева. Впрочем, в темноте он быстро снова утратил ориентацию, помнил лишь белое пятно света. Сколько времени он под землей? День? Два? Десять? Аристофан не мог сесть, а руки его не слушались.       Раб не приходил очень долго. Заставил Аристофана вслушиваться в собственное сипящее дыхание и чувствовать, как горло распухает от жажды. Раб? Кто еще мог спуститься в его темницу? Свободный человек не стал бы приносить ему воду и растягивать его существование. Свободный человек придет его убить или освободить.       В следующий раз раб принес кувшин с водой и миску с кашей. Аристофан не мог пользоваться руками, перевернул кувшин и упал лицом в миску. В детстве, когда Аристофан болел, отец всегда кормил его супами. Каша под его щекой была твердой, как камень. Он съел половину и почувствовал отвращение. Поспал, съел еще немного, потом еще. Вылизал миску и ощутил голод. Теперь он всматривался в темноту, боялся моргнуть или расплакаться и пропустить появление раба с едой. Раб пришел, когда Аристофан начал бредить от голода, усталости и бессонницы. Вместе с кашей раб принес миски с водой. Ползая вокруг них как червяк, Аристофан поклялся себе растянуть удовольствие. На этот раз он не пролил ни капли, но все равно был вынужден страдать от жажды и голода. О нем забыли? В мыслях снова появились картины разрушения и смерти. Зато Аристофан смог пошевелить пальцами рук.       Время шло, Аристофан жил от одного появления воды и еды до другого. Происходило это так редко, что каждый раз между кормежками он изводился от отчаяния и каждый раз, когда появлялась еда, захлебывался животной тупой радостью.       Должно быть, прошло много дней. Аристофан смог сесть. Ссадины на правой руке зажили; очередной раз мучаясь от голода, Аристофан откусил и съел кровяные корки. На левой руке три пальцы больше не сгибались, похоже, кости срослись неправильно. Много раз Аристофан ощупывал голову. Но его пальцы утратили чувствительность, и он не смог найти рану. Даже щетину и слезы на щеках он не мог распознать на ощупь. Его руки теперь годились только для того, чтобы закапывать собственное дерьмо.       Аристофан больше не думал, что Алкивиад мертв. Нет, он выжил, заключил с Гиппоником новую сделку, а Аристофана оставил заложником. Иначе зачем рабы Гиппоника поддерживают в нем жизнь?

***

      Дверь над головой распахнулась, на Аристофана посыпался шум. Голоса, лай, бой барабанов, визг флейт, авлосов, кифар. Он зажмурился и закрыл голову покалеченными руками. Раб коснулся его плеча. Впервые за месяцы заключения. Раньше он только приносил миски. Аристофан попытался уползти. Сильные руки схватили его под колени и вокруг груди, стиснули ребра, прижали к теплому и мягкому. Аристофан хрипел, дрожал и задыхался. Боялся света и смеялся над собой. Разумная часть его сознания кричала, что любые перемены — к лучшему и лучше умереть на свету, чем ползать в темноте. Животное внутри визжало от ужаса, требовало, чтобы его вернули в безопасный мрак. Тело оцепенело, пока его раскачивали, несли наверх, ощупывали и омывали. Аристофан слышал, что в битве воины нередко выживали, падая и притворяясь мертвыми. Он собирался сделать то же самое, но распахнул глаза. Его голову снова держали, между стиснутых зубов вливали воду. Человек с травой в бороде. Крупными чертами лица. Шелушащимися щеками.       — Тише, тише. Сердце у тебя колотится, как у птички. Теперь ты и правда похож на жертвенную голубку. Точнее, облезлого больного голубя, которого жрецы побоялись потрошить на алтаре, опасаясь по его внутренностям прочитать о конце мира, — Сократ нес чушь, обтирая смоченной в воде тряпкой лоб, щеки, шею, грудь Аристофана.       Аристофан потянулся к его лицу. Бездумно, как ребенок, коснулся самого крупного и странного предмета перед собой.       — Что? Не нравится мой нос? Считаешь, что прямые носы красивее? Вот только для чего они годятся? Разве бог не для того дал людям носы, чтобы они улавливали и различали запахи? А если так, то мой нос намного полезнее прямого. Ведь человек, чьи ноздри узки и смотрят вниз, унюхает только собственные благовония. В то время как человек, чьи ноздри широки и направлены вперед, — гораздо больше.       Сократ разжал кулаки Аристофана, осмотрел несгибающиеся пальцы, прощупал вспухшие лимфоузлы и вздувшийся живот. Завернул в одеяло, бормотал чушь и внимательно всматривался в лицо, будто проверял, не разучился ли Аристофан понимать человеческую речь. Чем больше Сократ с ним болтал, тем крепче сознание Аристофана цеплялось за реальность. Он различил людей вокруг. Они скользили тенями за спиной Сократа: как тучи, закрывали солнце. Аристофан замычал и закрутился.       — Не нужно, не вставай пока, я помогу, знаю, кого ты ищешь.       Он снова поднял Аристофана на руки, резко качнул, заставил зажмуриться от тошноты и головокружения. Сделав несколько шагов, Сократ опустил его на ложе рядом с Алкивиадом. Глаза Алкивиада были закрыты. Аристофан всхлипнул и вжался лицом в его плечо. Он не знал, жив Алкивиад или мертв, боялся открыть глаза и проверить.       — Я согласен с Горгием и тоже считаю красноречие самым прекрасным из искусств, — произнес смутно знакомый Аристофану голос.       — Раз так, тогда, наверное, ты поспешишь нанять учителя красноречия и не будешь для него жалеть денег, пока он не научит тебя всему, что умеет. — Этот голос Аристофан тоже раньше слышал.       — И уж наверняка, если ты решил учиться самому прекрасному из искусств, ты захочешь заполучить самого лучшего учителя красноречия.       Теплое дыхание коснулось Аристофана. Алкивиад прижался щекой к его виску: Алкивиад жив, — Аристофан хотел засмеяться, но из глаз брызнули слезы.       — И как же ты будешь его выбирать, Каллий? Устроишь состязание?       Аристофан приподнялся на локте и заглянул Алкивиаду в лицо. Бледная тонкая желтоватая кожа. Красные глаза. Как и Аристофан, он был завернут в одеяло. Сократ его завернул. Аристофан вцепился в ткань и обнажил распухшее посиневшее плечо. Гиппоник таки вывернул ему суставы.       — Я, право, об этом еще не думал, Протагор, — невнятно ответил Каллий.       Аристофан ошибся. Алкивиад не заключал с Гиппоником сделки и не оставлял заложников, все это время он сам был пленником и заложником.       — Но ты ведь не отступишь от своего желания учиться, Каллий?       — В этом я уверен, Горгий.       Алкивиад шевельнул бледными губами. Аристофан поцеловал его плечо. То, что он свободен, то, что они оба свободны, значит, что сделка все-таки состоялась. Ее заключил Сократ? Сократ подцепил Гиппоника на крючок? Или они не свободны? Их кажущаяся свобода сейчас всего лишь передышка?       — Возможно, выбрать правильного учителя ты сможешь, если разберешься, чему именно хочешь научиться и чего хочешь достичь. Хотел бы ты, как наш прославленный Горгий, блестяще выступить перед Народным собранием и уговорить афинян на великое предприятие, как Горгий уговорил оказать помощь сицилийским городам?       — Именно этого я и хотел бы, Протагор.       — Или ты хотел бы, чтобы люди доверили тебе написать законы для их города, как жители Фурии поручили Протагору написать законы для их полиса? — Горгий чихнул. Ему вторили птицы и кифары.       Аристофан втянул носом воздух и не почувствовал ничего, кроме вони сырой земли и тухлой воды.       — Конечно, я и этого мечтаю достичь, Горгий.       — Или, может, ты хотел бы, как наш Гиппий, служить своему городу, ездя послом к соседям и заключая договора?       — В настоящий момент искусство переговорщика едва ли не самое прекрасное из всех. И у нашего Гиппия больше всего опыта в таких делах. Ты ведь двадцать лет ездил в Спарту послом от родной Элиды, не так ли, Гиппий? — Протагор хрюкнул.       С усилием Аристофан вспомнил, что похрапывание, посапывание, частые выдохи, шмыганье носом и чавканье, что издают люди за его спиной, — это смех. Признак веселья и удовольствия.       — Да, это так, — подтвердил Гиппий.       Звякнул кубок. Нет, заставил себя припомнить Аристофан, Гиппий любит кольца. Когда он пьет, его кольца трутся о медь кубка. Аристофан дотронулся до белой полосы на скуле Алкивиада. Они и правда провели в плену у Гиппоника много дней. Рассеченная перстнем дадурха кожа Алкивиада затянулась, разбитый в драке нос снова был ровным и прямым, без синевы и припухлости. Но его плечи… Аристофан потянул одеяло, страшась увидеть другие повреждения на его теле. Алкивиад скривился, словно просил остановиться. Но Аристофан уже запутался поломанными пальцами в ткани и обнажил его. Прилипший к спине живот, синяки на ребрах, заживающие, но еще алые полосы от плети на бедрах. Аристофан не заметил переломов или глубоких ран и облегченно выдохнул. Вернее, закашлялся: горло саднило, будто он проглотил морского ежа.       Рабыня в ожерелье из ракушек замерла около него, предлагая кубок с разбавленным вином. Она готова подержать его, пока я отхлебываю, если у меня не хватит сил, понял Аристофан. Он взял кубок здоровой рукой. Сделал несколько мелких глотков и поднес питье к губам Алкивиада. Может, Сократ уже вправил ему плечи, может, еще нет, но пройдет время, прежде чем Алкивиад сможет уверенно пользоваться руками. Пока он пил, Аристофан разглядывал темные круги под его глазами.       — Да, одно умение лучше другого, — Каллий растягивал слова, хихикал и вздыхал. — Похоже, мне нужно просить стать моими учителями вас троих. Да и вообще, я готов угощать едой и виной в этом доме любого афинянина и иноземца, общение с которыми принесет мне пользу.       — Сначала тебе следует перестать напиваться как свинья, — Критий тоже был здесь. Недовольный и мрачный, судя по голосу. Это он привел к Гиппонику Сократа, Протагора и остальных? Аристофан вспомнил Пирей, Длинные стены, галдящую толпу, спешку и крики. Это все случилось давно и не имело больше никакого значения.       — Что скажешь, Сократ? — воскликнул Горгий. — Сегодня ты необычно молчалив. Никак не можешь отвести взгляда от своего возлюбленного Алкивиада?       Сократ сидел на ложе справа от ложа, на котором лежали Алкивиад и Аристофан. Позу он выбрал необычную для пиров. Не прилег на подушки, а скорчился на краю, устроив локти на коленях, готовый вскочить в любой момент. Аристофану показалось или за время, что они не виделись, борода Сократа полностью поседела?       — Боюсь, сегодня я почти забыл о нем, потому что встретил людей намного красивее его.       — Неужели в Афинах есть кто-то красивее Алкивиада?       — Не томи же нас и расскажи, где искать этих красавцев?       Прислушиваясь к смешкам, охам и вздохам жеманных хитрых стариков, Аристофан ощутил тошноту.       — Мой милый друг, почему бы тому, кто мудрее, не быть и более прекрасным? Никто из вас ведь не станет спорить, что сегодня здесь собрались самые мудрые мужи в Афинах?       — Ох, Сократ, похвала от тебя обычно не предвещает ничего хорошего.       — Почему же, милый Протагор? Мы знаем друг друга много лет, разве за это время я хоть раз вел себя недоброжелательно или неуважительно по отношению к тебе?       — Именно потому, что мы знаем друг друга много лет, прекрати паясничать, Сократ, и скажи уже, что думаешь о предмете нашего разговора. Уверен, у тебя есть мнение о красноречии, которое отличается от нашего.       — Ты угадал.       — Так не томи нас. Расскажи, что ты думаешь об обучении красноречию.       Аристофан обернулся. Несмотря на насмешливые интонации Протагора, тот пересел на ложе Сократа и сжал его плечо. Выстриженная ступенями борода, спрятанные под белилами морщины, тонкие пальцы, узкие плечи. Сократ привел его сюда? Сократ всех их привел к Гиппонику? И Протагора, и Горгия, и Гиппия? Мудрецов, болтунов, иностранцев, пользующихся уважением во всей Элладе и имеющих друзей в каждом ее городе.       — Я вообще не уверен, что красноречие — это искусство.       — Что же это, если не искусство?       — Сноровка.       Критий усмехнулся. Горгий подозвал виночерпия подлить вина.       — Вроде премудростей поваров, ткачей и кожевников.       — Если бы это было так, то вся Эллада не прославляла бы знаменитых ораторов. Не переписывала бы их трактаты, — высказался Каллий.       — Повар Митек из Сиракуз тоже прославился на всю Элладу. Его книгу о сицилийских блюдах тоже продают в «Орхестре» на агоре.       — Нельзя сравнивать повара и оратора.       — И почему же ты так решил, мой многомудрый Каллий?       — Потому что красноречие… — Каллий запнулся, — занимается государственными делами и приносит благо Городу.       — Уборщики мусора, астиомы, тоже занимаются государственными делами и приносят благо городу, однако никто не называет их занятие искусством.       — Ты, как всегда, говоришь о мелочах, Сократ, а я говорю о важных вещах!       — О каких же важных вещах ты говоришь, мой Каллий?       — О жизни и смерти. Если оратор выступает в суде защитником и говорит хорошо и искусно, он спасает обвиняемому жизнь.       — А плавание ты считаешь важным искусством?       — Нет.       — А умения кормчего тебе кажутся великим искусством?       — Конечно, не кажутся.       — Но ведь и кормчий, пользуясь своими умениями, перевозит людей от одного берега к другому и тоже спасает им жизни. Однако никому в голову не приходит прославлять кормчих. И кормчий сам не требует особого почета за свои умения. Наверное, он хорошо знает, что спасти жизнь не всегда значит совершить благо. Ведь если бы на корабле плыл человек больной и страдающий или убийца и преступник, а кормчий благодаря своему искусству сохранил бы такому человеку жизнь, он бы не совершил ничего хорошего.       — Опять ты говоришь не о том, Сократ.       — Так объясни мне, мудрейший Каллий.       — Оглянись вокруг. Искусный оратор в своем городе как тиран. Убеждая сограждан своими речами, он может кого захочет спасти, кого захочет — обречь на смерть.       — Так и я могу убить кого захочу. Вот представь себе, милый Каллий, мы с тобой встретились на агоре, я показал тебе нож и сказал, что могу убить любого. И для этого мне вовсе не нужно умение красиво говорить. А если уж речь зашла о красноречии и умении убеждать народ, то взгляни на поэтов. Разве поэты не заставляют слушаться себя тысячи зрителей на праздники? Разве они не обладают красноречием?       Аристофан улыбнулся. Впервые после освобождения. Он любил слова. Манера спора Сократа всегда бодрила его лучше, чем разбавленное вино. Он знал: следующим ходом Сократ смешает поэтов с дерьмом, — и наслаждался предвкушением. Сегодня он был слишком благодарен Сократу за спасение и заботу, чтобы воспринимать его выпад против поэтов как личную нападку.       — Ты прав, поэты красноречивы, — выплюнул Каллий. Аристофан спиной почувствовал, как Каллий буравит взглядом его затылок.       — Поэты красноречивы. Их тоже славит вся Эллада. И слова их по вкусу всем собравшимся в театре. И свободным, и рабам, и женщинам, и детям. Вот только какое отношение умение понравиться и угодить женщинам, рабам и детям имеет к справедливости и государственным делам? Вот и выходит, что красноречие — это как поварская сноровка, все лишь льстивое угодничество.       Кифары замолкли. От жертвенника потянулся дым. Гиппоник разломил глиняную тарелку и протянул половину Диогору. Последний раз Аристофан видел его пьяным на агоре. Сегодня Диогор Мелосский блестел белоснежным хитоном, смазанными маслом черными кудрями до лопаток. Он и Гиппоник принесли друг другу ксенические клятвы. На острове Мелос есть прибрежные камни, похожие на креветок, сказал Алкивиад, когда Диогор попытался купить его ласки после Бендидий. В тот день Диогор рассказал жалостливую историю своего изгнания. Сегодня Гиппоник связал себя с Диогором ксеническими клятвами, надеясь с помощью оставшейся в городе родни и друзей Диогора взять Мелос. Полгода назад Никий уже пытался. Жег поля, орал и срал под стенами, но славы и успеха не добился.       Следующую тарелку Гиппоник разломил с Эвклидом. Привыкший разгуливать по Пирею в женской шафрановой накидке, стрелять глазами в гребцов и отыскивать дыры в логике Сократа мегарец не раз хвастался своей прекрасной мегарской библиотекой и хранящимися в ней трактатами Пифагора.       Дадурху Элевсинских мистерий нет дела до Пифагора, на старости лет его интересует только слава. Не вышло заделаться примирителем всех эллинов, так сойдет и слава великого полководца, покорившего Мегару и Мелос, которые не сдались Никию и даже Периклу.       Плевать Аристофан хотел на состязания аристократов.       — Единственное, что не позволило бы ораторам превратиться в угодливых льстецов подобно поэтам, готовым на все, чтобы понравиться народу, — это если бы наши учителя красноречия, прославленные своей мудростью на всю Элладу, научили своих учеников справедливости, — Сократ, как и Аристофан, смотрел на людей у жертвенника. — Только думается мне, они на это неспособны. Иначе бы их ученики не удерживали плату за обучение и не тащили своих учителей в суд.       — У меня была сотня учеников, Сократ, были среди них богатые, благородные и благодарные и один неблагодарный. Очень любезно с твоей стороны напомнить мне о моей единственной неудаче.       — Ты нападаешь на меня, Протагор, так, будто считаешь, что я нарочно с тобой спорю, желая тебя обидеть или рассердить, но я всего лишь задаю вопросы и ищу ответы.       — Ты всегда задаешь вопросы, Сократ. В этом ты мастер. Только с годами в твоих вопросах все больше желчи. Что в твоем возрасте опасно для здоровья. Тебе стоит начать следить за диетой. Помнится, раньше ты, Сократ, всегда говорил, что научиться справедливости невозможно. А теперь ты коришь меня за то, что я не учу своих учеников справедливости? Твое мнение насчет обучения справедливости изменилось после того, как Алкивиад стал твоим возлюбленным? — вкрадчивый голос Протагора насмехался и бросал вызов.       — Нет, мое мнение не поменялось.       На грудь Алкивиада села муха, Аристофан отогнал ее.       — По-моему, справедливость — это когда каждый занят своим делом. — Критий говорил медленно, словно поднимал тяжелые камни.       — Да что ты такое говоришь, Критий? — Ложе под Сократом скрипнуло. — А скажи мне, разве врач поступает справедливо, только когда лечит самого себя, но не когда лечит других? Строитель справедлив, когда строит дом для себя, а когда для других — несправедлив?       — Конечно, справедлив и когда делает вещи для себя, и когда для других, Сократ. — Миг назад голос Крития звучал справа от Аристофана, в следующий — слева. Похоже, Критий не мог усидеть на месте.       — Может, горшечник, когда делает горшок для себя, поступает справедливо, а когда для другого — несправедливо?       — Ой, перестань.       — Но так ведь нельзя сказать, что они занимаются только своими делами? А очень даже чужими.       — Вечно ты, Сократ, передергиваешь и цепляешься к мелочам. Твердишь постоянно о горшечниках, врачах, строителях.       — Видишь, милый Критий, ты винишь меня в том, что я всегда говорю одно и то же, а я тебя — что ты никогда не говоришь об одном и том же одинаково.       Аристофан смотрел на Алкивиада и подмечал всё новые детали. Травинка в тусклых скатавшихся волосах. Их легче будет срезать, чем расчесать. Песчинки и пыль в бровях. Аристофана Гиппоник убрал с глаз долой и спрятал под землю. Алкивиада предпочел держать на виду, поблизости и издеваться над ним. Об этом говорили распухшие плечи и следы от плети. Сколько времени они были пленниками Гиппоника? Глаза Аристофана наполнились слезами. Алкивиад заметил это и улыбнулся ему. Трещина на его губе начала кровоточить.       — Ты прекрасно знаешь, что я хотел сказать, Сократ! И врачи справедливы, и строители, независимо от того, кого они лечат и для кого строят, потому что они делают, что должно, и своим искусством приносят пользу.       — Тогда скажи мне, дорогой, драгоценный мой Критий, врач приносит пользу не потому ли, что он обладает знанием о здоровье? Ведь здоровье — это наивысшее благо в жизни человека.       — Да, врач приносит пользу благодаря своим знаниям о здоровье.       — А строитель приносит пользу, потому что знает о материалах и архитектуре?       Критий не ответил, лишь загремел кубками и зашипел — то ли в стол врезался, то ли виночерпия с ног сбил.       — Значит, и справедливость — это некое знание, которое приносит благо? — настаивал Сократ.       Критий и Сократ нервничали и раздражались. Обоим претила атмосфера окружающего пира. Непринужденно лживая. Лицемерно дружелюбная. Оба чего-то ждали. Ждали, когда Гиппоник, Диогор и Эвклид разделаются со своими ксеническими клятвами?       — А скажи мне, может справедливый человек не знать о том, что он справедлив?       — Как ты себе это представляешь, Сократ?       — Давай не будем о моих представлениях, просто ответь на вопрос. Может человек совершить справедливый поступок, не зная о том, что он совершает справедливый поступок? Ведь врач, приступая к лечению, не знает, принесет его лечение пользу или нет.       Критий тяжело вздохнул. Две из трех кифар умолкли, последняя заиграла тише, будто кифаристка касалась струн обернутыми шерстью пальцами.       — Нет, человек не может быть справедливым, не зная об этом. Потому что справедливость — это самопознание.       — Самопознание?       Каллий кликнул рабыню, Горгий попросил Гиппия передать миску со сладостями.       — Именно. Раньше я с тобой спорил. Но ты прав. Справедливость — это добродетель, к которой призывает надпись на храме Аполлона! При встрече смертный говорит смертному «радуйся», а бог встречает смертного словами «познай себя».       — Неужели я так говорил?       Аристофан прижался губами к плечу Алкивиада. Он больше не был собой. Всё, что он знал, думал и чувствовал раньше, казалось пустым сном. Он сам себе казался пустым сном. Он как будто перестал существовать. Исчез, затерялся в подземелье, боли, голодных судорогах, жажде, страхе, обреченности. Ведя губами по коже Алкивиада, он совершал ритуал. Повторяя то, что когда-то наполняло его счастьем, Аристофан надеялся воскресить себя. Я тебе не рассказывал, беззвучно прошептал он плечу Алкивиада, в Ликее, когда я тренировался с эфебами, Сократ приставал ко мне с болтовней о самопознании. Дыхание Аристофана осело влагой на предплечье Алкивиада.       — Сдается мне, Критий, если я и говорил что-то похожее, то ты не уразумел, что я имел в виду.       Алкивиад подул на макушку Аристофана. Когда Аристофан поднял голову и посмотрел ему в глаза, Алкивиад поцеловал его в лоб. Необыкновенно бледный, непривычно слабый, больной.       — Только что ты признал, что справедливость — это знание. А теперь ты вдруг говоришь, что справедливость — это самопознание.       На фоне их перепалки Каллий смеялся невпопад, Гиппий расписывал красоты храмов. Аристофан не разобрал, ни каким богам они посвящены, ни в каком полисе находятся. Критию, похоже, было так же трудно сосредоточиться, как Аристофану. Иначе он не позволил бы Сократу загнать себя в угол.       — Может, я тебя не так понял, Критий? Или ты сам не понял, что говоришь?       Если Критий от спора устал, то Сократ, наоборот, с каждым словом все больше распалялся. Голос его звучал громче, четче и наполнился разнообразием интонаций. Он полностью завладел сценой.       — Тебе тоже нравится эта идея, Гермоген?       Аристофан и не знал, что скромный и склочный сынок Гиппоника и брат Каллия тоже здесь. Хотя где ему еще быть? Бесполезный, жалкий, мелочный… В душе колыхнулись злость и тревога. Аристофан впился в руку Алкивиада. Сжимал, давил, ощупывал. Проклинал нечувствительность своих неповоротливых пальцев. Добрался до кисти и замер, задержав дыхание. Дерево над головой. Широкие крупные листья. Высушенные по краям. Мелкая птица с розовой грудью. Сок на коре. Сколько же времени Гиппоник держал их в плену? Что, если суставы Алкивиада не просто вывернуты, а непоправимо повреждены, как неправильно сросшиеся пальцы Аристофана?       — Так давай же попытаемся разобраться вместе. Когда мы говорим, что человек занят самопознанием, мы имеем в виду, что он познает себя?       — Именно это мы и имеем в виду, — поддакнул тупоголовый Гермоген.       — Разве это не противоречит самой природе знания? Разве знание не направлено всегда на какой-то объект? Знание врача — на здоровье и болезни. Знание горшечника занимается глиной.       Аристофан сжал пальцы Алкивиада. Ощутив крепкое ответное пожатие, задохнулся от счастья.       — Да. Думаю, да… — забормотал Гермоген.       — Так и есть, — захлопал в ладоши легкомысленный Каллий.       — Знание занимается… — поддел Сократа Гиппий.       — Поправь меня, если я неправ, милый Гиппий. Всегда ли у знания есть объект?       — У искусства счета и геометрии нет объекта в привычном смысле слова, — Гиппий снова ударил кольцами о бок медного кубка.       — Да, но я могу легко тебе сказать, чем занимается искусство счета и геометрии. Измерениями. Таким образом, геометрия и счет — это знание о числах и величинах, а не знание о самом себе. Попробуй себе представить зрение, которое ничего не видит, не различает цве́та, а занято только собой? Разве такое возможно?       — Нет, совершенно невозможно.       К разговору присоединился Диогор Мелосский. Судя по смазанным чавкающим звукам, он говорил и жевал одновременно.       — Представь себе слух, который ничего не слышит, но занимается только собой?       — Такого не бывает, — пусть сегодня Эвклид оделся как мужчина, в голосе его угадывалось привычное жеманство.       — И ты все еще утверждаешь, мой Критий, что самопознание может быть знанием?       Сократ вышел на охоту, нагнал жертву и впился в нее зубами.       — Ведь согласись, странные вещи у нас получаются. Разве можно себе представить страх, который направлен на самого себя, но не боится ничего ужасного? А можешь ли ты назвать любовь, которая не была бы любовью к чему-то прекрасному, но любила бы и обожала лишь себя? Или страсть? Критий! Назови мне страсть, которая существует без объекта своих желаний?       — Довольно, Сократ. Не первый раз ты пытаешься выставить меня глупцом.       — Но, Критий, я не стремлюсь тебя обидеть, но всего лишь хочу разобраться в том, чего не понимаю…       — Оставь эти уловки для тех, кто тебя не знает. Все наши с тобой беседы похожи одна на другую. Если при споре присутствует Алкивиад, ты принижаешь мои способности и очерняешь меня. Если его нет — прикидываешься моим лучшим другом.       — Но ты и есть мой лучший друг, Критий. Мне необходима твоя дружба, как золоту необходим лидийский пробный камень. Для того чтобы определить, золото перед ним или нет, ювелир использует пробный лидийский камень; так и я, кажется, нашел пробный камень для своей души, когда встретился с тобой, Критий. Ведь для того, чтобы надежно испытать душу, правильно она живет или нет, нужно найти человека, который любит то, что любишь ты, и всегда говорит тебе правду.       Пробный лидийский камень черный и очень твердый. Если провести золотом по нему, на камне останется блестящая полоса. В прошлой жизни Аристофан любил остроумные метафоры.       Алкивиад повернулся к Аристофану спиной и с трудом сел. Сократ тут же оказался рядом, опустился перед ним на колени, поймал его лицо в ладони, заглянул в глаза.       — Мне кажется, ты хочешь принести очистительные жертвы, мой драгоценный, золотой Алкивиад?       Не так давно Сократ спустился в темницу Аристофана и освободил его, теперь он возвращал к жизни его разум. Его некогда пытливый ум, привыкший играть словами, измученный долгой темнотой и одиночеством, ухватился за загадку Сократа.       Драгоценный. Золотой. Пробный камень. Испытание для души. Оказывается, один человек может стать для другого пробным камнем.       