Неистовство влюбленных

      — Я слышал, что в реке Стримон вода чистая и прозрачная, — Диоген Мелосский извлек из складок плаща горсть орехов.       Он стащил их с прилавка на агоре, пока торговец с синими пальцами угощал Аристофана вином, а покупатели прыгали вокруг и визжали: хо-хо-хо, евнух, пафлагорец, хо-хо-хо, где твоя ступка, в которой ты сотрешь в порошок Спарту? Прохожие разевали рты, нищие умоляли Алкивиада о подаянии.       — В дельте Стримона всегда висит туман, он не рассеивается даже в полдень.       Разношерстная свита Сократа из афинских и иноземных стариков три дня бесплатно ела и пила в доме Алкивиада. Теперь эти льстецы увязались за Алкивиадом в Пирей, надеясь заслужить приглашение на пир в доме Аспасии. Она устраивала праздник в честь победы Эврипида в театральных состязаниях. Четверо из восьми следовавших за Алкивиадом скифов тащили на могучих плечах амфоры с оливковым маслом. Аристофан не понимал, зачем Эврипиду еще оливковое масло, судьи в храме Диониса уже наградили его амфорой ростом с десятилетнего ребенка. Разве что Эврипид будет нежиться в ванне из оливкового масла, сочиняя свои трагедии о нищих и убогих.       — Туманы в дельте Стримона оттого, что вокруг полно болот. — Мегарец Эвклид жевал соломинку, то и дело доставал ее изо рта и щекотал ею шеи скифов Алкивиада.       Золотые лошадки в ушах Алкивиада прыгали и вставали на дыбы при каждом его шаге. Красный плащ обтягивал широкие плечи, золотая вышивка волочилась по земле, привлекая внимание прохожих. Одноглазый безумец с татуировкой самосского корабля на лбу увязался за Алкивиадом, то наступал на край плаща, то поднимал его с земли, отряхивал, слюнявил грязный палец и пытался вернуть сияние запыленным золотым нитям. На агоре Алкивиад пытался откупиться от безумца медовой лепешкой, на воротах предложил ему выпивку, работу и крышу над головой. Но нищий не принял подачек, предпочел остаться и дергать Алкивиада за плащ.       — А еще на берегах Стримона живут журавли, — Аристофан почесал предплечье. Покинув дом Алкивиада, он изнывал от зуда. — Помните Илиаду?       — Лучше, чем любой бродячий рапсод. — Диоген подкинул орешек, но не сумел поймать ртом, орех затерял в бороде.       Полдень давно миновал, в коридоре между Длинных стен метались тени, люди и животные. Над головами сияли в лучах заходящего солнца отцовскими доспехами эфебы.       — Тогда наверняка ты вспомнишь, как Гомер сравнил крики троянских воинов с криками стримонских журавлей? — Аристофан обхватил левую кисть правой и впился ногтями в кожу. Выше до локтя тянулось множество свежих царапин.       — Слепой старик побывал во Фракии?       — Сдается мне, он вовсе не был слепым. Ведь, услышав крики птиц, сумел распознать, что они принадлежат журавлям.       — Отличная маскировка. Приезжая в Афины, мне нужно тоже было прикидываться слепым, как ты прикинулся изгнанником. Тогда бы и меня Алкивиад поил и кормил в своем доме, — Эвклид сложили губы как для поцелуя и захлопал ресницами.       — Но меня и правда изгнали с родного Мелоса. Оклеветали, осудили и изгнали.       — Расскажи эту слезливую историю зевакам на агоре или беднякам в Народном собрании, — дразнился Эвклид, прячась за спиной скифа. — Хитрец Горгий тоже прикидывается бедняком, чтобы те, кто желает научиться у него красноречию, больше ему платили!       — Я слышал, туманы поднимаются не от болот, а от озер в дельте Стримона!       — Я слышал, там есть озеро больше Копайского в Беотии.       У ремесленника, что шел впереди, порвались ремни на коробе, под ноги прохожим покатились горшки и чаши.       Алкивиад присел и помог поднять горшок.       — Вокруг Стримона растут высокие деревья, — как глашатай, заорал смуглый иноземец из свиты Сократа.       Алкивиад улыбнулся кому-то через плечо. Аристофан огляделся. Его улыбка — широкая и открытая — могла предназначаться торговцу сладостями, плотнику, старикам с посохами, больному на телеге, нищему, просящему подаяние у стены. Как обычно, где бы он ни появлялся, прохожие глазели на него, как на падающую звезду, показывали пальцами, визжали, как чайки, и гримасничали, как обезьяны, пытаясь привлечь к себе его внимание.       — Чтобы сделать одно весло для триеры, нужно целое дерево! — старик с оспинами на лице важно поднял палец к небу.       Алкивиад обнял девчонку-флейтистку. Раскрытой ладонью погладил ее по спине, увлек за собой. Собрался пригласить ее на пир к Аспасии?       — Для одного весла нужна целая пятилетняя сосна!       — Одно весло для триеры длиной в два человеческих роста.       — Для одной триеры нужно сто семьдесят весел!       Алкивиад заглянул под навес из грязных тряпок и опустился на колени перед голым, покрытым язвами стариком. Поболтав с ним, оставил ему амфору с маслом и скифа. Варвар смажет язвы старика маслом? Поможет несчастному перебраться в конюшни Алкивиада за городом?       — В афинском флоте триста триер!       — Весла гниют зимой и ломаются в сражениях! Афинянам нужны фракийские и македонские деревья!       Собака с облезлой шерстью залаяла на телегу торговца.       Аристофан ничего не понимал в сражениях и кораблестроении, но знал, что на восточном берегу Стримона жили македонцы, а на западном — фракийцы. Знал, что персы построили мост через реку Стримон. Этот мост соединил Македонию и Фракию, Европу и Азию. Поселение около моста назвали Девятью путями, здесь пролегала не только сухопутная дорога из Европы в Азию, но река была достаточно глубока и широка, чтобы по ней сплавлялись корабли и лес в Эгейское море. В горах находили серебряные и золотые жилы. Неудивительно, что афиняне захотели присвоить себе Девять путей.       Даже отец Аристофана, далекий от политики привязанный к земле домосед, считал захват Девяти путей и основание на его месте афинской колонии Амфиполь самым великим и единственным достойным свершением Перикла. Как и большинство афинян, отец Аристофана верил, что право на Амфиполь афиняне заслужили кровью своих предков.       Тридцать пять лет назад, после побед Кимона над персами на реке Стримон, в Афинах только и говорили о фракийском золоте, серебре и лесе. Возбужденные этими разговорами, из Афин во Фракию отплыли десять тысяч юнцов, мечтающих о лучшей жизни, богатстве и славе. Среди них было много односельчан Аристофана. И его родной дядя. До того, как осесть на Эвбее, Теллид купался в Стримоне, строил укрепления и сражался с фракийцами. Он был под Дробеску. Пережил самое страшное поражение афинян. Таких потерь афиняне не знали даже в сражениях с персами. Разве что эпидемия в Афинах могла сравниться с бедой Дробеску. Под Дробеску афиняне потеряли десять тысяч своих молодых сограждан. Они пали в бою с превосходящим их в десять раз числом войском фракийцев. Дяде Аристофана потребовался год, чтобы вернуться в Аттику. Полгода он залечивал раны в Фессалии, полгода батрачил на полях Беотии. Вернувшись вместе с другими уцелевшими во Фракии, зарабатывал себе на еду и выпивку, рассказывая в тавернах о жестокости фракийцев. Фракийцы вырезали афинское поселение. Не щадили ни женщин, ни детей, ни рабов. Фракийцы издевались над свободными: отрубали им ноги и руки, выкалывали глаза, вскрывали животы и заставляли жрать собственные внутренности. Аристофан тогда еще не появился на свет, но слышал, что именно после неудачи брата во Фракии отец окончательно с ним рассорился. С тех пор называл его пьяницей, приблудой и развратником. Все любят победителей, и никто не терпит проигравших. Накануне возвращения брата из Фракии отец Аристофана женился, потерял первого ребенка, летом урожай пожрала саранча, отец Аристофана едва держался на плаву и никак не мог себе позволить помогать непутевому родственнику.       Аристофан не удивился, когда о битве при Дробеску и погибших во Фракии афинянах вспомнил старик с язвой на шее из свиты Сократа. Привлеченный его жестами, примчался торговец сладостями, кивая и поддакивая, едва не опрокинул свой ларек.       — Я тоже ходил во Фракию с первой волной колонистов, — расправил сгорбленные плечи косоглазый батрак. — Сумей мы удержать Дробеску, был бы я богат, как персидский сатрап.       Алкивиад помахал кому-то рукой, послал воздушный поцелуй, бросил горсть монет. Расцарапывая локоть, Аристофан уставился на его белоснежный хитон, ища капли крови.       Рассказы о былом народ любил не меньше, чем выступления бродячих рапсодов.       Кто-то вспомнил, что и отец Алкивиада эфебом сражался во Фракии. Если это правда, кивнул сам себе Аристофан, то в семье Алкивиада принято сбегать на войну от неурядиц дома.       Толпа потянулась к Алкивиаду. Сократ встал рядом с ним, защищая его раненый бок, не позволяя его толкать и пихать. Аристофан хотел бы быть на его месте, но оказался слишком медлителен и нерасторопен. Каждый новый любопытный все дальше отодвигал его от Алкивиада.       — Мой отец рассказывал мне много историй о Фракии. Но больше всего мне нравилась история о том, как сто афинских смельчаков до смерти напугали и обернули в бегство сто тысячное фракийское войско. — Голос Алкивиада звучал громко, как в театре. Он использовал поэтическое преувеличение, высокий стиль дифирамбов и эффект неожиданности. — Однажды лунной ночью сто афинян разделись, намазали тела мелом и отправились на стоянку фракийского войска. Когда фракийцы их увидели, они решили, что на них напали призраки, испугались и пустились наутек, побросав своих коней.       Лжец, подумал Аристофан. Когда твой отец погиб, тебе было три года, два или два с половиной — когда он отправился в Беотию. Вряд ли ты его вообще помнишь.       — В ту ночь афиняне поймали и захватили пять тысяч прекрасных фракийских коней! Убили две тысячи фракийцев! В отчаянии фракийцы кричали как стримонские журавли! — Алкивиад нашел взглядом в толпе Аристофана и широко ему улыбнулся.       — А я помню твоего отца! У твоего отца был прекрасный голос! Он пел на празднике во Фракии! На празднике в Афинах. Он был среди тех немногих афинян, которые сумели переплыть Стримон!       Клиний был прекрасным пловцом, прекрасным певцом, Аристофан разглядывал Алкивиада, гадая, знает ли он о своем отце что-то кроме рассказов стариков. Он вырос в доме Перикла. Вдали от матери и ее родственников Алкмеонидов, вдали от родственников отца, Саламиниев. Мать или брат Клиния Аксиох могли бы рассказать Алкивиаду об отце. Но Аристофан уже знал, что с матерью и Алкмеонидами Алкивиад встречается только на праздники. После погрома в Пирее Аристофан провел ночь в доме Аксиоха и понял, что отношения брата Клиния с Периклом были напряженными. Что рассказывал об отце Алкивиаду Перикл? И нашел ли великий афинский интриган и дипломат время на такие разговоры? Что мог рассказать Алкивиаду об отце брат первого афинского гражданина, завистливый, мелочный и мстительный?       — О, мой отец плавал, как Посейдон! Однажды он взял меня на свой корабль! Он не раз снаряжал триеры для афинского флота. И все путешествие до Мелоса мой отец Клиний плыл впереди корабля! — Алкивиад и сам увлекся своей ложью. С каждым словом голос его звучал веселее и торжественней, еще немного — превратится в песню.       От восхищения его отцом толпа, естественно, перешла к восхвалению Перикла:       — Перикл отомстил за погибших у Дробеску афинян!       — Перикл основал во Фракии Амфиполь!       — Перикл подчинил афинянам фракийцев!       — По приказу Перикла фракийский царь Ситалк отправил против македонцев сто пятьдесят тысяч всадников.       Аристофан не мог представить себе полис, способный собрать стопятидесятитысячную конницу. В лучшие времена в Афинах была тысяча всадников.       