Неистовство влюбленных

Как странно свой закон вершит необходимость, Объединяя жизнь и снова разделяя. Эврипид, «Гекуба»       — Спартанский царь Плистоанакт бежал из Афин как вор! Потомок Геракла обделался от страха! Эфор Эндий обманул торговца хлебом на агоре! Двое спартанских стариков умерли по дороге к Элевсину!       Отъезд спартанского посольства из Афин с каждым днем обрастал сплетнями и легендами. Афиняне смеялись над неудачниками и поносили врагов. Пока Аристофан думал о смерти в доме Гиппоника, астиомы убрали с афинских улиц и агоры следы погромов: сломанные прилавки и телеги, мертвых животных, рваные одежды и палки. Но это не очистило город от тревоги и враждебности.       Больше всех хотят жить старики. Сильней всего ненавидят безумцы и беспомощные. В пропилеях Акрополя и на холме Ареса надрывались прорицатели. Старые, молодые, богато одетые и полуголые, местные и иноземцы, они гадали по полету птиц, по хвостам ослов, внутренностям раздавленных телегами мышей. Предсказывали беды спартанцам и афинянам. Попрошайки и бездомные поносили аристократов:       — Филаиды напали на Клеона! Судить Филаидов! Забрать у них дома, виноградники, поля. Забрать из погребов Филаидов зерно, масло, вино и раздать беднякам! Золото! Фесал Филаид спрятал золото в храме Афины! Место отмечено черным камнем. Забрать. В казну. Раздать судьям! Покарать Филаидов за преступления против города! За заговор с врагами. Предательство! За дружбу с персами и спартанцами.       Сильнее других боятся обмана торговцы и ростовщики. Больше других переживают за свое богатство богачи. В Расписной стое и портиках храмов деловой люд Афин просчитывал риски:       — Никий привел из Лаврентина двести государственных рабов, чтобы поддерживать в городе порядок, а значит, добыча серебра остановилась. Если Клеон не возьмет спартанцев на Сфактерии в ближайшие пять дней, придется посылать афинским гребцам и наемникам судно с продовольствием. Кто будет за это платить? Неужели снова соберут экстренный налог эйсфору? Или назначат оплачивать военный поход Клеона какого-то богача, как назначают хорегов на праздник? Более неудачного времени для дополнительных трат, как перед великими Дионисиями, не найти. Вино и овцы для жертвоприношений уже сто́ят в два раза дороже.       Мир со Спартой сорвался. Афиняне шарахались из крайности в крайность, как и четыре года назад, когда Аристофан приплыл с Родоса и застал город истощенным чумой и ослабленным спартанскими набегами. Тогда Аристофан тоже был расстроен, напуган, мучился кошмарами, страдал от потери друга и никому не доверял. Тогда он жил мечтами прокричать со сцены правду и заставить Афины к себе прислушаться. Тогда он жаждал славы поэта. Теперь он был поэтом.       Он всегда боялся Афин, но без Афин никогда не создал бы ничего достойного. Он ненавидел Афины и был обязан им вдохновением и личным успехом. Так может, его страх перед Афинами вовсе не страх, а благоговение и поклонение? Раболепие ничтожного создания перед во всем превосходящей его силой? Богиня Афина, потрясающая копьем над Акрополем, стала его музой. В миг, когда Аристофан покинет Афины, он потеряет свой дар и себя.       Не оплакав толком Эллея, Аристофан вышел на улицу. Толкался на агоре со стариками около котлов с ячменной кашей, слушал сплетни и ссоры, вздрагивал от криков и призывов к мести.       — Не было никакого отравленного вина. Клеон придумал покушение, чтобы очернить аристократов! Лишить их уважения и доверия народа.       В спокойные времена на агоре нередко случались несчастные случаи и гибли люди. Старики падали замертво от солнечного удара. Пьяницы разбивали головы о камни. Хозяева насмерть засекали невольников.       Когда в полдень в фонтане нашли скифа с перерезанным горлом, а нищие афиняне перевернули прилавки метеков, Аристофан взобрался на бочку с рыбой:       — Дело поэта — город доброму учить! И давать совет разумный!       В памяти всплыл пирейский погром, разбитое лицо Аспасии, плюющийся слюной Гермипп. Аристофан снова ощутил на руках кровь упавшей с крыши танцовщицы. Филонид был прав: когда в Афинах беспорядки, чернь всегда ополчается против метеков.       — Уравнять должны вы граждан, снять с души тревожный страх!       Ремесленники зааплодировали и засвистели.       — Вы раздаете афинское гражданство чужакам и рабам, однажды ходившим с вами в битву! Нет, я не осуждаю! Я удивляюсь, почему вы так несправедливы и жестоки к метекам, к тем, кто с вами рядом воевал не раз, не два, чьи отцы за город бились, кто вам кровная родня.       Продавец рыбы наградил Аристофана сушеной камбалой.       — Злопамятство оставьте, по природе вы мудры. Всех, кто близок нам, кто в битву вместе с нами выйти рад, с них бесчестье снимем, званием граждан наградим.       В двадцати шагах от Аристофана венок за призывы отказаться от мести и ненависти торговец цветами надел на Диогора.       Сократ взошел на холм Ареса. Сегодня его потрепанный плащ был особенно грязным, будто, пока Сократ добирался пешком до Афин из своего дома в Алопеке, его раз двадцать валили на землю.       — Эй, Симон, вижу, сегодня ты пораньше закрыл свою лавку? — окликнул Сократ здоровяка с волосатыми ушами.       — А как же иначе, Сократ. Ведь покупателей сегодня больше интересуют споры, чем сандалии.       — И о чем спорят на агоре? Не о справедливости ли?       — О справедливости, Сократ.       — Оно и понятно. Что может быть важнее справедливости, ведь процветают только те города, жители которых живут справедливо.       Торговцы овощами потеряли интерес к прорицателю и повернулись к Сократу.       — Эй, Тимон, как идут дела в твоих конюшнях?       — Хорошо, Сократ, — увешенный серебром пиреец показал кривые зубы.       — Наверное, дела у тебя идут хорошо, потому что и кони у тебя хорошие?       — Самые лучшие! — Кривые Зубы обнял подошедших друзей.       — А скажи мне, если вредить коням, они становятся от этого лучше или хуже?       — Хуже! — приятели Тимона по очереди приложились к меху с вином.       — Хуже в каком смысле? Наверное, кони, с которыми плохо обращаются, теряют в скорости, выносливости и портятся характером? Становятся хуже во всем том, что мы считаем главными достоинствами коней?       — Именно так!       Между плащами и локтями людей у холма Ареса замелькали беспризорные мальчишки.       — А если вредить собакам, то они становятся от этого хуже или лучше?       — Хуже!       — Я знаю Сократа, мы вместе воевали. В прошлом году Сократ заступился за меня перед смотрителем рынка. И мне помог советом, когда спартанцы сожгли мои поля. — Крестьяне, ремесленники, батраки рядом с Аристофаном кивали и переглядывались.       — В смысле: достоинства собак?       — Да. Битые и голодные собаки становятся слабее и злее! — крикнул кривозубый Тимон. Приятель хлопнул его по плечу, хваля за удачную шутку.       — Так значит, если и человеку навредить, мы сделаем его хуже? — Сократ оглядел толпу и встретился взглядом с Аристофаном.       — Да! — нестройно, но охотно и уверенно заголосил народ.       Аристофан видел подобное взаимодействие на сотнях праздников. Использовал стратегию вопрос-ответ в своих агонах. Сегодня на агоре башмачники и горшечники превратились в хор, Сократ стал их корифеем.       — Хуже в чем? — Сократ переступил с ноги на ногу. — Не в его ли главных добродетелях и достоинствах?       — Именно в них! — Все больше зрителей и вскинутых над головами рук.       — А слышали ли вы когда-нибудь поговорку: легко быть милосердным и справедливым, когда ты счастлив и богат? Трудно сохранить добродетели бедняку? — Сократ увлечен и вдохновлен, не замечает, что его плащ сполз и обнажил мускулистую грудь. Он снова забыл надеть под гиматий хитон.       — Кто ж ее не слышал?!       Все больше улыбок и кивков. Аристофану вспомнились одновременно и Элевсинские мистерии, и Пникс. «Кто здесь собрался? Благочестивых сонм?» — вопрошают каждый год жрецы перед храмом Деметры. «Клянемся богами олимпийскими, дельфийскими и делосскими соблюдать законы и традиции», — призывают каждые десять дней жрецы на Пниксе. В обоих случаях народ неизменно отзывался громким ревом.       — А справедливость не есть ли одно из главных достоинств человека? — Сократ одержим музами. Воинственной Афиной или мифическим Мусеем, похороненным на Акрополе.       — Несомненно!       Боги придумали праздники, чтобы сближать людей. Народ поймал ритм, народ доволен собой.       — А бывает ли так, что музыкант делает людей немузыкальными? — Сократ вил из вопросов веревку. Новый довод, новый узел. Эта невидимая веревка удерживала людей лучше, чем ограды священных участков. — А может быть, вам случалось видеть, чтобы учитель гимнастики, заставляя учеников упражняться, делал их слабее? Или чтобы наездники посредством езды отучили кого-то ездить?       — Так не бывает! — слушатели мотают головами, кривятся, сплевывают.       — Тогда как справедливые и хорошие люди могут с помощью своих добродетелей сделать кого-то плохим? Негодным?       — Нет! Невозможно! — крестьяне соглашаются с жителями города.       — Чтобы охладить амфору с вином, мы ставим ее в погреб, а не на солнце? — Сократ меняет интонации. То он резко кричит, как командир военного отряда, то растягивает слова, как рапсод.       — Точно! — Афиняне и приезжие толкаются плечами и перебивают друг друга.       — И для того, чтобы просушить муку, мы кладем ее в сухое место?       — Несомненно! — каждый муж из разношерстной толпы на агоре знает ответ, имеет мнение и хочет высказаться.       — Не потому ли мы так делаем, что холод и тень охлаждают, а солнце и сухость сушат?       — Точно так! — с каждым криком люди проникаются чувством собственной важности.       — Можно ли сказать, что свойство холода — охлаждать? — Сократ протягивает руку к прорицателям, будто просит у них совета.       — Я бы побил любого, кто будет с этим спорить! — раздается одновременно с разных концов площади.       — Тогда выходит, что и вредить — свойство плохого человека, а не хорошего?       — Выходит так! — торговцы восхищены собственной сообразительностью.       — Между тем, справедливый человек — это хороший человек?       — Конечно! — бродяги чувствуют себя мудрецами.       — Значит, не дело справедливого человека вредить — ни другу, ни кому-то другому.       — По-моему, ты прав, — вырывается из сотни глоток.       — И что же у нас тогда получается? — Сократ упирает кулаки в бока. — Справедливый человек не станет никому вредить и мстить?       — Нет! Не станет! Ни за что!       Аристофан дрожал от волнения, с трудом сглатывал и счастливо улыбался. Вчера Сократ манипулировал его чувствами, и Аристофан ненавидел его всей душой. Сегодня Сократ манипулировал толпой, и Аристофан восхищался им от всего сердца. Аристофан снова почувствовал себя тринадцатилетним мальчишкой. Снова оказался в родосском театре. Снова смотрел трагедию Эврипида, завидовал афинскому поэту и мечтал стать таким, как он. «Не от меня, но от себя ты это слышала», — рассмеялась героиня Эврипида со сцены и подтолкнула Аристофана к откровению. Открыла ему величайшую тайну, посвятила в мистерию и перевернула его жизнь. Если хочешь в чем-то убедить человека — удиви его, заставь его смеяться и плакать, любой ценой сделай так, чтобы человек поверил, что сам пришел к нужному тебе выводу. Ничему люди не верят так, как собственным словам.       