Вот только кто из них и для кого пробный камень? Критий для Сократа? Это было бы слишком просто; наблюдая, как Сократ обнимает Алкивиада за талию, поддерживает и направляет к алтарю, Аристофан сел на ложе. Если Сократ и Критий начинают ссориться, рядом с Алкивиадом, может, это Алкивиад пробный камень? Перед глазами Аристофана поплыли черные круги. Он выждал, когда мрак рассеется, поднялся на ноги и двинулся к алтарю. Они оба — и Сократ, и Критий — влюблены в Алкивиада. Вот почему они сталкиваются и царапают друг друга, проверяя на прочность. Может, Аристофан тоже пробный камень в этой коллекции?       На мраморном жертвеннике еще тлел костер, пламя скакало по пятнам масла, гнулось от ветра и чадило. Алкивиад закашлялся и согнулся пополам. Он сутулился и двигался медленно, как старик; у Аристофана сжалось сердце.       — Ты уже придумал, о чем хочешь попросить богов, мой Алкивиад?       Алкивиад мотнул головой. Слишком слаб, чтобы говорить?       — И правда, обращаясь к богам, человеку стоит соблюдать осторожность, — Сократ крепко держал его за талию и непринужденно болтал. — Одни просят у богов детей, а получив, страдают от неприятностей, которые дети им приносят. Другие просят о богатстве, а когда боги посылают им его, становятся из-за богатства жертвами разбойника. Третьи мечтают о власти, но, став тиранами по воле богов, не успевают насладиться этой властью и гибнут от рук своих друзей. Люди жертвуют в храмы золото, закалывают на алтарях сотни быков. Но боги отворачиваются от этих жертв. Вспомни Приама, царя Трои, какими роскошными и частыми были его жертвоприношения, но боги отвергли Приама и уничтожили Трою. Похоже, только провидцу по силам обратиться к богам с просьбой и не накликать на себя беду. Простому же человеку разумнее всего проявить сдержанность и попросить, подобно лаконцам, у богов лишь блага. Но, думаю я, ты в силу своей заносчивости не пожелаешь повторять молитву лаконцев. Поэтому выжди, пока тебя не научат, как следует относиться к богам и к людям.       — И когда же это время наступит, Сократ, и кто станет моим учителем? — просипел Алкивиад.       Аристофан понимал: сейчас Сократ делает для Алкивиада то же самое, что сделал недавно для него. Аристофану Сократ подарил игру слов. Теперь что-то в его словах и поведении исцеляло Алкивиада. Звук и интонации знакомого голоса? Дружеский упрек? Ирония? Насмешка? Заигрывание?       — Тот, кого заботят твои дела. Но, думается мне, прежде чем указать тебе путь к познанию добра и зла этому человеку сначала надо снять пелену мрака с твоей души, сейчас ее окутывающую.       — Пусть, если сможет, снимает эту пелену или что ему будет угодно другое, — Алкивиад повернул лицо к Сократу. На полголовы выше, завернутый в потрепанное одеяло, бледный, со скатавшимися волосами, покрасневшими глазами, потрескавшимися губами. В лапищах коренастого широкоплечего Сократа сейчас он выглядел особенно истощенным и изможденным. — Кто бы этот человек ни был.       — Этот человек исполнен в отношении тебя дивного рвения.       — Тогда я отложу свое жертвоприношение до лучших времен. А этим венком увенчаю тебя, Сократ, за чудесный совет.       Алкивиад протянул дрожащую руку к подносу с венками. Сократ перехватил его запястье, поцеловал пальцы и только после помог ему надеть на себя венок.       — Я принимаю и этот твой дар, и любой другой от тебя с радостью. Твое же расположение ко мне сегодня буду считать хорошим предзнаменованием того, что в скором будущем мне удастся одержать прекрасную победу над твоими поклонниками.       Небо посинело перед закатом. Воробей вырвал печенье из венка на лысине Сократа. Аристофан не мог злиться на философа. Он был ему благодарен. Тот не только спас их, он помог Алкивиаду снова почувствовать себя красивым и желанным.

***

      Они провели в плену у Гиппоника двадцать дней. После освобождения Сократ, Диогор и Эвклид перебрались в дом Алкивиада в Скамбонидах. Ворота им открыли Аспасия и Перикл. Осунувшийся и бледный, Перикл так извелся от чувства вины, что забыл о своем страхе перед матерью и ее репутацией гетеры. Я должен был пойти с вами, уговорить вас остаться или взять охрану — даже на Аристофана Перикл не осмеливался поднять взгляда.       Аристофан видел Аспасию в разных ситуациях и знал: ничто не заставит ее перестать улыбаться. Даже если в последние дни она не сомкнула глаз, целуя Алкивиада и обнимая Аристофана, она излучала радость и веселье. Аристофан прикасался к ее волосам и коже, смотрел в ее глаза, любовался ее плавными жестами и знал, что никогда в жизни не встретит женщины прекрасней.       Аспасия привела своего лекаря. Осматривая Аристофана, бритый наголо египтянин расспрашивал о родосских театре и палестре. К Алкивиаду Сократ лекаря не подпустил. Сам втер в его располосованные плетью спину и ягодицы мазь.       — Ты ведь не собирался раньше меня отправиться в Аид? — Аспасия взяла Аристофана за подбородок, отвлекая его от созерцания Алкивиада и Сократа.       — Нет. — Он облизал губы, он все еще хотел быть похожим на нее, со смехом сносить горе и страдание. Но он был не таким. Он не мог перестать дрожать даже под двумя одеялами.       Покончив со шрамами Алкивиада, Сократ влил в него по ложке куриный бульон. Шикнул на суетящихся рабов, предлагающих лепешки, сыры и колбасы.       Сократ и Диогор помогли Алкивиаду и Аристофану подняться в спальню. Уложили их на кровать напротив друг друга и оставили наконец одних. Аристофан протянул руку и соединил пальцы с пальцами Алкивиада.       — Прекрасное видение, — прошептал Алкивиад.       — Я всегда стеснялся этого имени. От него за стадию несет снобизмом, традиционализмом и подражанием аристократам. На Родосе только слепой не посмеялся бы над тем, что «прекрасным явлением» назвали низкорослого худого мальчишку, от любого ветерка покрывающегося уродливой гусиной кожей.       — Мое прекрасное видение, — повторил Алкивиад, и его мягкое «р» заставило Аристофана почувствовать себя другим человеком.       — Киви. Это Перикл придумал?       Их ладони соприкасались. Аристофан развел пальцы в стороны, Алкивиад повторил его движение, не разрывая прикосновения.       — Даже в кличках, которые я даю своим собакам, больше смысла и благозвучия, чем в этом наборе звуков. — Алкивиад передвинул руку выше и сжал в ладони кончики пальцев Аристофана.       — А как же, Тесея я не забуду, даже когда он сдохнет, а я стану беззубым стариком, — Аристофан улыбнулся. Бившая его целый день дрожь наконец отступила, дышать стало легче. — Тебе не подходит имя Алкивиад, в тебе нет ничего жестокого и грубого. В тебе есть другая сила. И благодаря ей ты «выстоишь в битве».       — С каких это пор ты стал сочинять дифирамбы?       — С тех пор, как ты назвал меня твоим прекрасным видением, — Аристофан протолкнул пальцы между пальцами Алкивиада и сжал кулак.