Во время праздника фракийской богини Бендидии в разговоре со спартанскими изгнанниками Аспасия сказала, что Перикл умел найти выход из любой ситуации. Он подкупил спартанского полководца и уговорил его не вступать в Аттику. Помог возвыситься над фракийцами Ситалку. Сумел сделать его своим другом. Какие взятки дал и услуги оказал Перикл Ситалку, чтобы убедить его напасть на Македонию? Вряд ли Ситалк согласился подчиниться Периклу только потому, что первый гражданин Афин устроил в Афинах гуляния в честь фракийской богини. Вряд ли также Ситалка убедил стать союзником афинян факт, что Перикл пожаловал афинское гражданство и почетные места в театре его сыну Садоку.       Около Пирейских ворот толпились мальчишки. За воротами выворачивал желудок старик.       Отшатнувшись от телеги, Аристофан угодил ногой в кучу навоза.       — Тебе надо меньше пить, — сказал Сократ.       — А тебе нужно меньше ворчать, если не хочешь умереть от разлития желчи, — пробормотал Аристофан, отмывая ноги в фонтане.       На розовом от заката небе появились первые звезды. Две над морем, одна над гаванью и домом Аспасии. Его можно было заметить издалека, благодаря развевающимся на шестах флагам. Красным, желтым и фиолетовым. С изображениями триер, сов, кифар и амфор. Победу Эврипида собирались праздновать с не меньшим размахом, чем Бендидии. Среди гостей сплошь известные люди города и знатные и прославленные иностранцы. Приглашены Клеон и Пердикка Македонский. На агоре говорили, что Пердикка хочет отобрать у афинян Амфиполь. Это он начал потидейскую войну. Сговорился со спартанцами и коринфянами, потидейцами, чтобы ослабить и отвлечь афинян и выбить их из Амфиполя. Каждая собака и свинья в Афинах знала, что Пердикка хитер и всегда нарушает клятвы. На Великие Дионисии он прибыл как союзник и привез форос-дань в афинскую казну, но за спиной у афинян ведет переговоры с Брасидом. А еще Каллистрат говорил, что Пердикка большой ценитель театра и поэзии.       — Просто будь самим собой, — шепнул Алкивиад, присаживаясь на бортик фонтана рядом с Аристофаном. — Молодость и дерзость всех восхищают.       — Я думал, всех восхищает красота, — Аристофан убрал упавшую ему на лоб прядь волос.       — Точно, вот только красота возбуждает в мужчинах амбиции, зависть и желание обладать. В то время как молодость и дерзость побуждают мужчин совершать щедрые и великодушные поступки.       — Иными словами, ты хочешь, чтобы я очаровал македонского тирана и он уговорил Клеона снять обвинения с Каллистрата?       Алкивиад перехватил запястья Аристофана, оглядел царапины и смазал их маслом. Пока Алкивиад возился с его руками, Аристофан разглядывал его хитон, ища проступившие через повязку капли крови. Ну и что, что все говорили, будто Птоиодор порезал его не глубоко и не опасно? Только когда рана Алкивиада полностью затянется, Аристофан избавится от зуда, нервного напряжения и желания выпрыгнуть из своей кожи.       Аристофан провел ногтями от локтя до плеча. Алкивиад ударил его по пальцам, как отец — ребенка, ворующего сладкое с праздничного стола.       — Еще раз так сделаешь, я тебя свяжу.       — Клеону наверняка понравится… — Аристофан осекся.       Сократ подошел ближе и слышал каждое слово. Желание шутить у Аристофана пропало.

***

      Проталкиваясь через пирейскую пеструю толпу, старики-афиняне сплетничали о Клеоне. Ему принадлежит целый поселок мастерских. Его рабы живут лучше, чем беженцы из аттических деревень между Длинных стен. Его сыновья заносчивые и грубые. Единственной отдушиной Клеона была гетера, которую он взял к себе несколько лет назад из распутного дома Аспасии. Теперь ее забрала смерть. Несчастная женщина пала жертвой вероломных спартанцев. Она выпила яд, предназначавшийся Клеону. Яд из слюны моллюсков-пурпурниц, иностранец в пестрой шапочке замахал руками. Аристофан поглядел на Алкивиада, секрет пурпурниц не опасен для человека, но его сказка-ложь настолько понравилась молве, что ее пересказывают приезжим.       Для пира Аспасия облачилась в египетский лен. На голову надела высокую египетскую корону. Скармливая печенья и пучки трав жертвенному костру и омывая ноги, Аристофан разглядывал поблескивающие через прозрачную ткань золотые кольца в сосках и пупке Аспасии. Кого она хотела удивить, впечатлить и очаровать сегодня?       Аристофан побывал на сотнях пиров. Он привык считать себя крестьянином, выходцем из деревни, но к земле он притрагивался реже, чем к медным, золотым, серебряным чашам. Особенно в последний год, когда он как репейник прицепился к Алкивиаду. Аристофан почесал предплечье, он был настолько подавлен и угнетен, что чувствовал себя самозванцем.       В портике гудели голоса и музыка, звенели браслеты и смех. Курильницы с благовониями отгоняли мошкару. В центре стоял кратер с вином, размером с рыбацкую лодку. На темной и масляной поверхности черного вина плавали цветы, травы, трепыхались промочившие крылья бабочки и стрекозы. На боках кратера плясала свита Диониса. Сатиры верхом на ослах. Сатиры, нагибающие друг друга, тыкающие членами друг другу в рот и зад. На столах среди привычных блюд с сырами, колбасами и булочками и мисок с соусами возвышались пирамиды со сладостями и фруктами. Две или три из этих конструкций были ростом с Аристофана. При их создании наверняка не обошлось без архитектора. Кого-то из метеков-умельцев, кому покровительствовала Аспасия. У диковинной пирамиды было пять этажей и десять окон, из окон свисали гроздья винограда и медовые соты.       Алкивиад и его спутники зашли в зал и запустили хоровод лицемерия. Приветствия, объятия, подарки, хвастовство. Традиционное крикливое состязание в вежливости: позволь мне выпить за твое здоровье… нет, я настаиваю, требую, я заслужил право почтить тебя первым… дай я увенчаю тебя венком… нет, этот венок достанется тебе.       Аспасия помогла подняться с ложа старику с пронзительными синими глазами. Обнимая Алкивиада, синеглазый старик взял его лицо в ладони.       Это Геродот, зашептались старики из свиты Сократа. С македонской царской династией Геродота связывает давняя дружба. Помню, в свой прошлый приезд в Афины, лет десять назад, я слышал, как Геродот расхваливал Александра Македонского на агоре. Я тоже был там… Я тоже слышал… Во время греко-персидских войн македонцы без боя сдались персам, по приказу царя знатные македонцы отослали своих сыновей в Сарды заложниками, а дочерей отдали в жены персидским вельможам.       Геродот морочит людям головы, рассказывая на площадях и пирах о том, как Александр Македонский сблизился с персами, разузнал их тайны и передал их эллинам. Послушать Геродота, так и в победе эллинов над персами в Беотии Александр Македонский сыграл решающую роль. Примчался в афинский лагерь, сообщил, что у персов заканчивается продовольствие, и убедил афинян, что лучшего момента для нападения им не представится. Я слышал, в Беотии, Спарте и Коринфе Геродот меняет свою историю под нужды слушателей. В Афинах Геродот говорит, что Александр Македонский делился сведениями с афинянами, а они потом вели за собой всех эллинов. Но, выступая в Спарте, говорит, что македонец шпионил для спартанцев. А они уже потом возглавили эллинов. И в Коринфе, и в Фивах он свою историю подстраивает под вкусы публики. Нет, коринфян Геродот терпеть не может. Недаром он, описывая героическую гибель спартанцев в Фермопильском ущелье, не пожелал упомянуть сотню погибших со спартанцами коринфян.       Геродот доживал свой век при дворе Пердикки Македонского. Пердикка подражает Периклу, злословили афинские старики. Как и Перикл, Пердикка покровительствует искусству и науке и страдает от имперских амбиций.       Вместе с Пердиккой в Афины приехал его друг, известный врач Гиппократ. Ухоженный мужчина в расцвете сил с мягким голосом. Если верить слухам, соотечественники изгнали Гиппократа с родного Коса за то, что он сжег библиотеку храма и украл хранившиеся там веками медицинские трактаты. Лишившись родины, Гиппократ стал частым гостем в столице Македонии и богатых домах Фессалии. Сблизился с Пердиккой и фессалийской династией Алевадов. О щедрости покровителей Гиппократа слагали легенды. Молва спорила о том, сколько талантов золота получил Гиппократ, пользуя приближенных Алевадов и Пердикки. Как подтверждение легенд о благосклонности и благодарности Алевадов к Гиппократу каждый мог увидеть в Фессалийском храме стелу, прославляющую деяния Гиппократа. Вроде тех стел, на которых теперь афиняне вместо деревянных кирб записывали псефизмы Народного собрания. Вроде каменных стел, которые стоят на границах Беотии и Аттики. Каждый, кто посещал храм в Фессалии, мог прочитать историю о том, как четыре года назад, прознав о врачебном искусстве Гиппократа, персидский царь прислал к нему гонца и попросил остановить эпидемию в персидском войске. Персидские воины страдали поносом и рвотой и умирали от истощения. Хитрый Гиппократ сначала разузнал у перса о симптомах и течении болезни, питании и распорядке дня больных, о ветрах и погодных условиях и создал для эллинов список рекомендаций для гигиены и профилактики. И только потом передал царю отказ. Я эллин и никогда не буду лечить врагов Эллады.       Увидев Алкивиада, Гиппократ растянул тонкие губы в улыбке и стал похож на деревенского дурачка. Стиснул его плечи, вертел его шею, распахнул плащ, погладил грудные мышцы и живот, обследовал его, как распорядитель спортивных состязаний — атлета.       — С тех пор как мы виделись последний раз, ты стал выше, раздался в плечах, прибавил в весе. Прекрасные мышцы без капли жира. Рад, что ты не забросил тренировок. Бегаешь и борешься, как раньше? — Гиппократ остановил ладонь на боку Алкивиада, нащупал повязку и нахмурился. — Пьешь ли травы, которые я тебе прописал?       — Мы изменили рецепт, — Сократ обхватил Гиппократа своими ручищами и приподнял над землей.       — Я никогда не сомневался, что ты позаботишься о мальчике, — Гиппократ погладил редкие тонкие волосы на макушке Сократа. — Напомни мне завтра утром, недавно я создал новое притирание для роста волос.       Сократ отмахнулся, а Гиппократ снова взял Алкивиада за руки.       — Я слышал, ты недавно был в Клазоменах? Как поживает Анаксагор? Говорят, в прошлом году он потерял сына.       — Ты же знаешь Анаксагора. Ничто не способно вывести его из равновесия. Когда ему сообщили о смерти сына, Анаксагор ответил, что он всегда знал, что люди смертны.       Четыре македонца, ряженные в сардский пурпур, купленный на афинском рынке, громко рассмеялись. Ученики Гиппократа? Его родня или льстецы-нахлебники?       — Правду говорят, что недавно ты вылечил Пердикку от смертельного недуга? — спросил Алкивиад.       Филонид оскалился. Метек, бывший актер Аристофана, отказавшийся высмеивать Клеона на сцене, наступал Алкивиаду на пятки и не упускал ни одного его слова.       — От самой страшной из хворей! От любовной тоски.       Льстецы Гиппократа хлопали себя по трясущимся от смеха животам и утирали слезы умиления. Филонид и Херефонт напрягали все мускулы, стараясь повторить притворное удивление Алкивиада.       У Пердикки Македонского вместо подбородка было месиво шрамов. На верхней губе, щеках и шее пучками росла седая борода. Аристофан слышал, что, в отличие от афинских стратегов, в Македонии царь всегда сам ведет свое войско в битву. На вид Пердикке было лет пятьдесят — шестьдесят, сколько битв он возглавил? Сколько из них выдержал до конца, в скольких был ранен и вынесен с поля боя друзьями?       Пердикка притянул Алкивиада к себе. Изрезанными белыми линиями и бугристыми рубцами руками накрыл его затылок и лопатки.       — Я был в Потидее… — вскрикивали, шептались, кряхтели и сплевывали вокруг Аристофана. — Мой друг из Амфиполя рассказал… Стримон… Фракийцы… Персидские сатрапы… До основания Амфиполя афиняне покупали у македонцев лес… У македонцев три гавани. Во время Потидейской войны в наказание за предательство Пердикки афиняне отобрали у него одну из македонских гаваней — Мефону.       Аристофан вдруг обнаружил, что не способен улыбаться чужим шуткам и разучился слушать. Все его внимание поглощали его руки: казалось, предплечья снова покрылись мерзкими пупырышками, и он с яростью провел по ним ногтями.       Мальчишка из свиты Пердикки перевернул кубок с вином. Замельтешили рабы. Пердикка обнял Сократа. Они были одного роста и схожего крепкого телосложения. Оба походили на двух постаревших борцов-олимпиоников. Заканчивая спортивную карьеру, такие становятся завсегдатаями пирейских кабаков и славятся тем, что способны раскидать, отпинать и приструнить хмельной молодняк.       — Иди ко мне, мой золотой мальчик! Вот он, мой истинный герой Сфактерии! Вот кого Афины должны благодарить за то, что спартанцы сдались без боя! — Клеон повесил на шею Алкивиада венок-гирлянду. Подсолнухи, ромашки, куриная слепота, фиалки, нарциссы, ленты и еловые ветки. Такой венок подошел бы больше коню, чем человеку.       За спиной Клеона кивали и бормотали поздравления Анит и Гиппербол.       — Тебе следовало увенчать его венком в Народном собрании! — Гераклит Клазоменский благодаря Алкивиаду недавно приехал в Афины, но уже успел сблизиться с Клеоном достаточно, чтобы позволить себе подшучивать над ним.       Клеон, одетый в серый хитон без украшений — неужели и правда носит траур по рабыне? — хлопнул Гераклита по груди.       — Я всегда думал, что Аспасия тебя переоценивает. Ты ведь знаешь женщин, они живут страстями, думают сердцем, а не головой.       Аспасия встала на носочки и поцеловала Алкивиада в щеку. Ее прозрачные одежды не скрывали соблазнительных изгибов тела, золотых колец в сосках и пупке. Удивительная умная женщина, навсегда запертая в клетке чужих представлений, ожиданий и желаний.       — Но на Сфактерии ты доказал свою полезность, — Клеон пихнул Алкивиаду кубок вина. — Решено, я возьму тебя во Фракию! Мне очень пригодится твое умение ладить с людьми и добывать информацию.       Анит и Гиппербол отвернулись. Один рассматривал кифаристку, другой следил за полетом ворвавшейся в портик ласточки. Клеон собирается во Фракию, спросил Херефонт то ли Филонида, то ли Сократа, то ли еще кого-то из его свиты.       Аспасия опустилась на ложе и мягко улыбнулась. Она устроила пир в честь победителя Великих Дионисий поэта Эврипида, чтобы организовать встречу Клеона и Пердикки Македонского. На пиру в честь Лисандра в доме Фесала Филаида Аристофан много слышал о планах Брасида отобрать у афинян Амфиполь и другие фракийские колонии. О сговоре Брасида с Пердиккой. Похоже, эти слухи дошли до Клеона, и он забеспокоился. Кто ему рассказал? Алкивиад? Или Писсандр? Обвешенный золотом толстяк с торчащими из ушей и ноздрей волосами. Писсандр был виноват в смерти родосского опекуна Аристофана. Приехав в Афины, Аристофан считал его своим главным врагом. Теперь враги окружали его повсюду.       Слуги принесли ложа для новых гостей. Изогнутые ножки, шкуры и шелковые подушки. Алкивиад снял громоздкий венок, подаренный Клеоном, и напялил гирлянду на Сократа. Аристофан втиснулся между ними и передернулся от зуда, кожей ощущая, как эти двое обмениваются взглядами поверх его головы. Насмешливыми, многозначительными, только им двоим понятными.       — Я пью за твое здоровье, Аристофан! Ведь ты — единственный поэт, явившийся на пир в честь поэтических состязаний!       Аристофан не разглядел насмешника. Им мог оказаться любой из десятка давящихся смехом икающих красномордых гостей. Он также не разглядел косноязычного болтуна, поднявшего волну неуклюжих дифирамбов в честь Аристофана. Его назвали самым талантливым из молодых афинских поэтов. Самым дерзким и наглым. Аристофан отлично разглядел гримасу толстяка, воскликнувшего:       — Еще одна такая пьеса, как на эти Дионисии, и нашему юному поэту в темном переулке переломают ноги!       — Перебьют поясницу, и он всю жизнь будет ползать и мочиться под себя! — разразился громовым хохотом старик с посиневшей от вина седой бородой.       — Нет, я видел вещий сон! — Алкивиад сел на ложе и вскинул руки вверх, как притан, успокаивающий Народное собрание. — Мы и наши дети сгнием в земле, на месте наших домов воздвигнут новые — роскошные, высокие. А люди будут восхищаться пьесами Аристофана и повторять его имя. Изучать его пьесы в школе, как у нас изучают Гомера и Гесиода.       — Вот только те, кто придет после нас, будут смеяться над его пошлостями и вряд ли смогут понять его злые политические выпады, — Сократ погладил Аристофана по спине.       У Аристофана заслезились глаза, то ли от дыма курильниц, то ли от благодарности, что Алкивиад вступился за него. Тот, кто два месяца назад, на Ленеях, после публичного унижения вскочил на алтарь и посмеялся в лицо тысячам афинян, сегодня был неспособен постоять за себя. Сегодня для Аристофана всего было слишком много. Слишком много шума, голосов, людей и лжи вокруг.       Аристофан не понимал, зачем он пришел на этот пир. Меньше всего он хотел, чтобы все эти ряженые афинские и иноземные сплетники запомнили его сидящим на ложе в ногах у Алкивиада. Ведь, если он не спасет от суда Каллистрата, вполне возможно, это его последний публичный выход в Афинах. Аристофан перебрался на свободное ложе слева и принялся ощупывать под собой белый мех с красными полосками, гадая, какие красители использовались для создания такой диковины и как легко их смыть.       Едва гости расселись, высокий косматый человек из свиты Пердикки опустился перед ложем Алкивиада на колени.       — Мой прекрасный мальчик, — он был лет на пять старше Алкивиада, а вел себя с ним как похотливый старик с мальчишкой, — годы прошли с тех пор, как мы виделись последний раз, но ты до сих пор являешься мне во снах.       — Я тоже не забыл тебя, Архелай, — Алкивиад изобразил зевок.       — Ты изменился, — Архелай коснулся руки Алкивиада. — Запустил бороду. И все равно, глядя на тебя, я по-прежнему теряю голову.       — Я слышал, отец назначил тебя правителем нижней Македонии, — Алкивиад почесал не бритый со времен Сфакетрии подбородок. — Боюсь, если ты потеряешь голову, ты сделаешь царский подарок своим врагам.       У Архелая, сына Пердикки Македонского, были близко посаженные глаза, отчего его взгляд казался прямым и грозным. На его правом виске не росли волосы, на коже пузырились следы подживающего ожога.       — Ха! Я смотрю, ты теперь намного лучше осведомлен, но, как и раньше, любишь огрызаться.       Архелай погладил колено Алкивиада.       — Я привез тебе подарки.       Он щелкнул пальцами, и перед ложем Алкивиада раб уронил сундук.       Архелай достал сапог из мягкой кожи. Выкрашенный в синий и красный, как ступени царского портика.       — Какой яркий! Никогда таких не видел! Какой умелец их изготовил? Где красили? Неужели это пурпур и индиго? Сколько же стоит пара таких сапог? — зашептался десяток гостей, с момента появления в зале Алкивиада не спускающих с него взгляда.       — Нравится? — Один за другим Архелай достал из сундука сапоги. — Или тебе больше по душе белый с желтым? Или желтый с красным?       Архелай откинул плащ с ног Алкивиада и схватил его за щиколотку. У Аристофана пересохло горло и вспотели ладони. Алкивиад вздохнул, сохраняя утомленно-лениво расслабленный вид. Сократ сгорбился над своей чашей, достал толстыми пальцами плавающие в вине травы, попробовал на вкус и сплюнул.       — О боги! — Архелай провел пальцем по шраму на голени Алкивиада. — Как это случилось? Ты упал с лошади? Какое огорчение, что такое прекрасное тело теперь изуродовано навсегда.       Белый хитон Алкивиада был подпоясан золотым поясом с подвесками из янтаря. Когда он потянулся к фруктам, камни перекатывались друг по другу.       Архелай надел на правую ногу Алкивиада сапог, нажал на подъем, оттянул вниз носок и обхватил пятку.       — Хорошо сели, верно? Удобно?       Алкивиад подарил ему снисходительную улыбку.       — Несмотря на шрам и твою бороду, я все равно вижу перед собой мальчика, которого я хорошо знаю.       — Люди часто ошибаются, думая, что знают человека, тогда как знали только обстоятельства, в которых он оказался.       Архелай расхохотался.       — Я так скучал по нашим спорам.       Девчонка-танцовщица надела на шею Архелая прозрачную удавку. Потерлась неприкрытой грудью о его голову и закрутила полными бедрами перед его лицом. Скорей всего, ее прислала Аспасия. Как любой мужчина, Архелай не мог не захотеть ее коснуться. Девчонка оказалась опытной гетерой: оттолкнула руку Архелая и снова соблазнительно потерлась о него, дразня, распаляя, вынуждая облизываться и вытирать пот со лба и шеи. Алкивиад тем временем одним резким движением натянул второй сапог. Так надевают доспехи воины, узнав о неожиданном нападении врагов. Алкивиад перекатился на спину, закинул ногу на ногу и покачал стопой, любуясь дорогим подарком и демонстрируя его жадным до сплетен и интриг гостям.       Анит чихнул так громко и мощно, что с букета цветов на столе перед ним полетели лепестки. Желтые — от куриной слепоты, лиловые — от фиалок.       Протерев слезящиеся глаза, Анит заговорил с Клеоном о важности Геллеспонта. Похоже, они начали этот разговор задолго до прихода Алкивиада. Похоже, спорили не первый раз.       — Сейчас, когда спартанцы сожгли поля в Аттике, Афинам больше, чем когда-либо, нужно зерно из Понта.       Идея была не новая; будучи ребенком, Аристофан не раз слышал, как его отец обсуждал с деревенскими приятелями экспедицию Перикла в Понт. Селянам в деме Кифадер предприятие казалось дорогостоящим и ненужным, как, впрочем, любой заморский проект Перикла.       — Я все продумал. Отправлюсь в плавание, как только сложу с себя обязанности архонта, сразу после Нового года. — Из-за забитого носа голос Анита был глухим и гнусавым.       Клеон разломил лепешку. Гиппербол поднес ему пиалу с медом.       — Сколько раз тебе говорить, афинская казна не может себе позволить лишних трат. Самое важное сейчас — Сицилия. Вот где афиняне получат и хлеб, и богатство. А также удобную базу для похода за богатствами Карфагена и Ливии, — проворчал Гиппербол, наблюдая, как мед капает с лепешки Клеона.       Они ведут этот разговор не первый раз. И, судя по пренебрежительному вмешательству Гиппербола, раньше Клеон высказывал недовольство идеей Анита.       — О казне я тоже подумал. — Анит оглушительно чихнул и жалобно всхлипнул. — Я готов снарядить корабли за свой счет. И оплатить жалование гребцам. От моего предприятия Афины ничего не потеряют, а только приобретут.       — Возможно, ты прав, Анит, а я ошибался, — сегодня Клеон решил изменить правила игры. — Ты окажешь городу большую услугу, если возьмешь на себя заботы о понтийской экспедиции. Ты не из тех, кто громко кричит в Собрании и разбрасывается обвинениями, стремясь присвоить себе чужие начинания, — Клеон оттолкнул руку предлагавшего ему мед Гиппербола. — Я полностью с тобой согласен, Анит, лучшего времени для плавания в Геллеспонт и Понт, чем после Нового года, не найти.       — Я снаряжу пять кораблей, — приободренный успехом Анит повернулся к Алкивиаду. — Нет, десять! Я всегда заботился о благе города и был щедр с друзьями. Я ни на кого из афинян не держу зла. Я охотно прощаю прошлые обиды. И если человек, который раньше был мне другом, а потом отвернулся от меня, обратится ко мне за помощью, я забуду все плохое, что случилось между нами, и буду помнить только хорошее. Если бывший друг скажет, что ему нужны деньги, я с радостью поделюсь с ним своими. Если бы он попросил у меня совета, я бы посоветовал ему того же, чего бы хотел для себя. Не стоит брать в свой дом знатную невесту с богатым приданым, если ее отец завидует тебе и пытался вредить твоему брату. И уж тем более я бы никогда не стал осуждать друга перед народом за то, что он тратит свои деньги на лошадей и театр.       Лошадка в ухе Алкивиада едва заметно качнулась, будто он хотел возразить. Лицо его сохранило равнодушно-дружелюбное выражение.       Анит знал о разногласиях в семье Алкивиада-Гиппоника.       Анит раскланялся, просил поздравить от его имени Эврипида, победителя Великих Дионисий и величайшего поэта Эллады.       Великий Эврипид на праздник в свою честь опаздывал, как и на выступления своих актеров. Эврипидовские игры в затворника раздражали Аристофана так же сильно, как ему нравились пьесы Эврипида.       — Никак не пойму, Эврипид всегда опаздывает, потому что пытается выдать застенчивость за тщеславие или, наоборот, — тщеславие выдает за застенчивость? — Аристофан склонился к Алкивиаду, остро нуждаясь в его внимании, взгляде, улыбке.       — Спроси его сам, — Алкивиад повернулся к Аристофану, но взгляд его был рассеянным, а улыбка — притворной. Он что-то обдумывал и взвешивал. Аристофану не было места в его тайнах и мыслях.       Гиппербол смотрел Аниту вслед и заедал разочарование и унижение колбасками. После третьей сардельки решил, что сицилийская добыча важнее гордости, и стал уговаривать Клеона как можно скорей послать корабли и людей в Сицилию. Ведь даже когда Софокл и Эвридемонт присоединятся к Лахету в Сицилии, им не хватит сил противостоять Гермократу. Особенно теперь, после того как Гермократ Сиракузский созвал в Геле богачей из всех сицилийских городов и уговорил их забыть споры и объединиться перед лицом афинского вторжения.       Аристофан помнил Гермократа Сиракузского. Он обещал сделать Алкивиада тираном Камарин, а афинянам — вернуть их колонию Фурии, если афиняне помогут сиракузцам подчинить себе родину софиста Горгия — Леонтины. А также Гелу, Месену и Кротон.       Глотнув вина, Клеон кивнул Гипперболу:       — Прекрасный аромат. Не то ли это вино, что ты привез из Сицилии?       Гиппербол закивал, прочистил горло и открыл рот. Клеон не дал ему возможности похвастаться:       — Боюсь, мне нужна твоя помощь. Дело деликатное и личное. Не знаю, кому из здесь собравшихся я мог бы довериться. Ты, наверное, слышал, мне удалось купить моему непутевому сыну невесту из древнего рода Эрехтея. Я дал ее отцу пять талантов и подарил землю на Эвбее, но дряхлый потомок Эрехтея по дальней отцовской линии мнителен, обидчив, как огня боится дурной молвы. Любой поход моего остолопа к гетерам воспринимает как публичное унижение и удар по своей репутации.       — Как я тебя понимаю, — Гиппербол приосанился и почесал голову. — Я сам часто страдаю от глупости родственников. Семейные неурядицы забирают у мужчины много сил.       — Ты не мог бы отправиться к Саламбкхо, Гиппербол, и вытащить моего идиота из объятий шлюх? Пригрози ему, подкупи его, но любой ценой заставь отправиться домой и заделать жене наконец ребенка. Когда она родит сына, я с радостью верну ее отцу.       Клеон обращался со своими соратниками, как дрессировщик с собаками: гладил, ругал, дразнил наградой и заставлял выполнять фокусы. Сначала осадил Гиппербола, потом наградил доверием. Покидая пир, Гиппербол, в отличие от Анита, забыл передать поздравление Эврипиду.       — Меня окружают безнадежные мечтатели, — Клеон потянулся на ложе. — Один грезит Сицилией. Другой вот уже десять лет болтает только о зерне из Понта. Никакой гибкости, никакой сноровки. Из-за такого преступного пренебрежения к необходимости и происходят все эти бесконечные споры в Народном собрании.       — Бедный Анит с детства мучается приступами чихания, — вздохнул толстяк, облизывая жирные пальцы.       — Анит всегда был глуп. — Старик с язвой на шее запихнул в рот инжир и забрызгал соком бороду.       — Наивен…       Девчонка-акробатка, развлекающая гостей Аспасии, встала в стойку на руках и развела в стороны длинные ноги.       — Вспыльчив.       Над крышей всплыла пузатая луна.       — Упрям.       В портик залетели воробьи.       — Обидчив.       Аспасия опустилась на колени около ложа Геродота и как рабыня подала ему миску для омовений. Геродот окунул в воду кончики длинных пальцев и встряхнул руками, разбрасывая капли.       — Нетерпелив…       Рабы подлили гостям вина.       — Никогда не разбирался в людях…       Аристофан увидел волос в своем кубке и ощутил тошноту. Что-то мерзкое и скользкое было в том, как приятели Клеона и Аспасии высмеивали и унижали человека, пообещавшего ради блага города отправиться в опасное дальнее путешествие за свой счет. Выступи Анит с этим предложением в Народном собрании, его бы многие поддержали. После того, как спартанцы сожгли поля в Аттике, зимой в кабаках, распутных домах, в конюшнях у Морихея мужи мечтали о зерне из Понта. Однако никто не спешил брать на себя заботы и расходы, чтобы организовать его поставки.       — Никогда не умел дождаться подходящего момента для своих действий…       — Скажи-ка, Гиппократ, ведь ты известный врач, чем можно вылечить чихание Анита?       Гости тянулись к сырам, колбаскам и булочкам.       — Диетой? — икнул старик с красной лентой на лбу.       Пришли танцовщицы со звенящими браслетами.       — Сменой климата? — старик Фукидид из Филаидов, завсегдатай пиров Аспасии, поковырял ногтем в зубах.       — А может, полосканиями соленой водой?       Гости Аспасии передавали друг другу миски с соусами. Горячими, холодными, кислыми, сладкими, пряными, резко пахнущими.       — Прежде чем начать лечить, врач должен внимательно выслушать больного, — Гиппократ склонился над смоквами и тыкал пальцем то в одну, то в другую.       — Я знал Анита еще юношей, — сказал Геродот. — Он произвел на меня впечатление умного и многообещающего молодого человека.       — Это потому, что он выдвинул псефизму о награждении тебя деньгами и афинским гражданством, Геродот. — Клеон откусил щупальцы жареной каракатицы.       — В тот день он красиво говорил, — синеглазый Геродот погладил бороду.       — Ничего удивительного, ведь речь ему написал кто-то из друзей Перикла. — Клеон двинул челюстями, будто жевал не нежное мясо морского моллюска, а пытался перекусить корабельный канат. — Я давно хотел спросить — кто? Может, это была ты, Аспасия? Ведь я прекрасно знаю, что ты писала речи для Лисикла. До меня доходили слухи, что ты и Периклу подсказывала нужные слова.       — Я никогда не подсказывала Периклу. — Свет ламп позолотил смуглую кожу Аспасии и удлинил ее шею. Высокая массивная корона вдруг показалась Аристофану слишком громоздкой для ее тонкой длинной шеи и аккуратной головки. Как только ей удавалось нести этот груз так легко и грациозно?       — Еще бы, Перикл сам предпочитал манипулировать людьми, — фыркнул Клеон.       — Перикл был необыкновенным человеком, — губы Геродота тронула улыбка. — Я слышал, когда его мать была беременна, ей приснился сон, что она родит льва.       — Я слышал много историй о героях, которые начинались точно так же, — Аристофан не смог сдержаться. Он прочитал все имевшиеся в Орхестре трактаты Геродота. В глубине души он считал Геродота великим сочинителем. Наследником Гомера. Услышав в двенадцать лет на Родосе, Аристофан навсегда полюбил легенду о происхождении письменности. Финикийские торговцы придумали письменность, чтобы записывать расходы и доходы. Греки развили письменность, чтобы записать поэмы Гомера. Геродот не первый начал писать прозу, но оказался самым успешным.       — И потому ты думаешь, что эти рассказы неправда, мой юный остроумный Аристофан? — Геродот знал его имя, был в театре во время Великих Дионисий и слышал его пьесу. У Аристофана закружилась голова.       — Я думаю, это выдумка.       — Но выдумка не всегда ведь значит неправду? Я видел твою пьесу, уверен, ты достаточно проницателен, чтобы понимать: история — это не то, что случилось на самом деле, а то, что говорят люди.       Аристофан задержал дыхание, смотрел только на Геродота, чувствовал на себе взгляды Аспасии, Клеона и Сократа. Одинаково боялся похвалы или насмешки, но не ожидал, что Геродот использует разговор с ним как завязку для своей новой истории.       — Ведь то, о чем люди говорят, становится тем, во что они верят. А то, во что верят люди, влияет на их решения и поступки. Наверное, ты, живя в Афинах, слышал, в чем афиняне обвиняют Пердикку Македонского?       Гости Аспасии оживились, заворочались на ложах, навострили уши. Восстание Потидеи, сплюнул старик с язвой на шее. Предательства, зашипели вокруг.       — Вот уже семь лет, как афиняне рассказывают на площадях, пирах, в Народном собрании и даже в театре. Особенно в театре, дорогой Аристофан, хоры часто поют, что Пердикка их обидел, поступил с ними несправедливо и вероломно. Афиняне винят Пердикку в восстании Потидеи, но молчат о том, что Потидея — колония Коринфа. Молчат о том, что, отобрав у Коринфа Керкиру, афиняне замахнулись на Потидею. Изгнали из Потидеи коринфских представителей, увеличили афинский военный гарнизон и поборы в афинскую казну, начали строить стены вокруг потидейской гавани Нисеи.       Геродот смотрел на Аристофана, но говорил со всеми гостями Аспасии.       — А приходилось ли тебе, мой проницательный и талантливый Аристофан, слышать, что, когда потидейцы подняли восстание, афиняне явились под стены Потидеи только через три месяца, да еще и по суше, хотя морской путь был гораздо ближе и удобнее?       — Гагнон… Македонцы… Пидна… — пирующие кривились и переглядывались.       — Наверняка тебе в Афинах сказали, что афиняне с опозданием пришли к Потидее, потому что афинские стратеги Калий и Гагнон осаждали Пидну, столицу Македонии. Но вряд ли на афинской агоре тебе поведали, что в лагере афинян под стенами Пинды был брат Пердикки Македонского Филипп. Наверняка на афинской агоре и в Народном собрании афиняне не вспоминают о том, как они осадили столицу Македонии, желая посадить на македонский престол вместо неудобного им Пердикки послушного им Филиппа.       Гости Аспасии зароптали, зашептались, но любопытство не позволило им перебить Геродота.       — Когда Потидея восстала, афинские стратеги Каллий и Гагнон решили заключить с Пердиккой временное перемирие. К тому моменту в осажденной Пидне закончилось продовольствие и началась дизентерия. Договор с афинянами был для Пердикки единственным способом спасти жителей. Афиняне же воспользовались своим преимуществом, чтобы унизить Пердикку. Они не только велели ему вместе с ними отправиться к Потидее и участвовать в походе, в котором участвовал его брат Филипп, мечтающий отобрать его трон, но и, едва отступив от Пидны, афиняне захватили и разграбили одну из трех гаваней Пердикки — Мефону. Афинская традиция утверждает, что это Пердикка первым нарушил соглашение и ударил афинян в спину. Но на деле это афиняне решили, что македонский царь — их раб и они могут беспрепятственно распоряжаться его имуществом. Увидев, как горит его Мефона, Пердикка решил, что ни за что не позволит афинянам обойтись с Македонией как с Керкирой или Потидеей. После разграбления Мефоны Пердикка сбежал и присоединился к коринфянину Аристею.       — Какая трогательная история, — Клеон захлопал в ладоши. Писсандр ухмыльнулся. — Но ты забыл упомянуть, что, когда афиняне захватили Эвбею, Пердикка приютил эвбейских беженцев и изгнанников и поселил их на ничейных землях рядом с фракийскими колониями афинян, откуда они уже двадцать лет нападают на Амфиполь, Фасос, Мефону и другие владения афинян. А теперь эти же эвбейцы строят вместе со спартанцами город около афинской Эвбеи. Сколько человек ты, Пердикка, отправил помогать спартанцам? Три тысячи? Пять?       — Они эвбейцы, Клеон. И пусть прошло двадцать лет, они всегда мечтали вернуться на родину.       — Или отомстить афинянам и изгнать их с Эвбеи?       — Афиняне напали на Эвбею, сжигали поля и виноградники, забирали в рабство женщин и убивали мужчин и мальчиков.       — Однако мстить изгнанники отважились только теперь и вместе со спартанцами. Как удобно, ведь именно теперь тебе нужно доказать спартанцам свою преданность и лояльность, в расчете, что Брасид поможет тебе выбить афинян из Фракии.       Пердикка не подтвердил сговора, но и не опроверг слухов. Ему удалось сохранить видимую независимость, даже после того, как сотни афинян видели перед Дионисиями дары, которые он передал в афинскую казну. Как и все подчиненные Афинам территории, Македония платила Афинам форос, но мало кто верил, что это положение дел сохранится надолго.       — Разве ты не понимаешь, — всем своим мощным телом Клеон наклонился вперед. Будто собирался встать и схватиться с Пердиккой врукопашную. — Если спартанцы решат отправить Брасида во Фракию, они повесят на тебя обязанность содержать его войско. Сколько будет стоить Македонии кормить спартанское войско полгода? Год?       — Возможно, Фокида и Беотия не откажутся поддержать спартанское войско, — Пердикка пожал плечами. — Особенно после этих Дионисий, когда стало понятно, что афиняне готовят вторжение в Беотию.       Толпа зевак падка на сплетни, как воробьи — на летящие крошки. Гости Аспасии повернулись к Аристофану. Клеон не стал отвлекаться.       — Даже если так, спартанцы минуют Беотию и Фокиду за два-три месяца. И станут лагерем в Македонии. Надолго. Кому, как не тебе, знать, что такое превратности войны. Поход затянется. На год, может, на два или даже три. Как долго сможет Македония кормить спартанцев, выдерживать выходки Брасида и грабежи его солдат?       Аспасия глотнула вина, Алкивиад улыбнулся промчавшейся мимо танцовщице. Сократ почесал пятку. Они были в своей стихии. Каждый себе на уме, хорошо осведомлен, готов использовать себе во благо любое развитие событий. Раньше подобные наблюдения вызывали у Аристофана раздражение, сейчас он не чувствовал ничего.       — Милый Аристофан, ты не подашь мне измельченный чернослив? — Геродот одновременно просил об услуге и протягивал руку, будто хотел сделать подарок.       — Я думаю, это толченые оливки, — Аристофан подвинулся ближе к синеглазому старику.       — Не мог бы ты попробовать? Оливки вызывают у меня изжогу. — Когда Геродот говорил тихо, его голос становился густым и тягучим.       Целый день Аристофан чувствовал себя как разрезанный на части дождевой червяк. Дергался от каждого слова и прикосновения и ни на чем не мог сосредоточиться. Геродот говорил о еде, старческих недугах, юношеских мечтах и поклонении старости перед молодостью, избегал сплетен, намеков, хвастовства, насмешек, угроз и обмана. Аристофан следил за его интонациями, мимикой и жестами и постепенно изводящий его с утра зуд прошел, а угнетенное смертью Эллея, ранением Алкивиада, упреками Сократа, обвинением Каллистрата и выпивкой воображение ожило.       Он представил, как Геродот рассказывает толпе о юноше, который спросил Дельфийского оракула о своей судьбе и, получив пророчество, что одержит семь великих побед, стал готовиться к спортивным состязаниям в Олимпии. Представил, как Геродот выдерживает драматическую паузу: Олимпия не принесла молодому человеку побед и славы, юноша потерпел поражение и разочаровался в себе. Аристофан представил, как Геродот повышает голос, подбираясь к кульминации своей истории. В тот же вечер на пиру в честь победителей проигравший юноша изменил свою легенду и объявил, что неправильно истолковал пророчество — побеждать ему суждено не на стадионе, а на поле боя. Выпивавшие рядом спартанцы, яростные любители дельфийских пророчеств, услышали слова юноши и пригласили его стать их полководцем.       Аристофан вглядывался в лицо Геродота и представлял себе, как по нему скользят тени скорби и триумфа, когда Геродот рассказывает о персидском полководце Мардонии. Разбив по приказу царя афинское войско в Египте, Мардоний заставил тысячи афинян плакать и проклинать его. В Сардах Мардоний воспротивился приказу царя казнить пленных афинян. Я обещал сохранить им жизни и ни за что не нарушу своего слова, говорил Мардоний голосом Геродота на афинской агоре, в Беотии, Фессалии, Спарте и Македонии. Своим благородным поступком Мардоний вернул отцов и сыновей сотне афинских семей и стал навеки другом афинян.       Аристофан понимал: Мардония вело не благородство, а жажда власти, победа в Египте вскружила ему голову, и он вступил в спор с царем, желая проверить свое влияние и найти союзников.       Афиняне особенно любили истории Геродота о Фемистокле. Перед морским сражением у Атефа Фемистокл начертал на камнях над источником пресной воды послание для ионян, сражавшихся на стороне персов, призывая их или перейти на сторону братьев-эллинов, или, если это невозможно, всячески вредить своим хозяевам персам. Когда персы прочитали это, они утратили доверие к подчиненным им ионянам и запретили им участвовать в битве, тем самым уменьшили число кораблей, противостоящих Фемистоклу. Накануне Саламинской битвы хитрый Фемистокл написал письмо царю и прикинулся предателем, вынудил Ксеркса разделить свой флот и напасть на эллинов, а эллинов — принять бой. Через несколько лет афинское Народное собрание обвинило Фемистокла в сговоре с персами, прокляло и приговорило к смерти. Фемистокл бежал к персам, выучил персидский язык и получил от царя два города в подарок.       Скрытые в историях Мардония и Фемистокла драмы отлично объясняли, почему люди, подобные Аниту, всегда будут посмешищем для эллинов.       Анит бесхитростен, весь как на ладони со своими сожалениями и желаниями, его легко предсказать и понять. Он не способен на великие подлости и на великие благодеяния.       Аристофан вспомнил извечные споры об Одиссее и Ахилле и выводы Сократа в Ликее о том, что человек, который врет намеренно, лучше и достойнее человека, который из-за своего невежества сам не знает, говорит он правду или нет.       Да, подумал Аристофан, Геродот прав: то, во что верят люди, важнее того, что произошло на самом деле.       — Ты не поможешь мне подняться? — Геродот положил руку на плечо Аристофана. — Никак не пойму эту новую моду — прятать ночные горшки под ложами и мочиться, не вставая из-за стола. Для меня загадка, почему пирующие молодые люди вдруг захотели выглядеть как немощные старики, неспособные дойти до нужника.       Геродот лукавил, он крепко стоял на ногах. В его прогулке по саду Аристофан понадобился ему не для опоры, а, скорее, для компании.       На кустах и деревьях развивались ленты и шарики из крашеной шерсти. На присыпанных песком дорожках искрились треножники. Источники света располагались достаточно далеко один от другого, чтобы не мешать уединению гостей Аспасии. Аристофан слышал в кустах возню и стоны. Облегчившись, Геродот пожелал прогуляться к террасе, откуда днем открывался вид на порт. Геродот болтал о желудке, запорах, диетах и упражнениях. Чтобы поддерживать разговор, Аристофану достаточно было повторять то, что он слышал от Каллистрата, деля с ним кров и еду.       Ночной Пирей гудел музыкой и смехом. Вспыхивал искрами и бурлил тенями. Невозможно было определить, где море сливается с небом. Легко было спутать огни далеких кораблей и маяки на Эгине и Саламине с сиянием звезд.       — Ты не был знаком с Периклом? — неожиданно спросил Геродот.       — Нет. Я приехал в Афины после его смерти. Но я так много о нем слышал, что мне кажется, Перикл повсюду.       — Да, здесь, в Афинах, это ощущается особенно сильно. Перикловы Пропилеи, Периклов Парфенон, статуи тираноборцев, которые Перикл поставил на агоре. Каждый афинский политик мечтает стать похожим на Перикла.       Если Геродот говорил о стремлении Анита продолжить понтийский проект Перикла, то Аристофана это не интересовало.       — Я не хочу сказать, что в полисах, которые Перикл подчинил Афинам, о нем не вспоминают. Вспоминают, еще как, но там, вдали от Афин, люди смирились с его смертью и перестали его любить и ненавидеть.       Аристофан рассмеялся. Он сам не смог бы объяснить, что его рассмешило.       — Боюсь, я один из немногих стариков, кто еще помнит, как выглядели Афины до Перикла. Помнит, как Кимон преобразил сердце Афин — агору, посадив платановые рощи и построив общественные здания. Пританей, Царский портик, архив, здания для собраний стратегов.       Аристофан сорвал листок и смял его в кулаке. Перикл строил храмы, потому что это всегда приносило больше славы.       — Когда я впервые встретил Перикла, он был таким же юным, как ты.       — Серьезно?       — Ты хочешь спросить, правду я говорю или выдумываю? Все зависит от того, поверишь ты мне или нет.       — Я слышал на агоре, что ты был другом Кимона, а когда Перикл изгнал Кимона, стал другом Перикла.       — Я искренне восхищался Периклом. Но я не стал бы с ним дружить, ведь все его друзья плохо кончили, — рассмеялся Геродот.       Аристофан кивнул: Анаксагора изгнали, Эфиальта, помогавшего Периклу в начале карьеры, — убили в переулке, Фидия — в тюрьме, Клиния, отца Алкивиада, — на войне.       — Аспасия. Она тоже была другом Перикла, и дела у нее идут неплохо.       — Аспасия, — протянул Геродот; казалось, произносить это имя доставляло ему особенное удовольствие. — Эта девочка совершенно особенная. Сначала я познакомился с Периклом, потом с ней. Я присутствовал при их первой встрече на агоре Пирея.       — Я думал, они впервые встретились в ее распутном доме.       — Там они впервые поговорили. Но заметил он ее на агоре, когда она отстаивала перед смотрителями рынка права торговца-метека. Красота Аспасии и ее речь произвели на Перикла такое впечатление, что в тот же вечер он отправился ее искать в Пирей.       — Потом они провели вместе ночь, — Аристофану казалось, они вместе с Геродотом сочиняют пьесу.       — Да. А на утро Перикл был так доволен и удовлетворен, что поклялся исполнить любую просьбу Аспасии.       То же самое в одной из книг Геродота персидский царь сказал своей любовнице. Но ведь это не значит, что Перикл не мог так сказать. Удовлетворенные мужчины склонны к широким жестам.       — О чем Аспасия попросила?       — О новом законе. Позволяющем чужеземцам, прожившим в Афинах десять лет, получить гражданские права.       Аспасия была иностранкой и всегда покровительствовала метекам. Аристофан поверил, что, ложась с Периклом, она надеялась улучшить их жизнь.       — Но Перикл не только не дал гражданских прав метеками, но и отобрал гражданские права у аристократов, рожденных в браках афинян с иностранками. — Аристофан сглотнул. У него уже сложилось мнение о Перикле. И что бы ни рассказал Геродот, Аристофан поверит тому, что соответствует этому мнению, и отвергнет то, что его опровергает.       — Не думаю, что Перикла можно обвинить в лицемерии. От своих решений он страдал наравне с другими. Он так никогда и не женился на Аспасии. Не признал ее детей своими наследниками. Не дал им афинского гражданства.       