Из Сократа получился бы отличный поэт. Он умел увлечь слушателей и любил говорить с разными людьми. Из Сократа получился бы отличный политик. Ему нравилось быть в центре внимания. Сократ любил состязания, был страстен и амбициозен. Но он отказался от славы поэта и политика. Выбрал путь опасный и неизведанный.       В пятидесяти шагах от холма Ареса Эвполид и Амипсий пели о счастье пиров, венков и выпивки.       Покупатель с татуировкой самосской лодки на лбу забрался на прилавок горшечника, бросал тарелки и кувшины в прохожих. Кратин и Конн скрутили буяну руки и, отвешивая ему щелбаны и пинки, запугивали народ гражданской смутой. У Расписной стои бродячий рапсод голосил о прощении. Обвешанный золотом прорицатель Диопиф призывал к милосердию. Государственные рабы-скифы сбились с ног, разнимая дерущихся. На ступени пританея взбежал Горгий, спел гимн народному согласию, снискал аплодисменты и венки. В свете факелов на вечерней агоре появились и нашли своих слушателей Критий и Ферамен.       В полночь Никий порадовал крикунов и драчунов общими жертвоприношениями. На рассвете агора напоминала площадь после праздника. Повсюду валялся мусор, чесались пьяные и скулили побитые.       В переулках находили мертвецов с вырезанными языками и выколотыми глазами. Сплетники объясняли, что так карают доносчиков. Город полнился слухами. Мелкие стычки продолжались еще три дня. Афиняне были разочарованы и ждали перемен.       А потом из Пирея принесли новости. Клеон и Демосфен разбили и пленили спартанцев на Сфактерии и везут их в Афины.       К вечеру в гавани встали на якорь афинские корабли-победители. Уставшие гребцы ссыпа́лись на берег, угощались вином, хвастались подвигами. Осыпанные цветами, обласканные похвалами Клеон, Демосфен, афинские триерархи и кормчие отправились праздновать победу в распутные дома и кабаки Пирея. Пленных спартанцев на ночь глядя на сушу сводить не стали, опасаясь вспыльчивости афинян.       В Пирее Аристофан встретил своих актеров и хоревтов. Вместе с Мелетом, его родней и сотней афинян толкался на каменной косе и рассматривал в темноте сгорбленные тени связанных пленников на палубах пришедших со Сфактерии триер.       Радость победы и вино вскружили головы афинянам и внушили уверенность, что, устроив на Пилосе военную базу, они легко подчинят себе весь Пелопоннес. Объединятся со спартанскими илотами, сожгут спартанские деревни, загонят хвастливых воинов в ущелья и овраги. Оставят без воды, еды. Перебьют и превратят в рабов.       Сошедшие с кораблей гребцы и гоплиты за бесплатную еду поведали, как подожгли на Сфактерии лес. От дыма не было видно не только материка, но и моря. Пепел падал с неба, как снег зимой. За бесплатную выпивку пельтасты порадовали любопытных рассказами о том, как забрасывали стрелами спартанские укрепления. В каждом кабаке Пирея звучали имена воинов, награжденных на Сфактерии венками за доблесть, и сколии в честь храбрецов. Воины мерились заслугами, сравнивали триерархов и лохагов. Одни приписывали Клеону хитрость Фемистокла. Другие обвиняли его в том, что он присвоил себе заслуги и идеи Демосфена.       Алкивиада из этой гонки победителей исключили. Он был еще слишком молод, чтобы возглавить отряд и состязаться со стратегами за венок завоевателя Пилоса. Для участников похода на Сфактерию он был лучшим другом. Явился, когда осада зависла. Привез вино и шлюх. Устроил праздник. Помогал строить укрепления, ходил в разведку, вместе с легковооруженными пельтастами считал стрелы и дразнил спартанцев. Он был везде. Запомнился каждому. Шутками и готовностью помочь.       После прибытия Алкивиад на берег не спустился, ночь провел на корабле. Днем сопровождал колонну пленных верхом. То ли Сократ, то ли Критий прислали ему чистую одежду и позаботились, чтобы конь под ним был красивым и сильным.       Лишь у Пирейских ворот Аристофану удалось пробиться к Алкивиаду через толпу. Коснуться его и его лошади.       — Радуйся, мое прекрасное видение! — Алкивиад улыбнулся ему и потрепал по волосам. Точно так же он улыбался и трепал по волосам любого, кто тянул к нему руки по дороге в Афины. Десятки, дюжины, сотни афинян и иностранцев желали поприветствовать его, поговорить с ним, вспомнить немейские победы, о чем-то попросить.       Тот, кто принес Алкивиаду одежду, перебинтовал его щиколотку и закрепил ее деревяшками. Он повредил ногу и не сходил ночью с корабля, чтобы не хромать перед народом, догадался Аристофан. Подумав о том, к кому Алкивиад послал гонца с просьбой о помощи, Аристофан ощутил укол ревности. Но солнце, шум, выпитое вино, дни, проведенные среди галдящих людей, сделали все его эмоции поверхностными и мимолетными.       Пленников вели от Пирея коридором Длинных стен через Афины целый день, выгнали с кораблей с первыми лучами солнца, вытолкали на середину Пникса незадолго до заката.       Полностью обнаженные. Перепачканные кровью и пылью, со связанными за спиною руками, гордо поднятыми головами. Спартанцы были прекрасны, как только может быть прекрасна быстро ускользающая молодость, униженный, но не сломленный воин.       На агоре говорили, что в спартанском войске юношей всегда ставят в первые ряды. Их с детства тренируют исполнять приказы, дрессируют, как охотничьих собак.       Среди пленных была лишь горсть бородачей. Остальные — юноши с редкой щетиной, на пороге своего двадцатилетия.       Глядя на них, Аристофан содрогнулся от мысли об ожидающем его этим летом смотре эфебов. Ему ведь тоже предстоит пройти обнаженным перед толпой. Перед той самой афинской толпой, которая сейчас смеется, плюется и бросает камни в спартанцев.       Спартанцы — не афиняне. Их тела высушены постоянными тренировками и воздержанием. Спины исполосованы плетями. Спартанские мальчишки не видели еды кроме черной похлебки. Не знали, что такое купаться в теплой воде. Никогда не прикасались к шелку. Не пробовали сладостей. Не надевали украшений на праздники. Не разбирались в вине. Единственной музыкой, к которой они привыкли, был вой флейт, трубящих атаку.       — Трусы! Лжецы! Вы сдались живыми! Где ваши командиры? Мертвы? Что же вы не сдохли вместе с ними? Где это видано, чтобы спартанцы бросали мечи?       — Стрела из тростника не отличит смелого от труса, — в заносчивости и гордости спартанские мальчишки мало отличались от афинских.       После жертвоприношений на Пниксе пританы объявили о награждении. Венки и почетные места в театре и на Собраниях, обеды в Пританее достались победоносным стратегам: Клеону и Демосфену. Венки за смелость — воинам, которые поджигали лес и снимали стрелами спартанских дозорных.       Каким бы ни было участие Алкивиада в переговорах и захвате пленных, на Пниксе он не удостоился венка и почестей. Но под конец чествования победителей был награжден доверием афинян и принял на себя обязанность содержать пленных.       Когда процессия въехала в ворота дома Алкивиада, Аристофан наконец-то получил возможность с ним поговорить.       — Двести человек, — фыркнул Аристофан. — Ты разоришься их кормить. Отправь спартанцев работать на рудники или пристрой на мельницы, как преступников.       — Отличная идея, мой гениальный поэт. Только нет у меня ни рудников, ни мельниц, а к своим лошадям я этих воинственных засранцев ни за что не подпущу.       Связанные спартанцы заняли сад. Рабы Алкивиада обращались с ними, как с купленными на аукционе лошадьми. Согнали в веревочный загон, омыли, осмотрели раны, причесали. Поставили перед пленными корыта с кашей и водой. Спартанцы по очереди полоскали горло и набивали рот, пользуясь привязанными к посудинам чашками. Бурчание пустых животов, сморкание и кашель заглушили пение птиц в саду Алкивиада. От спартанцев несло кровью, потом и дерьмом.       — Вели спрятать в доме ножи, — вздохнул Аристофан.       — Уже. — Алкивиад скатился с лошади и закинул руку на плечо Аристофана. Притворился слабым, нуждающимся в помощи. Прыгал на одной ноге, морщил нос и охал.       — Желает ли мой господин, чтобы я его выкупал? Сбрил щетину? Вывел волосы на теле свечкой? Расчесал и укоротил гриву? Остриг ногти? На руках, на ногах? Смазал маслом? Сделал массаж? Мой победитель. Хитрейший из эллинов, — Аристофан то представлял себя рапсодом, то цирюльником, то конюхом, обхаживающим жеребца. Лапал Алкивиада и пьянел от его дыхания больше, чем от вина.       — Ты нужен мне не для этого. — Алкивиад обнял его за шею, придавил предплечьем кадык и утащил в дом.       В походе он мылся соленой водой. Слизывая соль с его шеи и подбородка, Аристофан чувствовал себя исследователем, гадателем, провидцем. Только, чтобы заглянуть в чужие мысли, прошлое и будущее, ему не нужно было всматриваться во внутренности животных и полет птиц. Достаточно было прикосновений, поцелуев, укусов, царапин, шлепков, щекотки, почти борцовских захватов и сводящего с ума трения плоти о плоть.       До рассвета вместо воплей петухов их разбудила возня во дворе. Почесывания, кряхтение и сплевывания двух сотен пленных. После обильных винных возлияний и дней, проведенных в шумной толпе, Аристофан страдал от болей в голове и животе. Над кроватью навис плотный полумрак, вокруг белели скомканные простыни. Длинное прекрасное тело Алкивиада казалось темным, как у египтянина. Распухшая щиколотка отливала синевой. Алкивиад поймал лицо Аристофана в ладони, отвлек от созерцания и мрачных мыслей и заставил посмотреть себе в глаза.       — Позволь мне оплатить твою постановку на Дионисии.       Он знал о смерти Эллея. Знал до своего отъезда на Сфактерию. Это он приказал Сократу, Аспасии, Периклу и остальным скрыть от Аристофана городские новости? Не хотел расстраивать? Пугать? Злить? Это ложь, что человеческие жертвоприношения совершают только варвары.       Эллей Филаид, сын великого полководца Кимона, нелюбимый родней, посмешище города, оклеветан и принесен в жертву победе афинян на Сфактерии. Его смерть примирила между собой аристократов и демократов, благодаря ей афиняне празднуют победу, а не режут и избивают друг друга. Лисандр сделал все, чтобы углубить раздор между аристократами и пирейскими демократами. Ненависть, взаимные обвинения и желание мести. Решение сделать козлом отпущения самого слабого, наименее влиятельного из аристократов, человека не от мира сего, но тем не менее высокого происхождения, устроило и старую, и новую знать.       — На репетиции… в его доме… ты сказал, что он играл на кифаре во время Великих Панафиней… Ты сказал, что он напоминал Орфея… Его игра действительно была так прекрасна? Я никогда не слышал… не догадался попросить его сыграть… не успел…       — Он был намного прекраснее Орфея.       Алкивиад погладил большими пальцами виски Аристофана, и Аристофан расплакался.