***

      На следующий вечер в доме Алкивиада играла музыка, столы полнились угощениями. Едва начался пир, Эвклид, мегарец, пристал к скифу, а вскоре и вовсе исчез вместе с ним в темноте за конюшней. Диогор уминал мясо и святотатствовал:       — Все эти старые боги годятся только на то, чтобы их статуями растопить костер. Раз мы уже теперь с Гиппоником лучшие друзья и ксены, я собираюсь получить от нашего взаимодействия как можно больше удовольствия и попрошу старика-дадурха назначить меня факелоносцем на следующие Элевсинские мистерии.       Понасмехавшись вдоволь над Элевсинскими мистериями, во время которых старики гоняют молодежь по подземелью, а афиняне измываются над иностранцами, опоив их кикеоном и оглушая авлосами, Диогор пересказал разговор с Гиппоником. Над жертвенником он поклялся Гиппонику пригласить на Дионисии в Афины свою родню, состряпать договор, заговор, скрепить совместные клятвы богатыми подарками и летом завоевать Мелос.       Под его болтовню Алкивиад предложил Периклу сыграть в шашки. К полуночи опечаленный мальчишка превратился в блистательного игрока. Оказывается, в доме Арифронта Перикл был олимпиоником по игре в шашки. Обыгрывал не только родственников, но и всех их друзей. Разбив Алкивиада третий раз — Аристофан никогда не узнает, поддавался он или нет, — Перикл вообразил себя взрослым и умным и заговорил о государственных делах. Оказывается, народ избрал Клеона афинским стратегом. Для этого кожевнику не понадобились ни военный опыт, ни доказательства подвигов, достаточно было высмеять нерешительные действия Никия перед Народным собранием. В расстроенных чувствах старый обиженный Никий предложил Клеону самому отправиться на Сфактерию и выкурить спартанцев из их нор на северной стороне острова. Никий надеялся, что Клеон испугается, не согласится, отступит, выставит себя на посмешище. Но Клеон согласился и отбыл на Сфактерию, захватив с собой Демосфена. Престарелого стратега, склонного к импровизации, но редко достигающего успеха. Это случилось десять дней назад. Провожающей его в Пирее толпе Клеон поклялся привезти пленных или мертвых спартанцев в Афины через двадцать дней.       Аристофан не хотел ничего слышать о Гиппонике, спартанцах и интригах. Он пил вино, смотрел на улыбающегося Алкивиада — на щеках его снова появился румянец — и не мог ни о чем думать, кроме как о битвах, которые ждут Алкивиада впереди. Алкивиаду уже двадцать шесть лет. Через четыре года он станет стратегом. Его судьба определена. Его не остановить. Он как выпущенная из лука стрела. Вся его жизнь посвящена этому состязанию. Стать лучшим среди афинян, стать для них полезным и незаменимым, доказать, что достоин уважения и почестей. Поэты готовятся к выступлению в театре полгода, участники всенародных игр — три месяца, Алкивиад готовился к посту стратега всю свою жизнь. Все, что он делал, и все, что претерпел, — было ради того, чтобы афиняне признали его достойным возглавить их.       В подземелье у Аристофана не было сил мучиться кошмарами. В доме Алкивиада он видел во сне беснующую толпу, размахивающих палками рабов и темноту, пульсирующую, рычащую, высасывающую силы. Во сне он не мог двигаться и плакал. Алкивиад будил его и прижимал к себе, гладил по голове, целовал уши и шею, дул на щеки, пока слезы не высыхали.       А утром Аристофан просыпался один в постели. Спускаясь в сад, находил Алкивиада болтающим с Сократом. Сократ помогал ему мыться, смазывал его шрамы маслом, расчесывал колтуны в отросших до лопаток волосах. А еще Сократ помогал ему разрабатывать поврежденные плечи. Массажами, притираниями и упражнениями он добился того, что на третий день опухоли суставов спали. О чем бы Алкивиад и Сократ ни говорили до прихода Аристофана, при нем они неизменно дурачились.       — Чем отличается человек от животного? Не тем ли, что он единственный способен наблюдать и анализировать то, что видит? — щурился Сократ. — Сегодня на меня снизошло вдохновение. Впрочем, вдохновение снисходит на меня всякий раз, когда Алкивиад проявляет ко мне благосклонность. Я вдруг понял, что слово «человек» происходит от двух слов. Очи-ловец. Тот, кто ловит мир глазами и анализирует его.       Впрочем, однажды Аристофан услышал не только шутки, но и новости. Последний раз он видел спартанца Лисандра, когда его, связанного, тащили к дому Саламбкхо. В ночь, когда Афины сотрясали беспорядки, когда Алкивиад плясал на заборе своего дома или когда его с Аристофаном избивали рабы Гиппоника, Лисандр освободился от пут, ударил ножом Антиоха и сбежал. Сократ сказал, что рана Антиоха не глубока, гораздо страшнее его гнев и желание отомстить.       На четвертый день в дом к Алкивиаду пришла Ксантиппа в поисках мужа. От жизни в деревне она загорела и расцвела. Или за румянец на ее щеках отвечала беременность? Судя по выступающему круглому животу, Сократ заделал Ксантиппе ребенка где-то после победы Алкивиада на Немейских играх и перед его поездкой в Клазомены. Войдя в сад, Ксантиппа бросилась на шею Аспасии. Кивнула Алкивиаду как хорошему знакомому. И гордо вздернула подбородок, поравнявшись с Периклом.       Мальчишка недавно избавился от чувства вины и испытывал трудности в общении с матерью — все три вечера он рассматривал Аспасию, передавал ей блюда с угощениями за столом и венки с печеньем во время жертвоприношений, но не отваживался с ней заговорить. С приходом Ксантиппы Перикл насторожился и подтянулся, как во время тренировок эфебов в Ликее. Все стало еще хуже, когда Ксантиппа уселась вечером вместе с мужчинами за стол. Даже Аристофану было ясно, что ее поведение сильно отличается от поведения воспитанной в семье аристократов женщины. Ксантиппа прожила с Сократом меньше года, но уже нахваталась привычек и повадок торговок. А может, она всегда была такой? Может, ей всегда, как и Аспасии, было тесно под сводом строгих правил аристократов? Ксантиппа хотела свободы. Пила неразбавленное вино, подпевала музыкантам, хлопала в ладоши и свистела танцовщице, болтала с мужчинами и перебивала супруга. Перикл стискивал зубы, бледнел и краснел. Для него поведение родственницы было оскорблением, огорчением, почти бесчестием.       В полночь Ксантиппа поднялась с ложа и решила позвать на пир Гиппарету, несчастную жену Алкивиада.       — Гиппарета, милая, — разоралась Ксантиппа около двери, ведущей на женскую половину. — Спустись к нам, Гиппарета, девочка, сколько можно как мышь под полом сидеть в своей комнате! Неужели тебе не нравится музыка? Не хочется посмотреть на танцовщиц и попробовать угощения, которые привезла твоя милетская тетка?       — Как ты можешь позволять ей так себя вести? — растерянный Перикл повернулся к Сократу.       — Но, милый Перикл, Ксантиппа для меня такой же учитель, как для наездника — норовистый конь. Учась ладить с ней, я учусь обхождению с разными людьми, — отвечая Периклу, Сократ подмигнул Аристофану.       Сколько ни кричала Ксантиппа, Гиппарета так и не вышла. На женской половине дома Алкивиада царила тишина, будто там никто и не жил.       В тот вечер Аристофан так напился, что уговорил Алкивиада станцевать на пару кордак. Что и кому он хотел доказать? Это было похоже на пьяные пляски в Пропилеях. Только вместо того, чтобы держаться с Алкивиадом за руки, как в хороводе, они пошло покачивали бедрами, задирали хитоны, наглаживали свои ляжки, живот и пах. Получив от Алкивиада особенно чувствительный шлепок по заднице, Аристофан взвизгнул и оглянулся на Сократа. Он не знал, что ожидал увидеть. Но почувствовал себя обиженным и растерянным Периклом, когда Сократ не обратил на него внимания. С мечтательной улыбкой Сократ любовался Алкивиадом. Алкивиад же не видел никого, кроме Аристофана. Лизнул палец, провел им по подбородку и шее, похлопал себя ладонью по груди, крутанулся вокруг своей оси, накрыл ладонями пах и закусил губу. Толкая вперед бедра, прыжками приблизился к Аристофану. Дул на его губы, качал головой и извивался всем телом. Так близко. Так соблазнительно. Безумно притягательно. Напрасно Аристофан пытался повторить его движения, тело налилось предательской тяжестью. Впервые после избиения и заточения его сердце колотилось быстро не от страха и ужаса. Схватив Алкивиада за руку, Аристофан признался в своих чувствах:       — Я… я…       — Я тоже, — шепнул ему на ухо Алкивиад. — Но будет некрасиво, если мы сбежим немедленно.       Он издевался. Усадил Аристофана перед собой на ложе, уперся ему в поясницу своим возбуждением и непринужденно поддерживал беседу. Изредка спрашивал Аристофана, не хочет ли он еще вина. Смокв? Сладостей? Чего-нибудь другого?       — Другого, — ответил Аристофан, но от вина все же не отказался.       Сделал глоток и перевернул кубок на себя.       — Найдешь для меня новый хитон? — он умоляюще посмотрел на Алкивиада.       — Обязательно. Тебе подойдет один из тех, что я носил в детстве, — Алкивиад встал с ложа и потянул Аристофана за собой.       — Я уже не мальчик, — Аристофан сжал его пальцы.       — У тебя волосы на груди не растут.       Им бы заткнуться, пока у Перикла не разорвалось сердце от смущения и стыда. Но Аристофану не до Перикла. Ему душно и тесно в одежде. Кожа зудела от вина. Он дрожал и мучился от жажды. Он ушел в дом не прощаясь, не оборачиваясь. Держа Алкивиада за руку, взлетел по лестнице и рухнул спиной на кровать.       В последние дни он достаточно насмотрелся на шрамы на спине и ягодицах Алкивиада. Их много, они разной ширины и длины. Одни все еще алые, другие пожелтели. Гиппоник высек его не меньше пяти раз. Использовал разные плети. Но, похоже, сек сам, удары были несильными, нигде не порвали кожу.       Он не спрашивал Алкивиада, что делал с ним Гиппоник. Сам Аристофан ни за что на свете не хотел вспоминать об унизительной животной радости, которая охватывала его каждый раз, когда раб приносил воду и еду.       Алкивиад слизал вино с груди и живота Аристофана. Аристофан раскинул перед ним ноги. Он будет для него мальчиком так часто, как Алкивиад захочет.

***

      Под утро Аристофан проснулся в слезах; не найдя рядом Алкивиада, спустился во двор. Факелы не горели. В лунном свете угадывались очертания деревьев, забора и крыши. Во дворе щелкали цикады и свистел ветер. С недавних пор Аристофан боялся темноты. Пусть сейчас она не была непроглядной, взглянув на коридор дома и лестницу без окон, Аристофан замер на месте. Он спустился вниз, сможет и подняться. Так почему запах земли ощущается отчетливее и перебивает все остальные запахи? Аристофан посмотрел на небо. Постепенно глаза привыкли к полумраку звездной ночи. В казавшемся безлюдным саду Аристофан рассмотрел две человеческие фигуры. Сократ стоял перед деревом, скованный одним из своих приступов неподвижности. Алкивиад сидел перед ним на земле и кусал ногти. Аристофан сделал шаг вперед, привлекая к себе внимание. Алкивиад вскочил ему навстречу и остановился. Окинул Сократа внимательным взглядом и увел Аристофана в дом. Гладил по спине и макушке, пока Аристофан засыпал, а утром исчез.       Ушел на рассвете не прощаясь. За завтраком Аспасия и Сократ, подвижный и активный, как в лучшие свои дни, рассказали Аристофану, что Алкивиад отправился на Сфактерию. Клеон и Демосфен устроили на острове пожар и загнали спартанцев на гору. На этой горе остались развалины стародавних укреплений. Брать их штурмом — значит, потерять десятки афинских граждан. Алкивиад надеялся, что ему удастся уговорить спартанцев сдаться.       В конце концов, они не знают, чем закончилась посольская миссия Плистоанакта в Афинах, мысленно оценил ситуацию Аристофан. Алкивиад может убедить спартанцев, что заключен мир. Может придумать для них фальшивое послание от эфора Эндия. Использовать россказни Гиппоника о его спартанском ксене, возглавляющем спартанцев на острове. Алкивиад может преуспеть. А может погибнуть. Неужели Аристофан теперь всегда будет за него бояться?       Погруженный в свои мысли, Аристофан наблюдал, как рабыни замешивают тесто и пекут лепешки, когда к нему подошел Сократ и уселся рядом.       Перед ними еще стоял столик для завтрака с пирогами, вареньями и кувшинами. Когда Сократ попросил смешать для него вино, Аристофан подчинился.       — Ты не спрашиваешь, чем разрешилось дело с отравлением Клеона, — сказал Сократ.       — Мне плевать.       — Напрасно. Ведь это касается тебя напрямую.       Аристофан повернулся к нему. Куст седой бороды. Слезящиеся глаза.       — Клеон задержал раба, который принес вино. Под пытками раб назвал отравителем Эллея Филаида.       — Это неправда, — Аристофан вскочил на ноги. Он пойдет к Эллею. Будет говорить за него на агоре в Афинах и в Пирее. Будет защищать его в суде.       С улицы раздался пронзительный, полный боли и отчаяния крик. На кого-то напали. Кто-то угодил под колеса телеги. Аристофан оцепенел. Там, за воротами, плескались Афины. Ненасытные, гневливые, заносчивые, лицемерные. Чудовище с тысячей лиц, тысячей голосов и желаний. Выбравшись из подвала Гиппоника, Аристофан притворялся, что Афин не существует, спрятался от них в теплой постели Алкивиада и уютном мирке своих переживаний. Он страдал от кошмаров? Но все его сны — всего лишь тени, следы на песке по сравнению с мощью Афин. Аристофан посмотрел на восток: над городом сияло копье Афины. Кожа Аристофана покрылась мурашками. Афина занесла копье над его головой.       — Куда ты собрался? — Сократ оказался рядом и сжал локоть Аристофана.       Морщинистый лоб. Лопнувшие сосуды на щеках. Аристофану показалось, что все это уже было. Они — актеры в театре, снова и снова репетируют одну и ту же сцену.       — Я должен… — голос Аристофана сорвался, превратился в отвратительный писк и шепот. — На что годится мое поэтическое красноречие, если я не смогу спасти друга?       Неужели они продолжают спор, начатый в доме Гиппоника? Тогда — отвлеченный, от нечего делать, теперь — вопрос жизни и смерти. Стоило вспомнить о дне освобождения, и Аристофан снова почувствовал благодарность к Сократу.       — Слишком поздно. Эллей мертв. Бросился на меч, когда весть распространилась по городу.       — Нет! — Аристофан ухватился за руки Сократа. Против воли и вопреки доводам разума почувствовал себя беспомощным, готовым довериться Сократу в надежде, что тот его спасет, вытащит из темницы и вынесет на свет. — Эллей невиновен… он не мог… не стал бы… Фесал его подставил… Фесал его всегда оскорблял… унижал… выставлял слабоумным… Эллей не такой… Он чувствует поэзию, как никто другой… Он знает наизусть все пьесы Эсхила… Он поверил в меня… Он был для меня как брат…       Перед мысленным взором Аристофана пронеслись воспоминания. Эллей улыбается, Эллей хмурится, раскидывает руки в стороны, цитируя Прометея.       — Прометей сражался с Зевсом, он никогда не убил бы себя…       Доспехи на стенах в доме Эллея. Покрытые вмятинами панцири и поцарапанные мечи прадедов. Начищенный до блеска персидский клинок — трофей, захваченный в битве при Эвридемонте отцом Эллея Кимоном, одним из самых великих полководцев в истории Афин и всей Эллады. Эллей ни за что бы не стал бросать тень позора на своего прославленного отца. Он не смог вынести мысли, что имя его отца будут трепать в суде.       — Эллей…       Горло стиснуло рыдание. В попытке вдохнуть Аристофан закричал и забился в руках Сократа. Он больше не мог себя контролировать. Не понимал, где находится. Если бы Сократ не держал его, разбил бы голову о камень.       Аристофан не знал, как долго бился в истерике. Тени укоротились, исчезли и снова начали удлиняться. Аристофан обессилел. Кажется, Сократ снова вливал воду ему через стиснутые зубы. Сознание Аристофана рассыпалось, разломилось, расщепилось, он слышал звуки, но не понимал, откуда они происходят, видел лица, но не узнавал их.       Сократ чем-то опоил его, закутал в одеяла, уложил на ложе в портике и просидел около него всю ночь. Аристофан понял это, когда проснулся на рассвете, в поту и с полным мочевым пузырем. Отказавшись от помощи Сократа, он самостоятельно добрался до нужника. Грудь и горло сжимала боль. Во рту поселился горький привкус.       Когда он вернулся в портик, Сократ разминал затекшие мышцы. Рабыня поставила на стол кувшин и блюдо с заморскими сладостями, которые привезла Аспасия. А ведь она вчера вечером не вернулась в дом Алкивиада. Эвклид и Диогор тоже исчезли после отплытия Алкивиада. Аристофан не придал этому значения, а Сократ знал, что они остались одни. Он нарочно рассказал Аристофану об Эллее, когда они остались одни. Дождался, когда рядом с Аристофаном не будет Алкивиада, способного его утешить и пожалеть, и нанес удар.       — Как ты себя чувствуешь? — Сократ уселся на землю.       Аристофан не ответил. Заставил себя сделать глоток вина и уставился на пятна пота и грязи на своем хитоне.       — Ты хочешь, чтобы я ушел, — наконец просипел Аристофан. Оплакивая Эллея, он сорвал голос.       Птицы над головой пищали, свистели и визжали оглушительно громко.       — Что тебе нужно для счастья, Аристофан?       Две улыбчивые рабыни вынесли из дома вазы и вылили застоявшуюся воду на корни яблони. На боках ваз мифические охотники гнали мифических чудовищ.       — Алкивиад. Когда он рядом, я рад, полон сил и надежд, когда его нет, я задыхаюсь от тревоги и отчаяния, — он больше не боялся звучать, как полоумный Клиний.       — А еще он нужен тебе, чтобы поставить твою комедию.       Скоро Дионисии. Аристофан лишился хорега.       — Не выйдет. Как бы ты ни оскорблял и ни унижал меня, я не сбегу. Не исчезну и не оставлю его.       Сократ вытянул ноги и округлил спину, нагнувшись к коленям, ненадолго спрятал лицо за предплечьем.       — Что такое счастье, Аристофан? — Сократ смотрел на него снизу вверх.       — Я не буду играть в твои игры.       Подшучивая друг над другом и сплетничая, рабыни вытащили из дома циновки и подушки. Развешивали, выбивали, вытряхивали с песнями и смехом как на празднике.       — Прости, я вовсе не хотел причинить тебе боль. Я лишь говорю о том, что меня волнует.       — Лучше заткнись.       — Всю жизнь меня мучают вопросы. Были времена, когда я считал, что счастье — это радость и удовольствие. Но грабитель тоже радуется награбленному. А трусы радуются отмене боя больше, чем люди смелые. В твоем возрасте я верил, что счастье — это удовольствие.       — Я не хочу тебя слушать.       — С годами я понял, что нет удовольствия больше, чем первый глоток воды, когда тебя мучает жажда. Когда жажда проходит, вместе с ней проходит и удовольствие. Получается, удовольствие тесно связано со страданием.       Одна из шелковых наволочек порвалась, перья разлетелись по двору. Рабыня помладше начала чихать и утирать нос подолом хитона, обнажив тонкие ноги с крупными коленями.       — Я думаю, благополучие нашей жизни зависит от правильного выбора между удовольствием и страданием, между великим и незначительным, большим и меньшим, далеким и близким. Согласись, задачка посложнее, чем измерить площадь храма. Требует немало размышлений. — Сократ заговорил быстрее, голос стал настойчивее, интонации резкие и порывистые, будто то, о чем он говорил, его волновало и мучило. Прекрасный актер. — Но несмотря на то, что человек наделен разумом, в жизни им вечно управляет нечто другое. Страсть, удовольствие, скорбь, желание мести. Иной раз любовь, а чаще — страх. А о разуме люди думают, как о невольнике, годном только на то, чтобы удовлетворять их желания.       Рабыни растопили печь. К своей миске в углу портика прибежал Тесей.       — Я думаю, несчастье и невежество — это быть ниже самого себя, а счастье и мудрость заключаются в том, чтобы быть выше самого себя.       Сократ раскинул колени в стороны, прижал их к земле и обхватил своими ручищами мясистые стопы. Растяжка у Сократа к сорока пяти годам была лучше, чем у девятнадцатилетнего Аристофана.