Аристофан согласился, он и сам интуитивно чувствовал, что история о том, как Перикл выпросил для своего сына от Аспасии афинское гражданство, скорее, свидетельство его единичного нервного срыва, а может, и вовсе романтическая ложь молвы, чем черта его характера. Перикл был очень холодным и расчетливым человеком.       — Не думаю, что кто-то, кроме Аспасии, до конца понимал Перикла. Его ум, проницательность, его великие мечты и принципиальность. Одна лишь Аспасия была способна понять Перикла и любить его таким, какой он есть.       — Она помогла ему завоевать поддержку пирейской знати. Клеона? Лисикла? Она спала с ними? — Аристофан повторил то, что слышал на агоре и в пошлых инвектах на праздниках.       — Все люди равны перед Эросом. И глупцы, и мудрецы. Во все времена любовное удовольствие было такой же расхожей взяткой, как деньги. К тому же тщеславные мужчины любят похвастаться своим имуществом. Богатством, конями. Женщинами.       В первой книге Геродота был похожий мотив. Мидийский царь так гордился красотой своей жены, что решил показать своему полководцу, как она переодевается. И снова сходство мотивов в историях Геродота не говорило о том, что он обманывает. Скорее, знания Аристофана о жизни подсказывали, что он говорит правду. Жена мидийского царя оскорбилась и подговорила полководца убить царя. Но Аспасия была шлюхой, а не царицей из знатного рода, и своего высокого положения в Афинах она добилась, используя свою красоту, мужскую похоть и амбиции.       Аристофан вспомнил спартанских гостей в доме Аспасии на Бендидиях. Возможно, в том, что спартанский полководец Клеандрил ушел из Аттики, не стал сжигать поля, было больше заслуги Аспасии, чем Перикла. Возможно, она же сделала союзниками Перикла царя-изгнанника Плистоанакта и его брата Аристокла, она передала это сотрудничество Алкивиаду.       — И все равно, как бы хорошо Аспасия ни понимала величие замыслов Перикла, она была всего лишь женщиной, и как любая женщина хотела тепла и защиты, — Геродот убил комара на щеке.       — Потому после смерти Перикла она сошлась с Лисиклом. — Это тоже хорошо подходило к картине мира Аристофана. — Как давно ты живешь в Македонии?       — Я уехал в Македонию перед Перикловой войной, к своему умирающему другу. Последний раз я навещал Афины во время чумы, после смерти Перикла я окончательно осел в Македонии.       — Однажды я был в конюшне Алкивиада в Алопеке. И видел там белых жеребцов, которых ему подарил Пердикка. Сегодня Пердикка приветствовал Алкивиада как старого друга. А сын Пердикки Архелай и вовсе едва не облизал Алкивиада при всех. — Аристофан перевел дыхание. — Алкивиад был в Пидне? Вместе с Каллием во время заключения перемирия?       — Нет, во время переговоров Каллия и Пердикки в Пидне Алкивиад валялся в палатке с лихорадкой. Ты ведь знаешь, что он, хоть и происходил из сословия всадников, отправился служить, не закончив эфебию, не пройдя посвящения в воины. Не имея права ни на лошадь, ни на гоплитские доспехи, он был ранен в первой же стычке, погиб бы, если бы Сократ не отбил его и не вынес с поля боя.       Снова спину сорвешь, пошутил несколько дней назад Алкивиад. Он вспоминал Потидею или были и другие случаи, когда Сократ спасал и защищал его? Аристофан вновь начал расчесывать свои предплечья. Судя по тому, как сегодня Сократ быстро встал между Алкивиадом и толпой, прикрывая его раненый бок, защищать и поддерживать Алкивиада для него вошло в привычку, превратилось в инстинкт, стало такой же естественной потребностью, как необходимость дышать.       — И когда же Алкивиад познакомился с Пердиккой? — Аристофан приказал себе не думать о Сократе.       — Через два года. Когда Потидея пала, — Геродот широко улыбнулся.       В небо взлетела горящая стрела, описала дугу и упала в море. Желтая вспышка отразилась в глазах Геродота.       — Ты ведь слышал, что потидейцам помогали коринфяне под предводительством Аристея. Он был из знатного богатого рода, выступал в Олимпии, на Дельфийских играх дважды получал венок победителя в гонках колесниц.       Аристофан фыркнул, биографии всех знатных эллинов были схожи как попойки-симпозиумы.       — Прекрасный, благородный человек. Аристей пришел в Потидею с тремя сотнями воинов и готов был биться до конца. Насмерть. Но когда у потидейцев закончилось продовольствие и они поняли, что не выстоят против афинян, они уговорили Аристея их покинуть и помогли ему ночью проскользнуть мимо афинских постов.       Брасид начал свою карьеру, прорвавшись с сотней всадников в осажденный город. Тысяча платейцев бежала из осажденного города, коринфяне выбрались из окруженной афинскими лагерями и осадными стенами Потидеи. Аристофан ничего не понимал в войне. Но догадывался, что во всех этих чудесных историях не обошлось без участия продажных дозорных.       — Коринфянин Аристей отправился в Спарту; когда Потидея пала — вместе со спартанскими послами к Пердикке. Спартанские послы и Аристей надеялись, что Пердикка переправит их через Фракию или Геллеспонт в Сарды.       Афиняне ходили договариваться с персами морским путем, спартанцы — через Фракию, каждый нищий на агоре об этом знал.       — Спартанские послы и коринфянин Аристей прибыли к Пердикке в Пидну. И Пердикка занялся подготовкой корабля, который перевезет их через Геллеспонт в Сарды.       Скорее, начал торг о цене, ночная бабочка врезалась Аристофану в переносицу.       — В Афинах принято считать, что спартанцев и коринфян, направляющихся к персам, задержали афинские стратеги?       Геродот озвучил официальную версию. Аристофан был знаком с ней, но он также был свидетелем спора между Анитом и Фрасибулом в Народном собрании. Фрасибул утверждал, что это он задержал спартанских послов к персам.       — Я прожил долгую жизнь, знал удачи и несчастья. Я никогда не переставал удивляться тому, как один-единственный человек способен изменить историю, разрушить чужие планы, надежды и союзы, разорвать клятвы и договора и перевернуть ход войны.       Компания с факелами спустилась к воде, распевая пошлые песни. Среди нестройного рева мужей выделялся звонкий мальчишеский голос, бессовестно выкрикивающий скабрезности. Аристофан узнал слова из своих песен: а если вру и подведу, меня вы можете в Керамике за яйца повесить и жарить, коптить и толкать вчетвером.       — Ты наверняка слышал о том, как красив Алкивиад был в молодости? Он и сейчас прекрасен. Он принадлежит к породе тех людей, которые прекрасны в любую пору жизни. Но в молодости… — Геродот прикрыл глаза и глубоко вздохнул. — Когда Алкивиад был мальчиком, не было ни одного мужчины, который, взглянув на него, не потерял бы голову.       Ночь перевалила за середину. На траве, деревьях и кустах выступила роса. Аристофан потянулся к розовому кусту; не заботясь о шипах, срывал листья и растирал влагу между ладоней, отмывая несуществующую грязь. Я по-прежнему теряю голову, глядя на тебя, сказал сегодня Архелай, сын Пердикки Македонского, лапая при всех ноги Алкивиада. Ладони Аристофана стали мокрыми, то ли от росы, то ли от крови, то ли от пота.       — У него были нежные черты лица. Блестящие локоны. Его губы и щеки всегда алели ярче самого дорогого пурпура. Гибкое тело. Длинные ноги и круглые маленькие ягодицы. Его легко было принять за девушку.       Аристофану вспомнились родосские палестры и похотливые старики, глазеющие на обнаженных мальчиков. Бессчетное количество раз Аристофан видел на Родосе и в Афинах, как в переулках, под платанами, за памятниками и оградами храмов мужчины тискают мальчишек. Задирают хитоны, предлагают подарки, угрожают и запугивают.       — А еще Алкивиад был необыкновенно умным, смелым и честолюбивым мальчиком. Когда Потидея открыла ворота и афинское войско праздновало победу, грабя и напиваясь, Алкивиад услышал от пленного, что коринфяне и спартанцы отправились через Пидну в Сарды, и сбежал. Он переоделся в женское платье, украсил браслетами щиколотки и вместе с танцовщицами проник во дворец. Вместе с девушками он кружился и бил в тимпаны перед пьяными гостями, чтобы ближе подобраться к Пердикке. А когда Алкивиад оказался около македонского царя, он выхватил кинжал и приставил его к горлу Пердикки.       Компания гуляющих на берегу плескались в воде. Мальчишка со звонким голосом больше не пел, а заливисто смеялся и взвизгивал, будто ему щекотали пятки.       — Алкивиад велел Пердикке арестовать спартанцев и коринфян и запереть их в темнице. Когда спартанцы и коринфяне были заперты, потребовал позвать гостивших в городе афинян.       Аристофан смотрел, как Геродот сглатывает и облизывается, и не верил ни одному его слову. С какой стати Пердикке, сотню раз возглавлявшему македонское войско в бою, терпеть выходки афинского мальчишки?       — Конечно, — Геродот встретился с Аристофаном взглядом и улыбнулся, — Пердикка мог в любой момент освободиться, выбить кинжал и связать Алкивиада. Но он был очарован и покорен его красотой и дерзостью.       — Или недоволен условиями, которые ему предложили коринфяне и спартанцы?       Геродот улыбнулся еще шире, и Аристофан поверил ему. Поверил в удачу Алкивиада, поверил, что Алкивиад оказался в нужное время в нужном месте и помог Пердикке отделаться от неудобных союзников — все знают заносчивый нрав спартанцев — и скрыть свое предательство за самой прекрасной из эллинских сказок о власти красоты.       Гости высыпали из портика; свистя и улюлюкая, направились к алтарям. Вспыхнуло пламя жертвенника. Подоспели рабы с кувшинами, тарелками и мясом. Клеон обнял Пердикку и подарил ему золотой кубок. Поклявшись в вечной дружбе, Пердикка отдал Клеону свой пояс с янтарем и лазуритом. Помянув дельфийского Аполлона, Клеон пообещал вернуть Пердикке захваченную Каллием и Гагноном гавань Мефону. Призвав в свидетели олимпийских богов, Пердикка пообещал уже в следующем месяце вернуть эвбейских изгнанников в Македонию и больше не поддерживать наступления спартанцев на Эвбею.       Гости Аспасии — и иноземцы, и афиняне — кивали, обнимались и толкались, спеша принести поздравления Клеону и Пердикке, осыпать обоих лестью, выразить уважение, заверить в преданности и предложить услуги. Ведь всем известно: в делах преуспевает тот, кто держит нос по ветру и своевременно обзаводится могущественными покровителями.       Едва улегся шум вокруг новой сделки, как явился Эврипид. Победитель Великих Дионисий, лучший из поэтов принимал хвалы с робкой улыбкой. Подведенные кармином глаза, золото в волосах, пурпур на плечах. Аристофан присел в ногах Алкивиада. Принял из его рук кубок с вином и принялся пересчитывать подаренные Архелаем сапоги. Необычайно мягкие, необычайно яркие. Броские. Достойные первого афинского модника.       — Они отлично подойдут к твоему длинному плащу или щиту с Эротом. — После разговора с Геродотом настроение Аристофана улучшилось, и он поспешил продемонстрировать свое веселье Алкивиаду, заигрывая и флиртуя с ним. — Пусть в военный поход не принято надевать сапожки, так и доски из палуб триер не принято вынимать, чтобы заменить их гамаком.       Аристофан дурачился, повторяя сплетни, ходившие об Алкивиаде после Сфакетрии. Будто он не мог спать на досках как все и придумал диковинный способ устроить себе на корабле мягкую постель. Аристофан не верил этим байкам. Скорей всего, гребцы заметили бессонницу Алкивиада и заговорили с ним о ней, а он в лучших традициях театра сыграл с воображением слушателей и расписал постель, которую мечтал бы прорубить в палубе. Немудрено, что яркая выдумка запала в душу уставшим гребцам.       Алкивиад наморщил нос.       — Люди назовут такие сапожки Алкивиадиками.       Алкивиад прикрыл один глаз.       — Будут обсуждать их на агоре так же часто, как Тесея с обрезанным хвостом.       Алкивиад коснулся кончиком языка уголка губ.       — Тебе будут подражать модники со всей Эллады. Ремесленники будут шить копии твоих сапожек и продавать их втридорога.       Аристофан сидел на полу перед Алкивиадом и жонглировал подарками Архелая, пока Алкивиад одаривал Эврипида. Аристофан старался не обращать внимания на их обмен любезностями, но все равно услышал, как Эврипид заговорил о вкладе хорега в театральную постановку. Поблагодарил Алкивиада за то, что тот познакомил его с Зевскиппом, художником из Сицилии, расспросил о тратах на комедию Аристофана.       Аристофан подкинул красно-синий, как царский портик, сапог над головой и забыл его поймать, потому что в разговор вступил Клеон.       — Боюсь, последняя комедия, которую поставил Алкивиад, станет самой дорогой афинской комедией. Представление, которое он устроил, в ближайшие годы вытянет много денег из афинской казны, да и из частных карманов тоже.       Аристофан обернулся. Клеон смотрел прямо на него, но предпочитал называть его пьесу комедией Алкивиада.       — Я едва не забыл, каким легкомысленным порой бывает Алкивиад. На Сфактерии он стал для меня бесценным помощником и советником. Но, вернувшись в Афины, тут же влип в скандал. За короткое время мой дорогой Алкивиад продемонстрировал и выдающийся ум, и поразительную глупость. Прославил Афины в военном походе и тут же подпортил афинянам репутацию перед иноземными гостями на Дионисиях. Редко увидишь, чтобы такие противоречия сочетались в одном человеке. Может, все дело в том, что Алкивиад вырос без отца; у его опекуна, Перикла, никогда не хватало времени на его воспитание. Возможно, в легкомысленности Алкивиада виновата Аспасия. Ведь перед глазами мальчика всегда была шлюха, которая добилась в Афинах самого высокого положения. Подозреваю, именно потому у нашего Алкивиада и сложилось неправильное представление о репутации, вера в собственную безнаказанность.       Аспасия рассмеялась и отсалютовала Клеону кубком. Словно оценила его шутку. Признала правоту. Или хотела перед гостями выглядеть глупее, чем она есть.       — Устрой такой скандал кто-то другой, не Алкивиад, я бы, наверное, приказал его выпороть или заковать в колодки и пинками прогнал бы по Пирею. Но после того, как Алкивиад показал себя на Сфактерии, я считаю своим долгом оберегать его ум от него самого.       Старик с язвой на шее хотел встать с ложа, но упал на четвереньки. Его приятель хотел помочь ему подняться и растянулся рядом. Промокшая от множества возлияний, перевернутых кубков и ночных горшков земля захлюпала и зачавкала под барахтающимися телами.       — Я надеюсь, что с моей помощью Алкивиад станет одним из самых великих и известных афинян. Только сначала ему придется научиться держать под контролем свою бурную личную жизнь.       Херефонт хрюкнул. Диагор Мелосский зашептал об обвинении Каллистрата. Сплетню подхватили иноземцы и старые аристократы. Клеон обвинил актера, который играл у Алкивиада в пьесе? Того, что играл колбасника или кожевника? Или того, что притворялся Демосом? Ты, как мальчик балованный, достойных поклонников гонишь, и отдаешься кожевникам и колбасникам. В любой другой момент Аристофан бы порадовался, услышав, что на пирах поют его песни, но сейчас у него спина покрылась испариной.       — Судебный процесс всем принесет пользу. Алкивиад наконец поймет, что связался с самовлюбленным шарлатаном. А если Алкивиад и после этого решит держать поэтишку-лжеца при себе, то судебное разбирательство отучит поэта бездумно раскрывать рот.       Аристофан вскочил на ноги.       — Ну так подай в суд на меня! Зачем позорить старика Каллистрата и доводить его до разрыва сердца?       — А что с тебя возьмешь? Какой штраф ты можешь оплатить? У Каллистрата в Пирее прибыльный бизнес, я хочу его распутный дом, — Клеон поковырял в зубах. — Вместо того чтобы нападать на меня, ползай на коленях перед Алкивиадом! Если проявишь достаточно раболепия, хорошо оближешь и подлижешь, после суда он выкупит у меня распутный дом и вернет его Каллистрату. У Алкивиада полно денег. Посмотрим, во сколько он оценит твои старания.       Афиняне и иноземцы отозвались на остроумие Клеона хрюканьем, повизгиваниями и постанываниями.       — Ты мерзкий, подлый, жадный евнух!       — Не заставляй меня снова слушать твой убогий фарс, — отмахнулся Клеон. Ему достаточно было поднять руку, и вместо рабов к нему примчались свободные граждане, поднося миску для умывания и ночной горшок.       Аристофан шагнул в центр зала, намеревался опрокинуть кратер, но врезался в кифаристку. Упал на задницу и вырвал у перепуганной девчонки кифару. Он хотел бросить ее в Клеона, но его остановил окрик Пердикки:       — Не отчаивайся, Аристофан! Если послушаешься моего совета, ты и сам, без помощи Алкивиада, сможешь скоро выкупить не только распутный дом в Пирее, но и все мастерские Клеона. Поехали ко мне в Пеллу на год. Я докажу тебе, что умею ценить поэтический талант. Станешь моим другом, и у тебя будет все, что пожелаешь. И золото, и корабли, и уважение. Ты будешь ставить свои пьесы в новом театре моей столицы когда захочешь, не дожидаясь праздников. Я сам буду оплачивать твои постановки, и ты ни в чем не будешь знать недостатка. Я даже готов поставить статую в твою честь на главной площади моей столицы. Все, чего я попрошу взамен, — чтобы ты иногда ездил от моего имени послом к моим союзникам.       — Соглашайся, Аристофан, не пожалеешь, — Эврипид вырвал фиалку из венка и улыбнулся. — Время, что я провел при дворе Пердикки, было самым благополучным временем в моей жизни. Каждый вечер выступления перед знатными гостями. Каждый вечер подарки. Поклонников не счесть. Разговоры с лучшими и умнейшими людьми Эллады. Еще лет десять назад все талантливые люди стремились в Афины, теперь они все едут к Пердикке.       — Тебе понравится Пелла, — Геродот потер свои колени.       — Тебе понравятся праздники, которые устраивает Пердикка! — поддержал его Сократ.       Аристофан повернулся к Алкивиаду. Будь собой, и ты понравишься Пердикке, сказал недавно Алкивиад, дерзость и молодость побуждают мужчин совершать щедрые поступки.       — В Македонии недавно начали строительство каменных дорог.       — Вокруг дворца Пердикки разбили прекрасный сад.       Аристофан закусил предательски задрожавшую губу. Алкивиад хочет отправить его в Македонию?       — Ты видел македонскую монету? — иноземец в меховом плаще выпотрошил висевший на поясе мешочек. — Хочешь посмотреть? Лови!       — Недалеко от Пеллы есть горячие источники, — Геродот понюхал угощения в миске и отставил в сторону. Опасался изжоги или решил, что орехи старику не по зубам?       У Алкивиада ресницы как черные иглы, прядь волос опутала золотую серьгу-лошадку. Аристофан сжал кулаки: Алкивиад задумал продать его в Македонию, как раба или коня? Для него будет выгодно обзавестись информатором при дворе Пердикки Македонского. Вдвойне удобно, если этот информатор влюблен в него и его услуги не будут ничего стоить.       — Праздники матери богов Кибелы в Македонии справляют пышнее, чем афинские Великие Дионисии и Великие Панафинеи вместе взятые.       — О! — Херефонт высунул язык как собака. — В Афинах тоже есть общины почитателей матери богов Кибелы!       Аристофан стоял в центре зала и комкал свой хитон. Что, если Пердикка и правда уговорит Клеона отозвать обвинения против Каллистрата, если Аристофан согласится поехать в Пеллу?       — Почитатели Кибелы, что живут в Керамике, без еды и питья танцуют день и ночь напролет, пока не упадут в обморок, — Эвклид закатил глаза и высунул язык.       — А те, что поселились у подножия Ликабеттос, секут себя плетьми и режут ножами. И не чувствуют боли.       — Я слышал, во время мистерии они пьют травяной настой, становятся нечувствительны к боли и некоторые даже отсекают себе пенисы и яйца.       — А потом они эти пенисы съедают… Закапывают… Сушат… Носят на шее. Вставляют… — гости Аспасии развеселились, как зрители на Ленеях.       Аристофан пошатнулся: готов ли он ради спасения Каллистрата покинуть Афины и отправиться в Македонию?       — У Пердикки во дворце есть зверинец. Там можно увидеть настоящего слона.       Аристофан опустился на пол и обхватил руками раскалывающуюся голову. Нет. Он отвратителен, эгоистичен и жалок. Он ни за что не согласится покинуть Афины. Даже ради спасения друга, который заменил ему отца.       — В полдне пути от Пеллы есть болото, где живут носороги. Мастера Пеллы делают из их костей прекрасные футляры для восковых табличек.       Потные лица, чмокающие губы, заляпанные потом и едой хитоны. Гости спотыкались, передвигались на четвереньках, лапали танцовщиц. Ветер перед рассветом притих, и воздух поплыл от жара курильниц. Аспасия приказала убрать несколько треножников. В центре зала опустились сумерки. Казалось, темнота увеличила расстояние между ложами и создала острова уединения.       — Помнишь, Сократ, когда мы были в Пелле, на агоре начали строить мраморный фонтан? — Эврипид вытянул длинные ноги.       Сократ кивнул. Он бывал в Пелле? Аристофан стиснул зубы так крепко, что у него заныли челюсти.       — Не помнишь, чью статую Пердикка хотел там поставить? Посейдона или Аполлона?       Они спорили о статуях, мраморе из македонской провинции, поставках слоновой кости и золотых рудниках. О мастерах, ремесленниках, горшечниках, с которыми познакомились, гуляя по узким улочкам Пеллы. Геродот вмешался в разговор, внес поправки и уточнения. Прошло восемь лет. В Пелле многое поменялось.       — Тебе обязательно нужно съездить в Пеллу, Аристофан. — Эврипид поправил свои одежды, звенящие медными пластинками пояса и цепочки. — Пелла лечит от тоски и дарит вдохновение. В том году, когда я приехал в Македонию, я занял последнее место на Дионисиях, разочаровался в афинской публике. Тогда я всерьез думал сменить ремесло поэта на ремесло торговца.       — Это было бы большой потерей для Эллады, — наполовину в насмешку, наполовину всерьез буркнул Аристофан.       — Македония вернула мне вдохновение. Или за возвращение вдохновения я должен благодарить Алкивиада?       Восемь лет назад? Аристофан внимательно посмотрел на Эврипида: он был в Пелле, когда Алкивиад явился во дворец в женском платье и приставил нож к горлу Пердикки? Сократ тоже был там? Присутствовал в зале? Видел его танец? Но как?       Он сражался с Алкивиадом под Потидеей. Геродот сказал, что после победы афинян Алкивиад сбежал из войска. Сократ отправился вместе с ним? Или последовал за ним, стремясь его вернуть и защитить?       — Ты должен услышать пьесу, которую я написал в Македонии! — Эврипид обнял Аристофана, впился ногтями в обнаженное плечо.       — Она настолько сладострастна и развратна, что вряд ли ее поставят в Афинах, — рассмеялся Пердикка. Смех престарелого могущественного царя походил на лягушачье кваканье.       — Неправда, в Афинах свобода слова и комедии! — закричал Филомен. Филомен-предатель. Филомен-подлиза. Филомен-метек, Аристофан не смел его винить за то, что он, как и все, ищет выгоду.       — Спой нам свою пьесу! Сколько в ней актеров? Держи кифару! Нет, возьми лучше эту! Хочешь, я буду играть? Прополощи горло!       Эврипида снова осыпали похвалами и обещали подарки. Аспасия поцеловала его в щеку. Диогор Мелосский надел ему на голову венок.       Веселившиеся в саду гости перевернули треножник. Вспыхнул розовый куст. Началась суматоха, рабы забегали с лопатами и кувшинами воды, гости заголосили.       