***

      Перед Дионисиями город заполнили иностранцы. С Эвбеи приехал дядя Аристофана Теллид. Загорелый, остриженный по последней моде, завернутый в дорогой плащ, он прикрывал лысину сардской красной шапочкой. Дядя пригласил Аристофана выпить и перекусить на агоре. На краю площади, за государственным архивом. Посетителям этого заведения открывался прекрасный вид на пеструю и шумную агору и задницу статуи богини мира Ириды. Не менее прекрасное ягодицами, чем лицом, создание прославленного Фидия. Однажды Фидия тоже принесли на алтарь богини Афины-воительницы.       Не иначе как желая пустить Аристофану пыль в глаза, его дядя заказал фазанов, голубей, медовые лепешки и рассыпчатые ионийские сладости.       Теллид говорил о доходах с продажи льна. О покупке кораблей, о плавании в Абидос, Милет и Самос. О чудесах ионийских рынков и распутных домов. Аристофан разглядывал его лысину и ощупывал свой лоб. Все мужчины в их семье рано лысели. Не поредела ли его шевелюра за последний год? Не поднялась ли линия волос?       Дядя улыбался и хвастался тем, как удачно женил своих сыновей. Он был братом-близнецом отца Аристофана. Братья всегда отличались друг от друга привычками, образом действий и мыслей, жестами, мимикой, манерой вести разговор. Но сегодня Аристофан смотрел на дядю и не мог избавиться от леденящего внутренности ощущения, что перед ним сидит его отец. Вернувшийся из Аида, воскрешенный неведомой песней неведомого Орфея.       — Да что же я все о себе и о себе, — эвбейский родственник хлопнул себя ладонью по лбу. — Я ведь привез подарки. Пойдем на мой корабль. Я покажу тебе трон, как у персидского сатрапа, и ложе из тикового дерева. А еще шелка, льняные одежды и простыни. Ты должен потрогать их. Хочу, чтобы ты увидел, в какую красоту и роскошь превратили ремесленники Абидоса выращенный моими руками лен. Этими руками я вынимал камни из земли перед посадкой, укутывал зимой корни шерстью, вымачивал зерна, обрезал ветки и отгонял насекомых…       Руки Теллида тоже были один в один руками отца Аристофана.       — Ты слышал, что спартанский эфор привел изгнанных Периклом эвбейцев и вместе с ними строит поселение недалеко от Эвбеи? Проклятые спартанцы. От них одни разрушения. Сожгли аттические виноградники и поля, теперь подбираются к самым плодородным афинским владениям. — Дядя ухватил Аристофана за запястье, похлопал по щеке. — Но не будем о грустном. Идем, идем. Мне не терпится показать тебе подарки. Зная, что ты поэт, я заказал специально для тебя семиструнную кифару у лучшего мастера Милета.       — Ты знаешь, что я сплю с Алкивиадом? — Аристофан говорил тихо.       За соседним столом праздновали заключение торговой сделки одноглазый смуглый иониец и светловолосый афинянин. Хозяин трактира ругался с музыкантами. Скоро сядет солнце, а троица юнцов с флейтами, приглашенная услаждать слух посетителей в свете факелов, кажется, запросила слишком большую цену. Хозяин таверны поносил музыкантов, напоминая наглецам, что недавно они ходили в дырявых хламидах и голодали.       — Я знаю, что Алкивиад — твой хорег. Все эллины знают, какого успеха вы добились вместе на прошлых Ленеях. Я с нетерпением жду вашего выступления на этих Дионисиях.       Аристофан усмехнулся. Похожей лестью он кормил Каллистрата, перед тем как обратиться к нему с просьбой.       — Что тебе нужно?       — Милый Аристофан, мой великолепный, прославленный племянник, я всегда знал, что ты многого добьешься в жизни и прославишь свое имя. Помнишь, когда тебе было два года — иные дети в этом возрасте и говорить не умеют, а ты, когда отец поймал тебя за разорением курятника, затеял спор, вспомнил Одиссея и Паломеда?       Неужели это правда или дядя подцепил басню-сюжет у бродячего рапсода?       — Ты хочешь, чтобы я рассказал Алкивиаду о городе, который строят изгнанники и спартанцы? Хочешь, чтобы я попросил его посодействовать усилению афинского гарнизона на Эвбее? Поэтому ты привез подарки?       — Я привез подарки, потому что ты мой единственный племянник, — дядя всплеснул руками.       — Полезный племянник.       — Для того и существуют родственники и друзья, чтобы человек, оказавшись в беде и опасности, мог обратиться к ним за помощью.       — Я хочу надел земли. Никакого льна. Поле, годное для посева ячменя.       Надо же, в детстве Аристофан всегда витал в облаках, ему больше нравилось читать и писать, чем слушать однообразные разговоры отца о посевах. Но оказалось, он ничего не забыл из его наставлений. Или он повторял сейчас наставления из «Трудов и дней» Гесиода?       — Ты пришлешь управляющего? — удивился Теллид. — А пока ты не нанял управляющего, ты хочешь, чтобы я выращивал и продавал для тебя зерно? Это немало.       — Театр дорого стоит. Я не могу вечно рассчитывать на благосклонность и деньги Алкивиада, — Аристофан вздохнул. То, что мучило и пугало его долгое время, оказалось удивительно просто признать вслух. Он всего лишь временное увлечение набирающего силу блистательного политика, победителя Немейских игр. — Считай эти траты и услуги — твоя жертва для защиты Эвбеи от спартанцев.       — Ты просишь многого. Но кем бы я был, если бы отказал в услуге единственному сыну единственного брата. Я рад, что ты вырос в предусмотрительного и умного человека.       Привезенные из Ионии ложа и троны и правда были прекрасными. Тяжелыми, блестящими от лака и инкрустаций. Теллид был недоволен, когда Аристофан велел ему оплатить доставку подарков из Пирея в Афины, и наотрез отказался использовать для этого рабов из дома Алкивиада. Теллид увидел хорошее предзнаменование в том, что ворота дома Алкивиада распахнулись перед его гружеными телегами. Во двор Аристофан родственника не пригласил, лишь разрешил издали взглянуть на пленников.       После возвращения победителей со Сфактерии прошло пять дней. Треть спартанцев Алкивиад поручил заботам друзей. Тем, что остались, развязали руки, нашли циновки, выдали простые шерстяные хитоны.       Телеги скрипели, а запряженные в них ослы облегчили кишечник на белом песке двора Алкивиада, пока наемные рабочие выгружали роскошную мебель. Два афинянина, два темнокожих выходца из Африки, болтающие на каркающем наречии. Аристофану понравилось приказывать грузчикам; когда они ушли, он прицепился к спартанцам. Кричал, насмехался, обзывал трусами и тупицами, принес кнут из конюшни и стал взбивать им песок, требуя, чтобы приученные спать на земле, довольствоваться малым спартанцы опробовали роскошные ложа и троны. Сидели на них и пердели, в носу и ушах ковыряли, быть может, тогда они станут похожи на нормальных людей, а не голодных хищников. Аристофан должен был ненавидеть их. Спартанцы сожгли его дом и убили его отца. Жаль, Аристофан не умел обращаться с кнутом так искусно, как погонщик скота, сыгравший на празднике в Пропилеях роль разгневанного изменой Афродиты Гефеста. Хотел щелкнуть кнутом перед ногами спартанцев, опутал щиколотку мальчишки со шрамом на щеке. Уставился на его покрасневшее шелушащееся лицо, некстати подивился его тонкой белой коже и утратил интерес к забаве с кнутом.

***

      Аристофану снилось, что он заперт в погребе Гиппоника. В городе начались беспорядки. Возмущенная чернь жаждала мести и денег, разрушила и сожгла дом Гиппоника. Аристофан в своей темнице слышал грохот и задыхался от дыма. Когда на голову ему посыпалась земля, он забился в угол и сжался, надеясь укрыться от обломков обваливающегося потолка. Но это его не спасло. Первый удар пришелся в бок, второй в бедро, потом неподъемная тяжесть раздавила грудную клетку.       Аристофан с криком сел на кровати. Хватал ртом воздух и тер ушибленную грудину. Рядом с ним ворочалось чудовище. Воняющая потом, пышущая яростью, шипящая и хрипящая Ламия. Чудовище с четырьмя руками и ногами прокатилось по полу, врезалось в стену и изогнуло спину.       — Угомонись! — зарычал Алкивиад, оседлав спартанца.       Бледный мальчишка плевался кровью, кусался и брыкался. Алкивиад приложил его лицом о пол три раза, прежде чем он наконец затих и обмяк.       — Аристофан, ты в порядке? — Алкивиад вдавил колено спартанцу в шею.       Спартанец пробрался в дом и напал на них? Алкивиад говорил, что приказал спрятать ножи, Аристофан шарил взглядом по полу в поисках меди. Спартанец напал голыми руками? Хотел задушить? Проломить головы спящим? — Алкивиаду, Аристофан сглотнул, спартанец напал на Алкивиада. К счастью, сон Алкивиада оказался чутким, или он и вовсе не спал, услышал, учуял, успел отвратить удар. Они сцепились на кровати, перекатились через Аристофана и свалились на пол. Аристофану достались толчки и короткое давление на грудь.       — Аристофан? — снова окликнул его Алкивиад.       — Я цел.       Спартанец на земле заворочался. Алкивиад вжал пальцы ему в шею и надавил, будто хотел расплющить его голову о пол. На грохот прибежал раб-скиф.       — Разбуди всех и зажги факелы, — приказал Алкивиад.       Стаскивая спартанца по лестнице и выводя из дома, Алкивиад бил его головой о стены. Кровь залила лицо спартанца, стало невозможно разглядеть шрам на щеке, шелушащиеся нос и лоб. А может, Аристофан спросонья ошибся и это вовсе не тот спартанец, о ноги которого он сегодня запутал свой кнут?       Во дворе причитали, шептались и проклинали спартанцев поднятые с постелей рабы. Пленные юнцы вскочили на ноги и вытянулись по струнке смирно, ни дать ни взять эфебы, охраняющие Акрополь и пританей.       Алкивиад толкнул спартанца к столбу, скифы ловко закрепили его руки над головой. Раньше Аристофан не видел, чтобы кого-то пороли в доме Алкивиада. Его отец в деревне и то чаще наказывал своих рабов. Правда, никогда не связывал и никогда не заходил дальше подзатыльников. Алкивиад разорвал хитон спартанца. По широкой спине с четко очерченными мускулами вились и бугрились шрамы от старых порок. В Афинах и в любом другом городе Эллады такие посеченные спины были только у закоренелых преступников. От стариков на Родосе, которые вместе со спартанцами сражались с персами, Аристофан слышал о жестоких спартанских наказаниях. Говорили, спартанский стратег Павсаний собственноручно засек до смерти своего триерарха. Раньше Аристофан не верил этим слухам. Теперь, видя, как спартанские юноши смотрят на связанного, истекающего кровью товарища с холодным презрением, как на неудачника, Аристофан понял, что в Спарте телесные публичные наказания — такая же часть воспитания юношей, как в Афинах песни рапсодов о войне.       Алкивиад схватил спартанца за волосы, оттянул его голову назад, заглянул в лицо.       — Ты живешь в моем доме, ешь за мой счет и должен проявлять благодарность.       — Будь ты проклят! Ты убил моего отца, — просипел мальчишка.       — Я и тебя могу убить в любой миг.       — Лучше смерть, чем рабство!       Алкивиад потянул за волосы сильнее, заставил спартанца болезненно скривиться и распахнуть рот.       — Именно поэтому я не стану тебя убивать. Но научу тебя быть рабом. Благодарным, послушным, готовым всегда угодить хозяину и его гостям.       Спартанец хрипел и дрожал, дергал путы и скреб ногами по песку. Он полностью повис на руках, когда Алкивиад отпустил его и кивнул скифу.       Во время порки Аристофан переступал с ноги на ногу и чесался. Алкивиад, стараясь не перегружать вывернутую щиколотку, балансировал на одной ноге и, сложив руки на груди, разглядывал спартанцев. Вздернутые гордо подбородки. Плотно стиснуты губы. Раздувающиеся ноздри. Ровное дыхание.       Двадцать ударов? Тридцать? Аристофану казалось, порка длилась всю ночь. Спартанец у столба уткнулся разбитым лицом в плечо, закусил кожу и не издал ни звука. Даже перешептывания рабов постепенно стихли. Стал слышен только свист кнута и тихая далекая мелодия флейты в одном из соседних домов. Алкивиад велел прекратить избиение, когда спартанский мальчишка потерял сознание.       Повернувшись к столбу спиной, Алкивиад, хромая, двинулся к спартанцам. Заглядывал в глаза, замирал напротив и за спинами. Проверял, оценивал, изучал. Он криво усмехнулся, будто ему понравилось, как мальчишки бодрятся, изо всех сил притворяясь равнодушными истуканами.       — На родине вас считают предателями. Эфоры и герусия лишили вас спартанского гражданства. Ваше имущество конфисковано, ваши семьи отказались от вас.       Аристофану показалось или лица пленных юношей ненадолго исказил ужас? Или их всего лишь накрыла тень ночной птицы?       — Я обещаю, что, когда я стану стратегом, я верну вас на родину. Сделаю так, что ваши эфоры, цари и герусиасты восстановят вас в правах и примут вас в ряды воинов.       Аристофану показалось или двое из пятидесяти истуканов шире распахнули глаза? Возвращение изгнанников в Спарте случались реже, чем в любом полисе Эллады.       Алкивиад велел оставить спартанского бунтаря у столба на три дня. Запретил кормить, приказал поить, чтобы не сдох. Потом он обернулся к Аристофану. Наверное, Аристофан слишком долго пытался понять, что выражает его взгляд. Алкивиад вздохнул. Ему достаточно было коротко взглянуть на раба-скифа, и тот мгновенно оказался рядом, подставил плечо и позволил опереться. Сойдя с корабля, Алкивиад ступал на пятку, после драки он прыгал на одной ноге. Аристофан мысленно обругал себя за тупость. Алкивиад просил у него помощи, а он был… Что? Слишком огорошен происходящим? Слишком занят своими переживаниями? Слишком равнодушен? Он догнал Алкивиада и скифа около лестницы. Здесь спартанцы не могли их видеть. Аристофан оттеснил скифа, обнял Алкивиада за грудь, принял на себя вес его тела и затащил его наверх. Они оба вспотели и хрипели от внезапно навалившейся на них усталости. Сгрузив Алкивиада на постель, Аристофан смешал для него вино и заметил синяки на его шее. Спартанец хотел его задушить? Гораздо проще и надежнее было ударить в висок чем-то тяжелым. Мальчишка оказался слишком самоуверен? Хотел заглянуть в глаза своей жертве перед смертью?       — Кто этот мальчик?       — Сын Мармонида, Халкидей.       Старый спесивый старик, который скорее перебьет своих воинов, чем позволит им сдаться, оценил спартанского полководца Фрасибул. Мармонид, мой ксен, сказал Гиппоник, он потерял своих законных сыновей и вынужден был признать своего бастарда Халкидея.       — Что ты делал на Сфактерии?       — Я знал имя Халкидея и историю его происхождения, этого оказалось достаточно, чтобы подозрительный отчаявшийся Мармонид поверил, что сын его предал. Называя по имени Халкидея и спартанцев, которые выступали в последние годы на всенародных играх, я убедил спартанских стратегов, что их подчиненные сговорились с афинянами. — Алкивиад внимательно смотрел на Аристофана. Изучал и оценивал, как спартанцев?       — Я люблю тебя, — пролепетал Аристофан и поцеловал его в губы.       Он говорил правду. Любил всей душой, но все равно чувствовал себя бесконечно одиноким.