Когда пожар засыпали и потушили, Аристофан обнаружил себя сидящим в саду на сырой земле с кувшином вина между колен. Ветер трепал волосы на вспотевшей макушке. В воздухе пахло гарью. В душном портике гетеры и гости затеяли игру-состязание, считали и хлопали в ладоши, отбивая ритм.       Сократ, Эврипид, Алкивиад, Диогор и еще пара гостей устроили представление с умыванием и переодеванием. Сменили запачканные гарью хитоны на белоснежный лен, принесенный рабами Аспасии. У Аристофана хитон тоже испачкался, но его это совсем не беспокоило. Алкивиад обнажился, сотрапезники заметили повязку на его ребрах. Сократ измыслил ложь о том, как Алкивиад был героически ранен в бою на Сфактерии. Аристофан закрыл глаза.       Когда звезды начали исчезать с неба, Эврипид поддался уговорам и взял кифару. У него был красивый, мощный голос. На сцене театра он затмил бы самых известных актеров.       — Сын Зевса Дионис, пришел я в Фивы…       Аристофан скривился. Два года назад Эвполид тоже посвятил пьесу Алкивиаду. Изобразил его Дионисом, которого Арес-Формион учит осадной жизни под Потидеей. Сравнить красавца с Дионисом — что может быть привычней и глупее. Аристофан никогда не опустится до такой избитой и очевидной метафоры.       — Мне матерью была дочь Кадмова Семела, ей чрево отворил огонь молниеносный.       Еще одна расхожая, избитая метафора: натягивать биографии богов на биографии смертных. Семела — дочь фиванского героя. Мать Алкивиада — из Алкмеонидов, семьи, которая подарила Афинам много героев. Среди них и победители сражений и спортивных состязаний, и государственные реформаторы.       Подставив лицо ветру, Эврипид пересказал миф о страшной гибели Семелы:       — Бромий матерью несчастной был рожден в насильных муках! Огневым оружьем Зевса был он вызволен из чрева, мать же вспыхнула, погибла под ударом громозвучным! Но его мгновенно принял Зевс в покой родильный, застегнув в бедро тугое на булавки золотые, чтобы сына скрыть от Геры!       Наблюдая за ползающей между большим и указательным пальцами божьей коровкой, Аристофан развлекался мыслями о семье Алкивиада. Перикл — это, без сомнений, Зевс, он взял Алкивиада ребенком в свой дом и опекал до совершеннолетия, как Зевс зашил Диониса в бедро и выносил до срока. Семела — это Диномаха, мать Алкивиада. Аристофан припомнил истерику Клиния в Элевсине. Позже он и сам не раз слышал эти сплетни на агоре: Перикл выдал Диномаху за своего друга Клиния, но иногда навещал ее по ночам. Ревнивая Гера — это, наверное, законная супруга Перикла, мать Парала и Ксантиппа. Аристофан уже выяснил, что ею была родная сестра Диномахи Агариста.       — А тетушка моя — уж эта бы молчала! — сказала, что не Зевс родитель Диониса, но некий человек Семелу обесчестил, а хитроумный Кадм уже потом придумал, что это сделал Зевс, и тот убил Семелу за ложную хвалу измышленной любовью. — Эврипид глубоко вздохнул.       Божья коровка добралась до кисти Аристофана и расправила крылья, но улетать не торопилась. За последние три года в Афинах Аристофан слышал много историй о супружеских изменах. В каждой второй доказательством измены был ребенок, родившийся не к сроку. Аристофан наблюдал, как Геродот устраивается на веранде и принимает из рук Аспасии чашу с разбавленным вином. Если верить Геродоту, в спартанской политике подобные обвинения — действенный способ в борьбе за царский престол. Известный спартанский полководец Клеомен добился верховной власти, обвинив в незаконнорожденности и изгнав своего племянника, царя Демората.              — Всю Азию прошел я до самой бездны моря, шумящей у земли, где варвары и греки смешались в городах под сенью дивных башен. Там пляски начал я, установил обряды, а уж потом пришел к владениям Эллады, божественность мою доказывая смертным.       Аристофан невольно рассмеялся, неплохое описание карьеры Алкивиада. Сначала он отправился воевать на Халкидику и засветился в Македонии, потом вернулся в родной город убеждать сограждан, что заслуживает славы и власти.       Танцовщицы подстроились под напевы Эврипида, уловили ритм, повели хоровод. Замахали разноцветными лентами, засияли смазанными маслом обнаженными телами.       — Счастлив тот, кто благолепно познает обряды божьи, кто живет безвинной жизнью, всей душою предаваясь на горах восторгам Вакха, очищениям сокровенным, и творит обряды вечной матери Кибелы.       — А я плясал однажды на горе Ликабет… Я пил кровь козленка с карибатами… Мы срывали листья с дубов… У меня был посох из нартекса… Мы били друг друга нартексами… Мы сражались на нартексах, как на мечах… — гости волновались, кричали и веселились. — Эвой!       Аристофан представил себе танец Алкивиада во дворце Пердикки. Он окружен толпою женщин. Вместе с ними крутит бедрами, поднимает над головой длинные гибкие руки и потрясает тирсом. Красномордые гости Пердикки разглядывают его и облизываются.       — Мечется с нартексом и возбуждает бегом своим и раскованным танцем всех, кто ему попадается навстречу, — пропел Эврипид.       Двое гостей захлопали в ладоши. Трое заулюлюкали.       Аристофан прислушался к своему сердцебиению, вспоминая, как танцевал кордак с Алкивиадом. Алкивиад гладил себя по груди и паху и дергал бедрами.       — Пусть «эвоэ» для бога грянет над стоном и криком фригийцев!       Аристофан видел такие пляски. Танцовщицы подбадривали себя криками и визгом.       — Эвой! Как он прекрасен, когда, отделившись от распаленной толпы посвященных, падает навзничь…       Вот как он подобрался к трону Пердикки. Аристофан передернулся, божья коровка пощекотала внутреннюю сторону локтя. Алкивиад во дворце Пердикки отделился от хоровода, упал на спину, сладострастно изогнулся, перекатился на колени, на четвереньках подполз к трону. Он сделал все, чтобы никто не заподозрил в нем угрозы, сделал все, чтобы возбужденные гости следили за его танцем и капали на него слюной. Обманул и достал кинжал.       В голос Эврипида прокралась тревога. Движения танцовщиц стали резче. События пьесы развивались не так, как Аристофан ожидал. Пенфей, юный царь, обвинил Диониса в том, что он колдун и развратник.       — Если я его поймаю, он тирсом не взмахнет и не встряхнет кудрями, я голову ему без лишних слов отрежу!       Аристофан усмехнулся: Эврипид, как всегда, мастерски нагнетал атмосферу угрозами, спорами, клеветой, опасностями и мрачными пророчествами.       — А вы ж, рабы мои, по городу пройдите, узнайте, где сидит чужак женоподобный. Негодника поймав, сюда его ведите в оковах и цепях! Побьем его камнями! — Эврипид разгорячился, широко расставил ноги, согнул колени и сжал кулаки, как борец перед схваткой.       Стеная за хор, Эврипид поднял взгляд к посветлевшему небу. По его лицу пронеслась тень ласточки. Крики и ругань людей на улице, вой животных и шум за воротами расширили пьесу и углубили предчувствие бунта и безумия. Хор Эврипида переживал за семьи горожан и боялся насилия дерзких аристократов. Противопоставлял их глупость, подлость и заносчивость блаженству Диониса, его хороводам и пирам.       — Он сам в одном лице и бог, и возлияние. Мы льем его богам, прося у них защиты.       Едва хор посоветовал Дионису спасаться бегством, Эврипид затянул песню слуг. Топал ногой и бил костяшками по корпусу кифары, рассказывая, как слуги Пенфея связали Диониса. Шипя, поведал, как Дионис не сопротивлялся и сам руки вставил в оковы.       — И винный цвет щеки не побледнел нисколько. Мы повели его, а он лишь улыбался.       На щеках Алкивиада тоже сиял румянец. Подпрыгнув, он уселся на ограду веранды.       Покорность Диониса так сильно смутила слуг Пенфея, что они начали оправдываться перед Дионисом. Эврипид попятился, наступил на ногу Геродоту и получил шутливый шлепок по бедру. Старики качали головами и перемигивались. Они были там, знали, что произошло на самом деле, и наслаждались, мороча всем головы.       — Ты не уродлив, гость! Я понимаю женщин! Как волосы длинны! В палестру так не сходишь! Вон, вьются у щеки и расточают негу! А кожа у тебя, конечно, стала белой затем, что по лесам, а не на ярком солнце своею красотой ты ловишь Афродиту!       Пенфей допрашивал Диониса. Дионис слукавил, выдав себя за последователя бога. Алкивиад качнул ногой в красно-синем сапожке. Пенфей хотел знать все об оргиях, обрядах и боге. Эврипид свел брови на переносице и стал похож на Архелая, сына Пердикки Македонского. Аристофан обернулся: македонцы остались с Клеоном в портике.       — На бога ты глядел. Какой же он? — читая диалог, Эврипид переходил с места на место. — Он был таким, каким хотел.       Аристофан приблизился к Алкивиаду. Было уже достаточно светло, чтобы Аристофан рассмотрел грязь на своих ногах, руках и под ногтями. Он опустил локти на ограду веранды рядом с Алкивиадом, уперся лбом в свои предплечья и беззвучно прошептал: он был, каким хотел. Все-таки Эврипид отличный поэт. Он сумел одной фразой выразить и стремление человека к свободе, и все его мечты.       — Я волосы твои роскошные обрежу!       — Не смей. Я их ращу для бога.       — Отдай свой тирс!       — Попробуй отбери!       — Запру тебя в тюрьме, к дверям приставлю стражу.       — Бог выпустит меня, как пожелаю.       — Вот и зови его!       — Он смотрит и сейчас на все мои страдания.       — И где же этот бог, я что-то не примечу!       — Он там же, где и я. Как слеп ты, нечестивец.       Аристофан выпрямился и встретился взглядом с Алкивиадом. Что случилось в Пелле? Архелай поймал тебя? Запер в темнице? Причинил боль?       За кажущейся покорностью Диониса Эврипида скрывалось могущество. Он заставил землю трястись, воспламенил дворец. Но главная его сила была в умении играть человеческим разумом. Он заставлял людей видеть то, чего нет на самом деле. Пенфей был уверен, что связал и запер Диониса. Но на самом деле связал и запер бычка, а Дионис наблюдал за этим со стороны.       — В чем же мудрый и достойный дар богов для обычных смертных, как не в том, чтобы с великой силой шею вражью сгибать рукою?       Мистерия Эврипида взывала к сокровенным чувствам Аристофана. Как и все, он жаждал силы и не хотел быть жертвой. Мистерия Эврипида всколыхнула тайные страхи Аристофана. Он боялся, что Алкивиад обманет и предаст его. Мистерия Эврипида обострила его влюбленность.       — Подумай вот о чем: и в гуще вакханалий невинная душа развращена не будет, — Эврипид повернул лицо к солнцу.       Во власти Эврипида было заставить Аристофана поверить во что угодно. И в то, что Архелай покушался на свободу Алкивиада. И в то, что Алкивиад, как Дионис, что бы с ним ни делали, как бы ни унижали и ни обижали, выходил из любой ситуации нетронутым и чистым.       Дионис Эврипида был мстителен и кровожаден. Он свел с ума Пенфея и привел его к вакханкам. Дионис Эврипида помутил разум матери Пенфея, и она, приняв сына за львенка, растерзала его собственными руками и насадила его голову на палку.       Аристофан улыбнулся, слушая, как Эврипид демонстрирует свою сильную сторону, расписывая смерть и страдания. Алкивиад улыбнулся в ответ. Они не сводили друг с друга взглядов. Сияющим глазам Алкивиада, его улыбке и теплу Аристофан верил даже больше, чем стихам Эврипида. Что бы ни произошло с Алкивиадом в Македонии, он сумел стать тем, кем хотел быть.       — Посмотри на небо, — взмолился Эврипид, возвращая разум своим несчастным героям.       Дионис ушел. А те, кого он оставил позади, те, кто мучили его и оскорбляли, те, кто считали себя победителями и требовали награды, оказались самыми несчастными людьми на свете. Проклятыми и обреченными на отчаяние.       Дионис уничтожил их, но не мечом, а своей божественной властью над людскими мыслями и чувствами.