***

      В ночь перед Великими Дионисиями на агоре и в кабаках только и говорили, что о форосе. Кто из знати союзных городов приехал в Афины и сколько денег привез в афинскую казну. По тысяче талантов от Самоса, Милета и Абидоса. Четыре тысячи от мятежной Митилены. Плюс тысяча с Эвбеи, Потидеи, Олинфа, Амфиполя и Фасоса.       Устроители праздника отдали Эврипиду первый день. Из выступающих на этих Дионисиях афинских поэтов он пользовался наибольшей славой у иноземцев. За Эврипидом шли два трагика и комик. Молодой, талантливый, неопытный, отхвативший себе в покровители богача и развратника Алкивиада. Аристофан знал, что о нем говорят в городе. Слышал, как его обсуждают в тавернах, кузницах, около домов врачей и на рынках. Молодой, хитрый и беспринципный, добившийся венка победителя на Ленеях, любящий скандалы, от него можно ожидать равно как ошеломительного успеха, так и позорного провала.       Накануне праздника Аристофан и Алкивиад сбились с ног и почти не спали, собирая и отлаживая декорации, осматривая закупленные Эллеем костюмы и восполняя недостающее вещами из дома Алкивиада и Каллистрата. Ночи проводили в мастерских, как подмастерья исполняли приказы театральных бутафоров — принеси воды, подай краски, держи светильник ближе, размешай гипс — и наблюдали, как рождаются маски — стержень и основа любого праздника. Обоим перед праздником пришлось закрашивать черные круги под глазами белилами.       Вот только белилами не замаскируешь внутреннюю усталость. Аристофан плюхнулся в театре на лавку рядом с Алкивиадом и не испытал ни сожалений, ни волнений по поводу того, что его заметят, осудят, будут сплетничать.       На полотне в тридцать локтей длиной художники Эврипида нарисовали море, чаек, походные палатки эллинов и горы.       — Это Фракия, — зашептались сзади. — Видишь снежную вершину? А рядом с ней два пика, похожие на зубы?       На сцену вышел Эллей, и Аристофан выронил из рук кубок с вином.       — Покинув мир теней и сумрачные долы, где царствует Аид, пришел я, Полидор, сын дочери Кисея Гекубы.       Призрак Эврипида не был Эллем Филаидом, но Полидором, юным сыном спартанского царя Приама. Ради спасения младенца и сохранения семейного богатства, когда эллины осадили Трою, Приам отправил Полидора и груженный золотом корабль к своему другу и побратиму фракийскому царю. Прошло десять лет, из младенца мальчик превратился в подростка, Троя пала. Фракийский царь решил присвоить себе золото Приама и убил его сына.       У Полидора были узкие плечи и впалая грудь, как у Эллея. Бледная безбородая маска троянского царевича повторяла овал лица Эллея.       — …самый младший в большой царской семье…       Аристофан думал о младшем сыне Кимона Филаида и ненавидел Эврипида.       — Я на песке лежу, я на волнах качаюсь, отлив меня берет, прилив несет обратно, ни слез, ни похорон…       Полидор сделал шаг вперед и два назад. Сколько раз Аристофан видел, как Эллей пятится и наступает, когда волнуется. Не в силах вздохнуть, Аристофан возненавидел афинскую толпу с ее переменчивыми настроениями. Гневливую, пугливую, способную растоптать и возвысить любого.       — Я упросил богов, царящих под землею, могилу обрести, руки матери коснуться.       Исполнятся мечты моей недолгой жизни!       Аристофан презирал себя. Он ничего не сделал, чтобы восстановить доброе имя Эллея. Не написал эпитафии на его могилу, не принес жертв. Он даже не знает, где Эллей похоронен. Каждый раз, оплакивая Эллея, он оплакивал себя и обвинял других.       Подло убитый Полидор Эврипида не искал мести, но надеялся на успокоение и достойное погребение.       — Смотрите, это же Саи, дочь горшечника Менона! — закричали задние ряды.       По крикам, охам и причитаниям ремесленников Аристофан понял, что обреченной на смерть Поликсене Эврипид придал образ растоптанной семь дней назад на агоре девушки.       — Вот юноша! Смотри! Вся грудь моя открыта! Ее пронзишь? Пронзай! А если метишь выше, то вот и горло здесь, уже совсем готово!       В пьесе Эврипида Поликсену принесли в жертву на могиле Ахиллеса. Павшего героя, лучшего из эллинов. Образ человеческого жертвоприношения, болезненно и ярко воплощенный на сцене Эврипидом, настолько перекликался с мыслями Аристофана, что он почувствовал себя вывернутым наизнанку.       До победоносного возвращения афинян со Сфактерии Аристофан три дня провел на улицах Афин. Не видел всех творящихся в Афинах и Пирее бесчинств и преступлений, но слышал о многих. Эврипид же как будто собрал все сплетни и вывел их на сцену. Его герои просили пощады, пытались заключать сделки, обвиняли, плакали, взывали к справедливости. Нападали в темноте, убивали и калечили друг друга.       — Теперь я готов плюнуть в лицо тому, кто скажет, что Эврипид пишет свои трагедии медленно, — прошептал Аристофан.       Он понял, что плачет, только когда Алкивиад накинул ему на голову свой плащ. Заметив, что Аристофан погрузился во внутренние переживания, Алкивиад усомнился, что он захочет делиться с толпой своими страданиями. Аристофан отверг его защиту и вцепился в его хитон.       — Не страшно. Пусть все видят! Пусть все плачут!       Несколькими рядами выше разорвала на себе одежду торговка. Крестьянин с покрытыми бородавками руками размазал по лицу сопли. На праздник Диониса скрытое становится явным. Человек освобождается от страха за свою репутацию, от необходимости сохранять лицо. Снимает оковы со своей души и выпускает наружу бурлящие в ней страсти. Будь то похоть, ярость, отчаяние или безумие.       — Ты, бедная моя, мне прибыль слез удвоишь! Я снова зарыдаю, как я рыдал тогда у гибельной гробницы!       Аристофан услышал визг, плач, причитания, засмеялся сквозь слезы и вцепился крепче в Алкивиада.       — Прибыль слез! Ты понимаешь, что это значит? Эврипид предлагает очищение! Вся его пьеса — один большой обряд очищения. Он хочет, чтобы мы вместе оплакали тех, кого потеряли. Он хочет, чтобы мы рыдали, пока не дойдем до опустошения и не растратим все чувства.       Алкивиад погладил Аристофана по плечу.       — Никто среди людей не может быть свободным.       Тот — золоту холоп, а этот — пленник рока,       тому — родной народ, а этому — законы       мешают воплотить предначертанья сердца       Афиняне размазывали влагу по лицу, сверкали мокрыми глазами и горестно кривили рты.       На сцене старуха Гекуба сокрушалась о погибших детях, украденном богатстве и загубленной жизни. Афиняне дрожали и рассыпали угощения.       — Всё в мире суета. Везде одно лишь горе.       Афиняне пачкали плащи и хитоны вином и слюной.       — Достойный человек поддерживает правду и платит злом за зло, карая негодяев!       Афиняне сморкались и терли глаза.       — Он гений! — Аристофан ударил Алкивиада в грудь. — Ты слышишь, Киви? Никогда в жизни мне не достичь его искренности, не создать таких ярких и метких образов. Рядом с Эврипидом я всегда буду завистливым подмастерьем.       Миг назад Алкивиад гладил его спину, теперь сжал сзади шею, будто боялся, что Аристофан навернется с лавки от переизбытка чувств.       В каждой новой сцене Эврипида Аристофан узнавал события последних дней.       — О боги! Я пропал! Свет глаз моих померк!       Аристофан вспомнил Архелая с вырезанным языком и глазами. С давних времен так карали в Афинах сикофантов-доносчиков и предателей.       — Ты ведь слышал, что, после покушения на Клеона и бегства спартанского посольства, в Афинах нашли двадцать трупов с выколотыми глазами и отрезанными языками? — Аристофан встряхнул Алкивиада. — Видел на агоре двух слепцов с запекшейся кровью в глазницах?       — Как больно! Сыновья! Ужасна ваша смерть! — герой Эврипида ползал на коленях, мотал головой и бил кулаками по сцене.       — Ты знаешь, что, пока ты был на Сфактерии, разбойники пробрались в дом обедневшего аристократа из дема Холарг, пытали его; поняв, что у него нет золота, убили его детей.       — Тоска! Где пройти, причалить, привстать?       Я четверолап, как хищник с горы,       иду на руках, иду на ногах!       Афинский народ выл и хватался за голову.       — Куда мне шагнуть? Куда повернуть?       Как этих гиен поймать, сгубивших меня?       Эй, подлая чернь! Подохнуть бы вам!       Афиняне вскакивали с мест, били себя кулаками в грудь и дергали за волосы.       — И тут, представь себе, одни вдруг вынимают, приветственно шепча, из-под плащей кинжалы…       — Когда ты уехал, я не раз видел на агоре людей с кинжалами под плащами, — Аристофан отпустил хитон Алкивиада и сжал его колено.       — Вонзают их в детей, другие же хватают, врагами обратясь, и руки мне, и ноги! — страдалец Эврипида повалился на спину, катался по сцене, как перевернутый жук. — Я вырваться хотел, спасти моих сыночков, лицо хотел поднять, но эти пригибали за волосы меня!       — О разбойниках, которые напали на дом аристократа из Холарга и убили его семью, говорят разное, — затараторил Аристофан. — Кто-то распускает на агоре слухи, что нападавшие были метеками. Но я не верю. — Аристофан всхлипнул и зло сморгнул слезу.       — Подлые троянки, нет племени страшней, чем озверевшие женщины!       Афинский народ затопал и засвистел.       — Эврипид обозвал убийц женщинами. Ничего остроумнее я за всю свою жизнь не слышал! Он одновременно обвинил убийц в ужасном коварстве и позорной трусости.       — А под конец они — ах, горе горше горя! — страдалец встал на колени и начал раскачиваться из стороны в сторону, — на зверский шаг пошли. Подняв свои булавки,       проткнули мне глаза и захлестнули кровью скорбящие зрачки, а после разбежались по темному шатру!       Зрители бегали между рядами, падали, поднимались, налетали на скифов, молотили их в грудь, срывали шапки.       — Что, больно? Так страдай. Я разве не страдаю? — прыгала по сцене старуха.       Страдальцы Эврипида бесновались, как афиняне, возбужденные покушением на Клеона и бегством спартанцев. Как народ на агоре, твердили о справедливой мести. А когда месть свершилась, разразились проклятиями.       Ничто не пугает завсегдатаев праздников и агоры так сильно, как проклятия из уст калек, убогих и безумцев. Ничто не придает проклятию такой вес в глазах эллинов, как страдания и увечья людей, их извергающих.       Театр зароптал и зашумел. На сцену полезли пьяницы. Скифы тащили их за ноги, рвали на них хитоны. После представления объявили перерыв. Между рядами появились флейтистки, танцовщицы и продавцы сладостей. Музыка, ругань, крики. Жара.       Четвертая пьеса Эврипида закончилась далеко за полночь. Давным-давно Аристофан ходил на репетицию сатировской драмы Эврипида с Эллеем. Теперь, пока пьяный циклоп гонялся за бородатым сатиром, желая пронзить его своим копьем, как Зевс Ганимеда, в театре Диониса плакали дети, храпели старики, постанывали, дрались, хихикали, бросались шкурками от фруктов. Праздник Дионисий удался на славу. Афиняне и Аристофан израсходовали все свои страсти, эмоции и чувства. Тревоги и страхи недавних дней померкли. В душах воцарилась пустота.       Когда Одиссей убил циклопа, а сатиры пустились в пляс вокруг его трупа, Алкивиад поймал Аристофана за подбородок и своим плащом вытер его щеки.       — Отстань, — отмахнулся Аристофан. — Сегодня я не стану стыдиться слез.       — Белила потекли, — Алкивиад не позволил ему вырваться.       Аристофан совсем забыл о них. А ведь утром это была его задумка. Вымазать лица как женщины, скрыть усталость. Из-за темных кругов под глазами афиняне, привыкшие к твоей красоте, не узнают тебя и отдадут венок другому, он дурачился, скакал вокруг Алкивиада. Теперь, после очищающего экстатического действа Эврипида, эти глупые игры, как и многое другое, сказанное и сделанное в последние тревожные дни, казались бессмысленными.       — У тебя тоже. — Аристофан закусил губу, стараясь сосредоточиться, и потянулся к белой дорожке на лице Алкивиада. Вот только пальцы у него за день в театре пропитались пылью, вином, соком фруктов и сиропом сладостей. Вместо того чтобы стереть белила со щеки Алкивиада, он добавил им теней.       За скелой театра Диониса хорег Эврипида накрыл столы, раскинул палатку и постелил ковры. Десятки факелов, вонявших цветочными благовониями, подчеркивали блеск медных кубков и блюд, заставляли сиять всеми цветами радуги желе, глазурь и жир. Раскрасневшиеся вспотевшие гости, ослабленные долгим днем театральных мистерий, поглощали вино, отрыгивали и ковыряли в зубах.       Эврипид, в безупречном плаще и хитоне, с золотой птичкой в волосах, выглядел среди этого разгула сошедшим на землю богом. Неужели правду говорят, что он никогда не смотрит постановки своих пьес на праздники? Пока народ плачет вместе с героями его трагедий, Эврипид в одиночестве созерцает море или стены своей пещеры на Саламине.       Что ж, Эврипид сбегает в затворничество, боясь поддаться влиянию толпы, Алкивиад не способен проникнуться настроением толпы из-за детских страхов, Аристофан же всегда впускал в себя чужие эмоции и черпал в них вдохновение.       — Мой драгоценный талантливый соперник, мои пьесы не разочаровали тебя? — Эврипид улыбнулся и приобнял Аристофана за плечи.       — Я потрясен. Заворожен и возбужден. Ты снова пошел войной на женский род. Допрыгаешься, что ни одна старуха перед тобой не раздвинет ноги.       Агафон, юный поэт, тоже был здесь. Мятый хитон, слипшиеся ресницы, искусанные губы, дорожки слез на щеках. Как и Аристофан, Агафон пережил действо Эврипида от начала до конца.       — Мой дорогой, мой бедный, мой несчастный Аристофан, — Агафон повис у него на шее, прижался всем телом. Точно так же они обнимались во время танцев в Пропилеях. Тогда с ними был Эллей. — Ужаснейшая из потерь точит твою и мою души. Я утратил покой, не могу ни есть, ни спать. Куда я ни пойду, я везде слышу смех Эллея и песни Кратина.       — Кратин? — Аристофан задержал дыхание.       Оказывается, варясь в поту завсегдатаев агоры и Пирея, утирая с лица слюну, брызгавшую изо рта афинских и пирейских крикунов, изнывая от внутренних переживаний, Аристофан пропустил важную новость. Кратин, старик-пьяница, старик-пошляк, великий комедиограф, правивший афинской сценой более тридцати лет, свалился от удара в переулке Керамика.       Агафон пожимал плечами, шмыгал носом и перепрыгивал взглядом с Аристофана на Алкивиада, аристократов за его спиной, пляшущих актеров и музыкантов, словно боялся снова расплакаться.       Приняв похвалы от иностранцев и знати, Эврипид позволил себя окружить театральному люду. Известные поэты, победители Афинских, Немейских, Пифийских, Делосских, Дельфийских игр и бесталанные дешевки выделывались, стремясь понравиться и запомниться Эврипиду и его гостям.       — Как-то раз Софокл уговорил мальчишку с улицы уединиться с ним за городом. — Верный способ завоевать симпатию человека — высмеять его врагов и соперников. — Раздев мальчишку, Софокл постелил ему под спину свой плащ. Наигравшись с чужой молодостью, закалив свое копье в чужой жаровне, старик Софокл вздремнул в объятиях юного любовника. А когда проснулся, обнаружил, что мальчишка смылся с его плащом.       Курносый подлиза, автор похабщины, снискал аплодисменты пьяных хоревтов Эврипида. Поэтишка с мешками под глазами решил привлечь к себе внимание кровожадными слухами.       — Вы слышали новости? Пока Клеон и Демосфен осаждали Пилос, Софокл и Евридемонт подавили мятеж на Керкире!       Аристофан сбился со счета, припоминая керкирийские распри. После того как Перикл оторвал Керкиру от Коринфа, остров сотрясали раздоры между демократами и аристократами, местными и изгнанниками.       — Софокл и Евридемонт навели, наконец, порядок!       — Надолго ли? — отрыгнула гетера, закутанная в прозрачный египетский лен. Пир без гетер — все равно что тело без масла: быстро сохнет и увядает.       — Софокл и Евридемонт вернутся скоро в Афины! Привезут пленных, за которых можно получить выкуп. Что за удачный год! Какая счастливая весна! Афиняне снова пополнят свою казну, — актеры Эврипида взялись за руки и пустились в пляс. Страдающая на сцене Гекуба за сценой превратилась в юношу с вытянутым лошадиным лицом. Одиссей, прекрасный статью и маской, обернулся носатым косоглазым горцем.       — Софокл и Евридемонт не станут возвращаться в Афины, а поплывут прямиком в Сицилию!       — Софокл и Евридемонт отдали пленных керкирян на расправу их соотечественникам!       Выкрики, смешки и свист неслись со всех сторон. Кто бы ни привез новости с Керкиры, торговцы, пираты, мелкие рыбаки, иноземные шпионы, дезертиры из афинского войска и уличные поэты распевали их, перебивая друг друга.       — Заговорщиков загнали в храм и окружили.       — Недаром Софокл пятьдесят лет писал трагедии. Пообещав сохранить пленным жизнь, он велел им по одному выйти из храма.       — О мудрый поэт.       — О хитрый стратег…       — Перед храмом несчастных поджидали их бывшие друзья и забивали их насмерть палками.       — Так пастухи лупят волков, пробравшихся в стадо!       — Шестьдесят керкирян, стремившихся обновить союз с Коринфом, вышли и умерли под дубинками.       — Вскоре оставшиеся в храме разгадали коварство афинян и снова заперли ворота храма.       — Мечтая присвоить себе золотые перстни и диадемы заговорщиков, гребцы с кораблей Софокла забрались на крышу, разобрали черепицу и забросали прятавшихся у алтарей керкирян стрелами и дротиками.       Актеры Эврипида свистели. Музыканты — отбивали ритм ногами. Уличные поэты, упиваясь успехом и вниманием, взобрались на столы, ложа и декорации. Махали руками, кривлялись, падали и прыгали, изображая поверженных керкирян и победоносных убийц.       Хорег Эврипида, крестьянин с перебинтованной рукой, прикупил черные заморские вина. Кисло-сладкие, густые и вязкие. Их вкус и аромат так сильно пропитали внутренности и одежду Аристофана, что он утратил обоняние и аппетит.       — Я хочу с тобой поговорить. — Если Аристофан после дня театрального шума отяжелел умом и телом, то Алкивиад, как обычно, морочил людям головы. На второй его песне о прекрасных возможностях, которые открыл афинянам захват Пилоса, Аристофан перестал слушать.       — Поговорить? — Аристофан красноречиво и пошло оттянул щеку языком. — Поговорить? Поспорить? Побороться? Посостязаться? Обменяться объятиями, мнениями и слюной?       Алкивиад рассмеялся и рухнул рядом. Не глядя, опустился не на ковер, а на голую землю, размякшую от вина, усеянную черепками разбитых тарелок, и вскрикнул. Аристофан вытащил вонзившийся в его плечо осколок, отряхнул мгновенно увлажнившуюся кожу от травинок и земли.       — Что же ты наделал? Блистательный аристократ, победитель Немейских игр измазался, как свинья, — Аристофан шутил, но утратил способность смеяться.       — Тебе нравится, когда я грязен. — Алкивиад перевернулся на бок, придвинулся ближе и облизал приоткрытые губы, обещая поцелуй и исполнение любых желаний.       Аристофан глубоко вздохнул и скривился, подражая мимике придирчивых покупателей, любителей сбивать цену.       — Даже самое красивое лицо и самое грязное развратное тело со временем приедаются и надоедают.       Небо посветлело. Музыка журчала ручьем. Удары трещоток и цимбал перекликались с криками ласточек и чаек. Пьяные певцы, позабыв слова, мычали и стонали.       — Я видел вчера Филонида, — Алкивиад подложил руку под голову, будто устраивался спать.       Аристофан вспомнил, как два дня назад вместе с Алкивиадом, Филонидом и Каллистратом вбивал крюки в голые стены дома Эллея, развешивал на них костюмы и маски. Перед каждым праздником находились растяпы-хореги, которые закупали декорации и маски в последний момент и становились источником наживы и насмешек для ушлых театральных бутафоров. В этом году Алкивиад пополнил их ряды. При всенародной любви к нему обобрать его не пытались только старые друзья Каллистрата.       Аристофан давно подметил, как легко и охотно Алкивиад расстается с деньгами. Во время прогулок по Керамику Аристофан насмехался над его легкомысленностью: сначала ты взял к себе двести голодных спартанских бычков, теперь одел в шелка моих актеров и озолотил каждого второго изготовителя масок в Афинах. Такими темпами ты за одно лето растратишь все приданое Гиппоника, зимой будешь есть лепешки из песка и запивать их дождевой водой. Возвращаясь домой и оставаясь с Алкивиадом наедине, Аристофан требовал, чтобы Алкивиад позволил и ему вложиться в декорации. Я больше не нищий приблуда, нуждающийся в покровителе. Я продам ложа и кубки, которые мне подарил брат отца, куплю катурны и оплачу музыкантов. Алкивиад уговорил его не поступать опрометчиво; каких бы соглашений Аристофан ни достиг с дядей, сначала следует убедиться, что эти соглашения работают и приносят регулярный доход, потом тратиться.       — И что сказал тебе Филонид? — Аристофан убрал прилипшую к виску Алкивиада медную прядь.       Он сам познакомил Алкивиада с Филонидом. Во время беспорядков убедился, что Филонид следил для Алкивиада за Фрасибулом. Возможно, исполнял и другие его поручения. Аристофан видел, как Алкивиад завоевывает друзей. В случае с Филонидом наверняка не обошлось без помощи Аспасии. Щедрого вложения денег в ремонт таверны дяди Филонида или помощи в заключении выгодной сделки. Филонид и Аспасия — метеки. Метеки всегда держатся вместе.       — Филонид не сможет сыграть Клеона.       Неудивительно. Когда они начинали репетиции, Клеон был всего лишь крикуном-демократом, теперь — увенчанный венком победителя стратег, заслуживший обеды в пританее и почетные места в театре и на Пниксе.       — Я сам сыграю Клеона, — Аристофан причесал пальцами спутанные волосы Алкивиада.       — Позволь мне. — Шея Алкивиада напряглась, будто лежать ему было неудобно, он собирался сменить позу или встать.       — Ты все испортишь, — наигравшись с его волосами, Аристофан погладил его ухо и потянул за серьгу.       — Я был на репетициях. Испытай меня. Что не запомнил, я успею выучить. У нас еще есть время.       — Прекрасная память, изобретательный ум. Иногда мне хочется, чтобы ты был менее идеальным.       Ему кажется или Алкивиад расслабился? Вздохнул чуть глубже, чуть свободнее?       — Я не сомневаюсь, что за день ты способен выучить пьесу целиком, вот только я не успею переписать все реплики Клеона и убрать из них все «р». Едва ты откроешь рот на сцене, все зрители забудут о Клеоне и будут думать только о тебе.       — Клеон не любит театра и плохо переносит насмешки.       — Придется ему привыкать. Теперь он знаменитость, а комедиографы всегда высмеивали лучших людей города. Ему стоит гордиться тем, что ему теперь, как Периклу, посвящают пьесы, — Аристофан положил руку Алкивиаду на шею и почувствовал, как бьется его пульс.       — Он не простит тебе насмешки.       — А тебе, значит, простит? После Сфактерии ты стал его лучшим другом?       С Периклом и Аспасией Клеон тоже дружил, но это не помешало ему приложить руку к их падению. Так говорят на агоре. Прорицатель Диопиф по указке Никия затеял процесс о религиозном бесчестии против Анаксагора. Увидев, что Перикл предпочел удалить Анаксагора из города, а не вступать в схватку со своими политическими врагами, Клеон и Филаиды осмелели и затеяли новые судебные разбирательства против друзей Перикла. Обвинили в религиозном нечестии Фидия. Судили Аспасию за развращение афинских женщин. Сместили Перикла с должности стратега и заставили оплатить штраф.       Если Алкивиад пойдет против Клеона, он рискует своей карьерой, рискует всем, чего добился и к чему готовился всю жизнь. Аристофану за оскорбление Клеон всего лишь намнет бока. Аристофан слишком устал, чтобы говорить вслух очевидные вещи, слишком устал, чтобы спорить всерьез.       — Ни слова больше, — Аристофан приложил палец к губам Алкивиада. — Я тебе не женщина. Не пытайся запереть меня дома. Не жди, что я намажусь белилами и буду петь только для тебя.       Алкивиад выглядел растерянным и раздосадованным, совсем как во время их ссоры после Леней. Тогда Аристофан чувствовал себя обманутым и использованным. Алкивиад поклялся, что никогда не станет запрещать ему делать и говорить, что он захочет.       Критий собрал вокруг себя юных аристократов, раскрасневшихся от вина и обвешанных золотом. Некогда впечатлившая Аристофана сказка об Атлантиде вызвала у юношей блеск в глазах, желание спорить о справедливости и милосердии.       Успел ли Критий выяснить, что секрет пурпурниц не опасен для человека? Понял ли, что Алкивиад его обманул? Отвлек эффектным жестом, поцарапав горло о нож, и обманул.       Аристофан взял руку Алкивиада и прижал ее к губам. Словно запечатывая их, не позволяя вырваться болезненному вопросу. Кто придумал подставить Эллея? Клеон или семья Эллея Филаиды?

***

      Несмотря на крики и свист зрителей, вой флейт и песни хора, Аристофан слышал эхо своих шагов. Он волновался. Похоже, Алкивиад обманул его. Он обещал, что волнение отступит, когда Аристофан займется делом. На сцене его дело — шаркать подошвами, напрягать спину, сохраняя равновесие под тяжестью огромного живота из соломы. Потеть под маской со сросшимися бровями да кричать. Он сорвал голос после первого агона и обрел второе дыхание во время парабазы.       — Удивлялись нередко друзья… — запели двадцать два хоревта Аристофана в красных плащах, в масках с разинутыми ртами.       — Почему наш поэт до сих пор не просил у архонта для себя актеров и хора?!       Солнце еще не добралось до зенита, но уже слепило. Зрители расселись на холме. Заполнили горизонт от земли до облаков. Суетясь на сцене, Аристофан плясал у подножия Олимпа. Засевшие на Олимпе боги показывали на него пальцами, смеялись, переговаривались, лущили бобы и обливались вином.       — Так вот что просил через нас передать он!       В театре Диониса собралось больше семнадцати тысяч зрителей. Каждого пятого Аристофан знал в лицо. Сталкивался на агоре, у храма, котла с кашей, в кабаке, между Длинных стен, в гавани.       — Не без разума так поступает поэт и не в страхе. Комедийное дело — не шутка, но труд.       Торговец рыбой с синяком под глазом подмигнул Аристофану.       — Своенравна комедии муза!       Изготовитель театральных масок сплел руки на груди и насупился.       — И хоть многие ласк домогались ее, лишь к немногим она благосклонна.       Перикл-младший смотрел прямо перед собой. С его деревянной шеей он вряд ли мог охватить взглядом всю сцену.       — И любви вашей цену он знает.       Лупившие Аристофана в Ликее эфебы в ожидании скандала потирали руки и кусали губы.       — Она кратковечна, как летние травы.       Пестро одетые шлюхи посылали актерам, хоревтам и музыкантам воздушные поцелуи. Аристофан привстал на носки, пытаясь разглядеть, есть ли среди них девчонка, с которой он целовался на новый год, или шутницы, помогавшие ему вызволять Алкивиада от скифов во время Бендидий.       — И любимцев былых, только старость придет, придаете вы быстро забвению.       Человек с клеймом самосского корабля двумя рукам расчесал бороду.       — Да к тому ж полагал наш поэт, что, прежде чем кормила схватить, должен быть он гребцом…       Оружейник, подтянувший по просьбе Алкивиада для Аристофана ремни на отцовских доспехах, хлопал себя по коленям в такт словам.       — А потом уже лоцманом зорким…       Знакомые старики-судьи опустили подбородки на посохи.       — Чтоб природу ветров своевольных понять и уж после умелой рукою самому свой корабль вести!       Аристофан повернулся к Каллистрату и склонился в поклоне, охваченный внезапной признательностью. Растрогавшись, старый комедиограф замотал красной маской с уродливо растянутым ртом.       — Так за то, что разумно и скромно…       Селянин из родного дема Кифадерей, который во время Апатурий срезал и бросил в огонь локон Аристофана, грыз лук-порей.       — Не кичась, без забот…       Стремясь ближе подобраться к сцене, Эвполид высоко поднимал колени, переступал через ступени и рассевшихся на них зрителей.       — Не бросаясь вперед…       Хозяин книжного магазина «Орхестра» отсалютовал знакомому кубком с вином.       — Он выходит с комедией в море!       Аристофан подбежал к краю сцены, присматривался, щурился и не верил своим глазам. Он привык видеть рабов в театре. Но никак не ожидал, что пленные спартанцы осмелятся прийти поглазеть на развратные афинские праздники. Любопытные мальчишки с широко распахнутыми глазами, открытыми ртами. А впереди всех самый порывистый и непокорный — Халкидей, сын Мармонида.       — Подымите же плеск, веселей и дружней ударьте по веслам!       Толстяк Конн, талантливейший из музыкантов и неисправимый неудачник, широко улыбнулся.       — Чтоб веселый ленейский ликующий шум был поэту наградой!       Выделяющийся повсюду, где бы он ни оказался, софист Горгий поправил свой белый плащ. Гиппий Элидский, любитель импровизации и драгоценностей, улыбнулся в разноцветную бороду.       — Чтобы радостным он и довольным ушел!       Архонт Анит, увешанный золотом, в венке из мирта, без ошибки узнал Алкивиада в самом высоком хоревте и прилип к нему немигающим взглядом.       — Лучезарно плешью сверкая!       Клеон восседал на мраморном троне, подперев голову рукой и широко расставив мясистые ноги. Аристофан выше поднял голову, маска надавила на лоб, ремешки врезались в затылок и шею. Гиппоник в театр напялил на себя все знаки отличия, полагающиеся его жреческому сану, смотрел исподлобья и крутил на пальце перстень, которым разбил Алкивиаду скулу. Аристофан передернулся, чувствуя, как волосы на предплечьях встают дыбом. Каллий, сын Гиппоника, красовался перед приятелями львиной шкурой. Во рту у Аристофана собралась горечь. Фесал Филаид болтал и шутил с варваром. Развратный фракийский толстяк царского рода развалился на троне, накрыв плащом из лисьих шкур подлокотники. Аристофан заскрипел зубами. Сократ издали на солнцепеке казался абсолютно лысым и совсем старым. Аристофан задержал дыхание, будто со сцены способен был услышать, о чем Сократ треплется со своими льстецами.       Пестрые навесы и зонты укрывали от солнца иностранцев. Чернокожих египтян. Измазанных хной индусов. Светловолосых варваров. Персов в шелках. Финикийцев с волосами до пояса.       Больше всего интереса и пересудов в Афинах в последние дни вызывал Пердикка Македонский.       Македонский царь приехал в Афины с сыном и обширной свитой. Десяток наложниц, десяток юнцов — детей знатных македонцев, чье присутствие в Афинах подле царя гарантирует, что их отцы не затеют мятеж, пока царь в отъезде. У Аристофана дергается глаз и пульсирует висок.       Аристофан ненавидит, презирает, злится, боится. Он полон отчаяния и решимости. Аристофан не впервые выступает перед народом, но впервые мысленно называет себя афинянином. Это признание наполняет его силой. Он раздувается от гордости. Чужие предрассудки, истории успеха и глупые мечты раздувают его самолюбие, как ветер — паруса триеры. Он чувствует себя одновременно беспризорником с Родоса, грезящим наняться гребцом на афинский корабль. Беотийцем, преуспевающим на афинском рынке. Заезжим софистом, нашедшим в Афинах молодых аристократов, готовых платить ему за его болтовню. Рабом, освобожденным афинским богачом. Он чувствует себя одновременно милетской и сицилийской гетерой, обеим Афина подарила возможности и поклонников. Аристофан — афинянин. Весь мир смотрит на него. Он выбрал Афину своей музой. Вдохновение, которое она дарит, терзает его и избавляет от страхов и сомнений.       — Теперь на полных парусах ты в море выйти должен, — то ли хоревты Аристофана нарочно поют тише, то ли Алкивиад надрывается особенно старательно, но его голос заглушает другие, и Аристофан отчетливо слышит мягкое «р». — Воинственным и гл-л-лозным будь, в л-лечи неотступным, чтобы противника ла-ла-лазбить.       Клеон в исполнении Аристофана совсем не крикун. Но слабость голоса он успешно компенсирует прыжками и жестами. Забыв о сдержанности, отринув чувство меры, Аристофан хватает себя за накладные гениталии, дергает бедрами, теребит соски и спонтанно меняет слова. Его Клеон не выгоняет из города просителей мира, а насилует их. Когда Аристофану кажется, что Мелет-Народ слишком вял и скучен, он пинает его и гоняет по сцене оплеухами.       Публика заходится визгом и довольно облизывается. Аристофана не смущает, что точно так же афиняне радовались, когда Эвполид позорил на сцене родосского поэта-андрогена. Он знает главный закон театра, впитал его, глядя на слезы эврипидовых героев на Родосе. Зрителей нужно увлечь, расшатать их эмоции, и тогда ты будешь властвовать над ними как тиран.       Афиняне хохочут над разборками на Пниксе; когда Аристофан-Кожевник затевает спор-агон с Каллистратом-Колбасником, афиняне показывают пальцами на демагогов и аристократов. Афиняне хлопают себя по щекам и кусают кулаки, когда старик-Народ пытается выбрать одного из двух поклонников. Брехливых, как собаки, хитрых, как осьминог. Афиняне вскакивают и приплясывают, когда старик-Народ выходит на сцену омолодившимся юношей. Сменивший маску старика на маску розовощекого красавца Мелет бросает в зал венки, а Аристофан взбирается на алтарь. Его Клеону, кожевнику, побитому, проигравшему агон, утратившему влияние и уважение, пора убраться со сцены, но Аристофан готовится к самой важной части своего выступления. Пришло время сыграть роль пророка, вершителя судеб и возмутителя спокойствия. Для этого он ломает структуру и сюжет своей комедии.       — Рано радуешься, Народ! Избавиться от меня не так легко! Смотрите, какую ступку я приволок! — Аристофан распотрошил свой соломенный живот и вытащил котел размером с голову. — Все города я этой ступкой в порошок сотру! Чесночные спартанцы! Конец пришел вам!       — Пятижды, трижды, десять раз проклятые! — зрители выразили ненависть к спартанцам оглушительным воем.       — Мегара! Эй, Мегара! Изотру тебя!       Вой стал потише. Афиняне, имевшие в Мегарах родню и друзей, поежились.       — Помну, поперчу, станешь супом луковым!       Смешки, вздохи, наморщенные носы. Гиппоник, дадурх Элевсинских мистерий, в блестящей на полуденном солнце диадеме, повернул голову. Искал взглядом Сократа? Мегарца Эвклида? Забеспокоился о сделке? Почувствовал необходимость обновить клятвы? Засомневался, что родня мегарского болтуна в женском платье откроет тебе летом ворота Мегары? Гиппоник и его сыновья обзывали Аристофана никчемным развратным поэтом, избили, заперли и мучили. Аристофан упивался осознанием того, что заставил их нервничать.       — Сицилия, эгей, и ты раздавлена! — Аристофан бьет по ступке, как по барабану. Подпрыгивает, отбивает ритм.       Народ разогрет, увлечен и зачарован.       — Сицилию разотру в творог! Яиц лахетовских добавлю!       Аристофан хватает себя за гениталии. Народ хрюкает и визжит.       — Уксус одолжу у свечника Гиппербола и в творог подмешаю!       Народ плюется и мотает головой. Сотня взглядов устремляется на Гиппербола. Двое или трое нищих показывают на него пальцами. В памяти завсегдатаев Пникса свежи его обвинения против стратега Лахета на Сицилии.       — Аттического меда подолью еще!       — Другого меда поищи, прошу тебя! — свистят поэты, пьяные, несдержанные, чуткие к игре слов.       — Что, дорог мед аттический? Себе его оставить захотели? И полакомиться? — Аристофан поднимает над головой ступку и приплясывает, высоко задирая колени.       Народ радостно соглашается. Кивает, утирает слюни, пот и слезы умиления.       — Тогда я кашу вам приготовлю беотийскую! — Аристофан шатается, будто ступка в руках потяжелела. — Жирную и острую! Скользкого возьму изгнанника фиванского! Приправлю его горькой родней из Орхомена! Его зятем кислым из Фокиды. А вот еще приправка для беотийской каши замечательная! Червяки, приятели фиванского изгнанника, что ворота Сиф грызут! Добавим мышиный помет его дяди из Танагры!       Народ плюется и высовывает язык.       — Что, не нравится? Боитесь подавиться кашей беотийской? Не бойтесь! Если не сможете проглотить Беотию, наш доблестный стратег Гиппократ придет и затолкает эту кашу беотийскую вам в горло. А чтобы глоталось лучше, прославленный дадурх Элевсинских мистерий напоит вас кикеоном!       Аристофан задыхался и хрипел под маской. Он сказал все, что собирался. Назвал имена заговорщиков и города, готовящие диверсию. До зрителей доходит медленно. Иностранцы, приехавшие со всей Эллады на афинские Великие Дионисии, завозились со своими мешочками снеди, тарелочками и кубками. Нищие и батраки еще хихикали, когда наемники начали толкаться. Стратег Гиппократ, сын Арифронта — брата Перикла, первым поднялся с места. За ним повскакивали его приятели-льстецы. Гиппербол и Писандр кому-то делали знаки руками.       Аристофан оглянулся на своих хоревтов. Панцири, наколенники, огромные маски-гримасы. Его всадники выглядели неожиданно угрожающе. Трое метнулись вперед, схватили Аристофана за щиколотки и сдернули с алтаря. Алкивиад поймал его на руки и не позволил упасть. Меньше всего Аристофан опасался, что на него набросятся его хоревты. Полгода он с ними ел из одного котла, выпивал и навещал родню. С кем они успели сговориться, какие виды имели на Беотию, что теперь готовы избить его за то, что нарушил их планы?       Старик Каллистрат заметался между актерами. Толкал, вешался на грудь и уговаривал. Мелет, пиреец и поклонник Клеона, попятился и свалился со сцены. Алкивиад задвинул Аристофана себе за спину, отвесил оплеуху любителю рассказывать о вылазках с Демосфеном на Пелопоннес, подставил подножку верзиле, грабителю месенских деревень, участнику локридского похода. Хоревты растерялись, замахали руками, закричали. Вступили с Алкивиадом в переговоры. Обличали, убеждали, краснели и заикались. Вот только слов было не разобрать. Народ на холме в волнении переворачивал лавки. Со всех сторон доносились обвинения и жалобы. Упрекали иностранных купцов за высокие цены. Крестьяне плакали о разоренных полях. Ремесленники выясняли, у кого больше заказчиков. Толпу легко встревожить. Толпа охотно вспоминает старые обиды и редко чувствует себя удовлетворенной.       Аристофан сорвал с Алкивиада маску. Опьяненный восторгом, гордостью и дурными предчувствиями, Аристофан был готов ко всему. Готов увидеть в глазах любимого человека гнев, смирение, раздражение? Понимание? Презрение? Поклонение? Но ему не удалось заглянуть в лицо Алкивиада. Едва они вбежали в скелу за сценой, Алкивиад споткнулся о кифару и полетел кувырком. Узкие проходы и комнаты были завалены костюмами, декорациями и музыкальными инструментами, как алтарь в храме Диониса. Глядя, как Алкивиад выбирается из кучи тряпья, — воин в грозных блестящих доспехах с женским пеплосом вокруг шеи, — Аристофан расхохотался.       — Смешно тебе? — Алкивиад наморщил нос.       — Это безумие, безумие, — причитал на сцене Каллистрат.       — Лови его, гони, лупи, преследуй! — голосила толпа.       Актер с заплаканным лицом наступил Аристофану на ногу. Прилегший отдохнуть на декорациях Эврипида музыкант проснулся и потер глаза.       — Будет еще веселее, если мы уйдем отсюда на своих двоих, — Алкивиад поймал Аристофана за руку.       Тянул, толкал, закрывал собой. Во дворе храма Диониса, на улице. Большинству галдящих на аллее Треножников людей было наплевать на беглецов. Иные, взобравшись на постаменты и обняв памятники побед прошлых хорегов, показывали на Аристофана пальцами. Старики пытались разобраться в ситуации и путались в бесконечных вопросах. Молодежь дала выход эмоциям в случайных стихийных столкновениях. Пирейцы таскали за волосы аристократов. Пьяницы сдирали накидки с женщин. Аристофан не понял, из какого переулка появился Гиппократ. Долговязый стратег, сын неудачливого брата Перикла, оглушил Алкивиада ударом в висок и прижал к стене.       — Предатель! Обманщик! Глупец! Как был развратным мальчишкой, так и остался! Раньше думал только о своем удовольствии, и теперь ничего не изменилось. Пустил в свою постель языкатого поэта, позволил ему везде шляться за тобой, подслушивать, подглядывать, шпионить! — Гиппократ был выше и крупнее Алкивиада, легко приподнял его над землей. Руки у Гиппократа тоже были длиннее, он тряс Алкивиада, как яблоню, не оставляя никакой возможности дотянуться до своей шеи. — Видишь, что наделал твой поэтишка? Лишил тебя победы, славы и почестей! Стоила того его задница?       — Еще как стоила! — задушенно просипел Алкивиад.       От ударов затылком о стену у него закатились глаза. Не иначе как муза агона заставила его огрызаться. Аристофан тоже был ею одержим и потому неуязвим. Запрыгнул на Гиппократа и вцепился в его волосы.       — Отстань от него! Из тебя стратег как из индюка. Думать не умеешь! Дальше своего носа не видишь! Жадный. Продажный. Завистливый…       Гиппократ двинул Аристофана локтем в живот и стряхнул на землю. Приятель Гиппократа пнул Аристофана в бедро, другой — метил пяткой в висок. От увечий его спас народ: шатающиеся, ревущие, кусающиеся и дерущиеся ремесленники налетели на льстецов Гиппократа. Вместо того чтобы избивать Аристофана, каждый из свиты Гиппократа выбрал себе в противники горшечника, ткача или копейщика. Обмениваясь затрещинами и пинками, кричали о ценах, доходах, расходах и казне. Аристофану показалось, что сквозь стену суетящихся горожан он видит спартанских пленников, с изумлением наблюдающих за народным гуляньем. Аристофан все еще был одет в театральный балахон. Из распоротого накладного живота сыпалась солома. Отвязав от пояса полупустой мешок, Аристофан напялил его на голову Гиппократа. Алкивиад воспользовался моментом, врезал Гиппократу под колено, ударил по ушам и выскользнул из ослабевшей хватки. Утирая красным плащом всадника кровь под носом, Алкивиад кивнул Аристофану на переулок. Узкие извилистые проходы, вывешенное сушиться белье, лужи мочи и кучи мусора. Огибая блюющего пьяницу, Аристофан оцарапал спину о стену. На развилке Алкивиад выбросил в сточную канаву бутафорские массивные доспехи и окровавленный плащ. С каждым шагом они удалялись от шума храма Диониса. На перекрестке наткнулись на привычную для афинских будней запряженную ослом телегу. Кивнули знакомым. Заглянули в двери опустевших по случаю праздника лавок, кузниц и таверн.       Аристофан взял Алкивиада за руку и сжал его пальцы, насладился ответным пожатием и блеском глаз на перепачканном грязью и кровью лице. Впереди белел Акрополь, на его вершине Афина Промахос замахивалась копьем. На белых заборах богатых домов чернели потеки грязи и скабрезные надписи. Десятка два темнокожих стариков и старух, каркающих и щелкающих на ливийском наречии, перегородили дорогу к Скамбонидам. Прошли совсем рядом, огибая Алкивиада и Аристофана, как ручей обтекает камень. Последний раб шарахнулся в сторону, из-за его спины выскочил фиванец Птоиодор и врезался в Алкивиада. Аристофан почувствовал, как пальцы Алкивиада в его ладони разжались, и увидел, как Алкивиад сгибается. Птоиодор пустился на утек. Аристофан не позволил Алкивиаду упасть, обнял и взвалил на себя, пачкая его кровью руки и хитон. Птоиодор ударил его ножом. Аристофан не понимал, насколько серьезна рана, плакал, кричал и звал на помощь.       — Дай мне, — Сократ надавил на плечо Аристофана так сильно, что рука онемела. Оттеснив Аристофана, Сократ подхватил Алкивиада под колени, взял на руки, как ребенка, как любовника, как муж жену.       Диогор погладил Аристофана между лопаток, предлагая опору и поддержку.       Херефонт с вытянутой собачьей мордой побежал вперед. Филонид, побоявшийся играть Клеона в пьесе Аристофана, наматывал круги вокруг Сократа, как охотничья собака, ожидая сигнала хозяина. Были здесь и другие метеки, пирейцы, афиняне. Трое из двадцати спутников Сократа и вовсе носили варварские накидки из заячьих шкур.       — Ну полно тебе, не реви. — От бороды Диогора, в которую Аристофана ткнули лицом, пахло вином и благовониями. — Все будет хорошо.       Диогор говорил с Аристофаном как с неразумным животным или сумасшедшим. Аристофан старался не отставать от Сократа. Стремился заглянуть через его плечо. Но стоило Аристофану взглянуть в лицо Алкивиаду, как взгляд затуманивался. Он слеп от слез и тупел от сожалений.       — Ты следил за мной? — Алкивиад уткнулся носом в шею Сократа.       — Пора бы тебе к этому привыкнуть.       У Алкивиада прекрасное натренированное тело, длинные члены и крепкие мускулы. Но в руках коренастого широкоплечего Сократа он выглядел хрупким и нескладным, как олененок со сломанными ногами.       — Отпусти. Снова спину сорвешь.       — Ничего не поделаешь, — вздохнул Сократ. — С тех пор как я тебя полюбил, моя жизнь превратилась в бесконечное испытание.       Рабы Алкивиада открыли ворота, принесли ложе для хозяина, вино для раны, чащи для гостей. Разожгли печь. Друзья Сократа обступили раненого. Аристофан упал на колени у ног Алкивиада и вжал голову в плечи. Между спинами Херефонта, Эвклида и Диогора он видел, как Сократ разорвал хитон Алкивиада и облил его нагого водой.       — Еще раз дернешься, поставишь мне синяк под глазом, — пожурил Сократ Алкивиада.       — Я уже устал извиняться за прошлый раз. — Смешок, вздох, приглушенный стон. Аристофан не видел его лица, только дрожащий живот под толстыми пальцами Сократа.       — Зря ты отказался выступать сегодня с нами. — С похожей интонацией Алкивиад подшучивал над Аристофаном: «тебе нравится, когда я грязен», «у тебя волосы на груди не растут».       Алкивиад обсуждал с Сократом пьесу. Алкивиад позвал Сократа сыграть в комедии Аристофана, не посоветовавшись с автором?       Ветер трепал тонкие волосы на крупной макушке Сократа. Его короткая шея покраснела. Спина округлилась. Все его тело выражало напряжение и сосредоточенность, он больше напоминал воткнутый перед боем в землю щит, чем человека. Он промыл рану Алкивиада вином, соединил края, прощупал живот и пах, исключая возможность внутренних кровотечений.       — Должно быть, Птоиодор был пьян… — пробормотал Херефонт.       — Лишь бок оцарапал… — поцокал языком иностранец в зеленом плаще.       Диогор и Эвклид присели на принесенные рабами стулья. Волнение за жизнь Алкивиада отступило. Пирейцы плюхнулись на песок и вытянули ноги. Иностранцы принесли из погреба корзины с сухофруктами и пустили угощения по кругу. Запахло свежим хлебом. Защелкали на огне сосиски.       — Ты видел, Гиппербол подрался с Анитом? — жеманно хихикнул Эвклид.       — Мне больше понравилось, как старик Демосфен расчищал дорогу перед Гиппоником.       Алкивиад зашипел, когда Сократ прижал рану льном.       — Твой демон ошибся, — Алкивиад перехватил запястье Сократа, то ли хотел ослабить повязку, то ли привлечь внимание. — Наша комедия все-таки победила на Дионисиях.       Обнимая Алкивиада за затылок и плечи, Сократ помог ему сесть. Поднес к губам кубок. Обернул вокруг талии обрез ткани. Взбил принесенные рабами подушки, уложил их под спину Алкивиада и только потом ответил:       — Мой демон не запрещал вам ставить комедию, он запретил мне выходить на сцену.       Сократ приложил ладонь ко лбу Алкивиада, проверяя, нет ли у него жара. Алкивиад поймал его за запястье и не позволил отстраниться.       — Я думаю, все обернулось наилучшим образом. Гиппоник больше не сможет скрывать от Гиппократа, что посвятил в беотийские дела Демосфена. Как бы медленно ни соображал Гиппократ, даже до него дойдет, что, привлекая Демосфена, Гиппоник задумал лишить его добычи и славы.       Сократ еще раз ощупал его живот, словно нарочно напоминая Алкивиаду о ране.       — Мне наконец удалось отделаться от Птоиодора. Не нужно больше его кормить, терпеть и оплачивать его выходки, — Алкивиад сморгнул слезы боли и улыбнулся. — Друзья и родня Птоиодора успели полюбить щедрые афинские подарки и без его участия поддержат нас.       Рабыни принесли лепешки, мед и горячие колбаски. Сократ снова поднес к губам Алкивиада кубок с вином.       — Где Аристофан? — спросил Алкивиад.       Аристофан пожалел, что не потерялся на улице и вошел во двор Алкивиада. Сегодня на сцене он осуществил свою мечту. Исполнил предначертанное. Он хотел разоблачить заговорщиков, предотвратить вторжение в Беотию и отказывался думать о том, как будет жить после постановки своей комедии. Теперь он чувствовал себя ненужным, потерянным и опустошенным. Годы любви к театру, казалось, не прошли для него даром. Он столько раз видел, как загнанные в угол герои трагедий проклинают судьбу и винят богов в своих ошибках и несчастьях, что и сам почувствовал себя жертвой мести богов. У него даже не осталось сил посмеяться над этой иронией.       — Иди ко мне, — Алкивиад протянул Аристофану руку.       Аристофан забрался на ложе и залился слезами.       — Прости, прости. — Он плакал, но не чувствовал облегчения, страх за жизнь Алкивиада и чувство вины только усилились.       Приятели Сократа болтали и спорили, насмехались над бедняками и богачами, обсуждали политику и сплетни. Аристофан ждал, когда они заговорят о его комедии. Ждал, когда его назовут предателем.       — Это нечестно, — Алкивиад поцеловал Аристофана в макушку и крепко обнял. — Ты забрал всю славу себе. Изменил концовку пьесы и лишил меня возможности спеть мою любимую песню.       Аристофан всхлипнул, поднял голову и посмотрел на него как на сумасшедшего.       — Как-то, слух идет, триеры собрались на совет!       Небо потемнело, птицы расселись на заборе.       — И одна, других постарше, речь такую повела: не слыхали вы, сестрицы, новых сплетен городских?       Рабы Алкивиада разожгли курильницы, отгоняя мошкару.       — Для похода к Карфагену сотню требует из нас кислый уксус Гиппербол! Нестерпимым и ужасным показалось это всем.       У Алкивиада прекрасный голос. Громкий на сцене, вкрадчивый в постели, убедительный в разговоре. Он умеет угрожать и обещать. Способен развлечь своих гостей лучше певцов, акробатов и шутов.       — Говорит одна, с мужчиной не пришлось еще ей быть: отвратите, боги, нет же! Мной не будет он владеть.       Пирейцы засмеялись.       — Лучше праздной мне остаться и состариться и сгнить. И не мною, Волнорезной, — той сосною клянусь, что доски мне для остова дала!       Диогор и Эвклид захлопали в ладоши.       — Если же народ захочет, мой совет — в Тесеев храм плыть и в храм богинь почтенных и с мольбой обнять алтарь.       Херефонт отсалютовал кубком Аристофану.       — Нет, не будет, нами правя, город наш морочить он! Пусть плывет, куда захочет, хоть к собакам, да один. Пусть лотки свои свечные в море спустит ламповщик!       После длинного, полного волнений дня Сократ прикрыл глаза.       Ночь превратилась в пир. Аристофан то проваливался в дрему, то вскидывался от кошмаров. Вокруг горели жаровни, велись разговоры, раздавался смех, затевалась возня, блестели глаза. Аристофан не смел отказываться ни от вина, ни от угощений, если ему предлагали их друзья Алкивиада.       На рассвете он плохо соображал и мечтал только об одном: прижаться к Алкивиаду и проспать несколько дней. Только сначала нужно было облегчить мочевой пузырь. Путь к нужнику показался бесконечным. Еще какое-то время Аристофан потерял, рассматривая навозного жука на земле. В Египте таких называют скарабеями и причисляют к богам. До чего же люди все-таки удивительные и пугающие создания. Они способны поклоняться навозному шарику, как солнцу, и обвинить в предательстве Фемистокла, спасшего Афины от персов.       Сократ подловил Аристофана у колодца. Подержал ведро, попросил слить себе на голову, отвлек и не позволил сбежать.       — Что ты делаешь, Аристофан?       Аристофан приготовился к боли. Он знал: как только он останется с Сократом наедине, Сократ нанесет удар и постарается его уничтожить.       — Ради чего это все? Чего ты хотел добиться? Славы? Признания? Богатых поклонников? Тебе так нужно было отличиться? Не хватало внимания? Хотелось, чтобы, когда люди говорят о тебе, они не вспоминали об Алкивиаде? Ты хотел доказать всем и себе, что способен на большее, чем просто быть любовником Алкивиада и писать стихи, которые ему нравятся? Из-за тебя его едва не убили. Может, он тебя чем-то обидел и ты хотел отомстить ему?       — Нет! Я не стал бы вредить ему.       — И тем не менее ты навредил ему.       — Я не мог этого знать.       — Не мог знать? Может, ты думаешь, что тот, кто причиняет вред по незнанию, лучше того, ко вредит с умыслом?       — Я не знаю.       — Может, ты думаешь, что, устроив скандал, ты остановил вторжение в Беотию?       — Я не знаю, — прошептал Аристофан.       Я желаю, подхватили его слова цикады.       — Так может, пока ты ничего не знаешь и не способен просчитать, принесут твои действия вред или пользу, тебе вообще лучше ничего не делать? Может, тебе, наконец, стоит начать пользоваться своим разумом, а не идти на поводу у своих желаний?       Он ненавидит меня, подумал Аристофан. С нашей первой встречи ненавидит меня за то, что я сблизился с Алкивиадом.

***

      На следующий день, спасая гостей Алкивиада от палящего солнца, рабы натянули во дворе навес, похожий на парус триеры. Только веревки, натягивающие этот парус, цеплялись не к мачте, а к крыше дома и к забору. Через промасленную шерсть солнце выглядело раскаленным камнем, а воробьи, прыгающие по навесу, превратились в орлов.       Когда рабы подали ячменную кашу с финиками, пришел Каллистрат. Увидев его посеревшее лицо, Аристофан почувствовал себя виноватым.       — Милый Каллистрат. Ты выглядишь уставшим и голодным. Неужели мои скифы забыли приготовить тебе завтрак? — Раненый Алкивиад предпочитал не залеживаться, на второй день после ранения он встал, умылся и надел чистый хитон. Теперь поднялся навстречу Каллистрату и обнял его за плечи.       Аристофан закусил губу, он даже не заметил, когда Алкивиад приставил к Каллистрату скифов. Может, он сделал это еще в театре? Действовать нужно было быстро, и он отдал старому комедиографу свою охрану, взяв на себя заботу об Аристофане. Тогда понятно, почему Алкивиад остался без поддержки и стал легкой добычей для Гиппократа и Птоиодора.       — Драгоценный мой Алкивиад, самый щедрый и великодушный. Твои скифы заботятся обо мне, как няньки о ребенке. Меньше всего я хотел бы тебя тревожить и расстраивать… И уж точно бы не пришел, зная, что ты ранен, — Каллистрат коснулся синяка на виске Алкивиада. — Но сегодня утром случилось ужасное. Я напуган, чувствую себя беспомощным и не знаю, к кому еще я могу обратиться за советом.       — Что случилось? — спросили Аристофан и Алкивиад одновременно.       — Клеон подал на меня жалобу в суд за то, что своей пьесой я опозорил Афины перед иностранцами.       Одержимый жаждой действий, Аристофан вскочил на ноги:       — Лжец! Лицемер! Подлец! Весь город знает, что я автор комедии! Клеон пожалеет о том, что напал на тебя! Я буду говорить за тебя в суде. Поставлю его на место! Смешаю с дерьмом. Он узнает, что такое настоящий позор!       Каллистрат поджал губы.       — Аристофан, — позвал Алкивиад.       Аристофан не мог оставаться на месте, метался по двору, махал руками, продумывая защитную речь.       — Клеон пожалеет, что посмел обвинить тебя.       — Аристофан, замолчи, — оборвал его Алкивиад, — мы больше не в театре.       Ворота открылись, и во двор один за другим протиснулись спартанские рабы.