Неистовство влюбленных

      Во время своей эфебии Аристофан часто ходил в Ликей. Выскальзывал из города через Диахаровы ворота, уворачивался от катящих на городской рынок телег, под песни и свист отдыхавших под стенами бездельников огрызался на пошлые окрики, которыми пьяницы провожали каждого юношу. Мимо рощ, ручьев, жертвенников, старого храма, новых домов поднимался на гору Ликабет. Едва заканчивались заморозки, на склонах волчьего холма появлялась первая трава. Сорняки здесь росли быстро. Высокие и густые. Весна в Аттике только вступала в свои права, а скороспелая трава и низкие кустарники на волчьем холме уже желтели и обрастали колючками. Оступишься с тропы, вытоптанной мальчишками, их педагогами и бездельниками, — нацепишь на плащ репейников. А еще по репейникам на плащах и хитонах мальчишек можно было вычислить, кого из них поваляли между кустов в одной из близлежащих рощ.       Аристофан с детства не любил палестру. Он никогда не мог похвастаться ростом, красотой и победами в состязаниях. Аристофан знал наизусть Гомера, Гесиода, Симонида, Пиндара, Ахилока и Анакреонта, отличался острым умом и дерзким языком. В палестре он чувствовал себя бесполезным и чужим. С завистью наблюдал, как зеваки награждают венками атлетов. Подглядывал за взрослыми мужчинами, тискающими мальчишек, прислушивался к болтовне мальчишек о поклонниках.       Этим летом Аристофан закончит свою эфебию и станет гражданином Афин. Никто не заставит взрослого мужчину, если он не захочет, обнажаться и упражняться в палестре. Если в своем новом статусе Аристофан наведается в Ликей, то только для того, чтобы сидеть на лавке, пить вино и есть сладости.       Аристофан примерил на себя роль взрослого мужчины, направляясь солнечным утром через Диахаровы ворота в сторону горы Ликабет в компании Алкивиада и его скифов, тащивших мешки с мукой и мехи с вином. У подножия Ликабет их маленькая процессия повернула на запад. Здесь, в шатких лачугах из кирпича-сырца, жили вольноотпущенники и поклонники Кибелы, скупали земли разбогатевшие на торговле и войне афиняне. Участок, который Алкивиад выбрал для Аристофана, лежал недалеко от священной оливковой рощи и в ста шагах от перегороженного запрудой ручья.       Доверив Алкивиаду поиск, выбор, торги и организацию работ, Аристофан долго затягивал с осмотром своих владений. И теперь, увидев их немалые размеры, нервно рассмеялся:       — Ты говорил, что построишь здесь дом для меня, а не для себя.       — Тебе не нравится? — Алкивиад заглянул ему в лицо. С самого утра он торопил Аристофана. За завтраком отобрал вторую чашу вина. В купальне уговорил пропустить бритье. — Что именно тебе не по душе? Место? Я осмотрел пять участков. На одном земля была слишком сухой. На другом — почва слишком каменистой. — Он крутился на месте и махал руками. — Можно было купить землю ближе к ручью, но я подумал, там будет слишком много мошкары. А отсюда по вечерами виден закат. По утрам дом будет накрывать тень от горы Ликабет. Если захочешь посадить фруктовые деревья…       Алкивиад словно оправдывался, и Аристофан прикусил свой дурной язык. Он всегда мечтал о доме, но поленился принять участие в хлопотах. Он повел себя непрактично и глупо. Как ребенок отказался от ответственности, а теперь капризничал.       — Я не смог бы выбрать место лучше, — Аристофан неловко изобразил улыбку. — Не обращай внимания на мое ворчание. Я просто потрясен. У моего отца никогда не было дома в Афинах. В деревне нам принадлежало большое поле, но дом и сад были не больше, чем твоя конюшня в Алопеке, — Аристофан говорил быстро и потел, изо всех сил стараясь скрыть беспокойство. Участок, который купил ему Алкивиад, и вилла, которую он начал строить, размерами и высотой забора ничем не уступали городской резиденции Гиппоника. Аристофан никогда не будет чувствовать себя здесь уютно. Но винить в этом Алкивиада несправедливо. — Мне слов не хватает, чтобы выразить, как я благодарен тебе. Пока я малодушно лакал вино, то волнуясь, то впадая в апатию, ты совершил невероятное.       На дороге появился всадник. Вжавшись в шею лошади, мальчишка гнал во весь опор. Завидев пешеходов, не стал замедляться и обдал их пылью из-под копыт. Похоже, в соседи Аристофану достанутся заносчивые богачи.       — Ты не умеешь врать, Аристофан, — Алкивиад отряхнул его хитон. — Если тебе не понравится здесь, просто скажи, мы подыщем тебе что-то другое.       — Я не умею врать, не умею хитрить и торговаться, ничего не смыслю в покупке земли и постройке дома, — Аристофан закрыл лицо руками. — И зачем ты вообще возишься со мной?       — Потому что мне нравится твоя задница, — Алкивиад погладил его по бедру.       — Или потому, что боишься моего длинного языка? Боишься, что я растреплю на сцене, как часто ты был мальчиком для меня, и тогда тебя ждет атимия, прощай политическая общественная карьера. — Аристофан прищурился от яркого солнца и скривился от налипшего на губы песка.       Аристофан любил удивлять Алкивиада. В постели, в разговоре. Но моменты, когда Алкивиад предугадывал его действия и реакции, он ценил не меньше, а может, даже больше.       — Ты знал, что я буду огрызаться, — Аристофан поправил его плащ и стер пыль с фибулы на плече.       — Двадцать тысяч афинян в театре на Ленеи видели, что ты откусишь голову любому, кто попробует тебя унизить.       — Ты напомнил мне о победе над Эвполидом, чтобы доставить мне удовольствие?       Стайка воробьев пронеслась перед лицом Аристофана и бросилась к куче мусора на обочине дороги.       — Удовольствие я доставлю тебе ночью, — Алкивиад развернул Аристофана и подтолкнул к дому.       — Вот это стена! — присвистнул Аристофан. — По ней на квадриге, запряженной троянскими конями, проехать можно!       Ворота блестели свежим лаком. Аристофан провел рукой по узору древесных колец. Сосна из Фракии? Не трех-четырехлетка, идущая на весла для триер, а настоящий многолетний ареопагит среди сосен, повидавший вторжение персов. Вступив во двор, Аристофан не мог остановиться. Касался, гладил, скреб ногтями. Дерево, железо, камни, глину, замазку. Принюхивался, присматривался. Передвигался медленно, как мист, одурманенный кикеоном и охваченный священным трепетом перед чудесами храма.       Сотня перепачканных пылью спартанцев в грубых хитонах карабкалась по лестницам, месила глину, таскала воду.       — Даже засовы и колотушки на ворота успели повесить. И это все сделали спартанцы? — Аристофан думал, спартанцы только для драк годятся.       — Нет конечно, не спартанцы, — Алкивиад взял Аристофана за руку и подвел к жаровне. Домашний очаг и жертвенник одновременно. Прибежище богини Гестии, огонь в котором поддерживают и днем, и ночью. — Собственноручно птицы все построили. Десятки тысяч журавлей из Ливии в зобу носили камни для фундамента. Коростели обтесывали доски клювами. Кирпич носили десять тысяч аистов. А воду в воздух поднимали чибисы и всякая другая тварь болотная!       Скиф с татуировками на плечах поднес Аристофану зерно и печенье на медной тарелке. Алкивиад толкнул его плечом. Напрасно, Аристофан уже и сам потянулся к огню. Накормил нетерпеливые голодные жадные языки пламени хлебными крошками. Алкивиад перевернул над жертвенником лекиф с маслом. В ноздри ударил едкий запах. Воздух поплыл. На лице выступил пот.       — Птицы построили? — Аристофан протер заслезившиеся глаза.       — А как же! Утки, Зевс свидетель, препоясавшись, кирпич носили. А ласточки, на хвост набрав раствора известнякового, замазывали дыры в стенах.       — Птицы?       — Чирик-чирик, — подтвердил Алкивиад. Совсем как в мастерской Архилока. Когда они впервые отправились закупать декорации для пьесы Аристофана.       — Птицы!       В мастерской старого театрального бутафора Алкивиад снял со стены маску с длинным клювом и напялил ее на себя.       — Торо-торо-торо-ликс, — согласился Алкивиад.       Два года назад в Керамике Аристофан, Алкивиад и Эвполид на ходу сочинили пьесу. Позаимствовав сюжет из трагедии Софокла, они создали свою комедию.       — А руководил работами, наверное, фракийский царь Терей Удод?       В мастерской Архилока Аристофан кричал, прыгал, импровизировал и чувствовал себя свободным и счастливым.       — А как же! Вот он сидит, — Алкивиад показал на чернокожего старика с кольцом в носу. Над его головой колыхался перепачканный голубиным пометом навес.       Папирус с птичьей пьесой всеми забытого Магнета стал первым подарком, который преподнес Аристофану Алкивиад.       — А гуси, наверное, лапами копали как лопатами? Кто станет нанимать теперь поденщиков!       Алкивиад превратил стройку в театральную репетицию. Ради Аристофана и для Аристофана он снова взял на себя роль хорега. Крепко ухватив Аристофана за руку, Алкивиад с гордостью показал ему декорации. Глубокий колодец. Стены первого этажа. Утоптанную глиняную площадку и ступени будущего портика.       — Мрамор для колонн привезут из Пароса.       — Работа сложнее, чем постройка движущейся стены для дома Эврипида.       Алкивиад познакомил Аристофана с темнокожим египтянином. Приятель Аспасии Синухет осел в Афинах после походов Кимона, строил осадные машины для войны Перикла на Самосе. Хромал и предпочитал передвигаться на носилках, потому греки прозвали его «тот, кого носят вокруг на носилках». Из уважения, над стариком натянули навес, двое черных рабов обмахивали его опахалами.       — Я знаю художника, — старик протянул руки к Аристофану, словно хотел обнять, — он разрисует стены не хуже, чем Зевскид из Сицилии.       Аристофан был не готов вникать в детали. Он перегрелся на солнце. Смеялся невпопад и глупо шутил.       — Кто же так… сыплет песок. Ну точно дрозд пришибленный. А этот спартанец похож на зяблика, нарисованного сапожником.       Внутренний подъем не остыл, даже когда Алкивиад перевернул ему на голову ведро холодной воды. Им обоим нужно было смыть пыль перед обедом. Мокрый хитон тут же прилип к нагретой солнцем коже, прикосновения весеннего ветра стали ощущаться как поглаживания широких ладоней.       Скифы накрыли очаг решеткой, разложили на ней колбаски и лепешки. Как делал часто во время репетиций, Аристофан полил угощения медом, маслом и вином. Как хоревтов, Алкивиад знал всех спартанцев по именам. Как часто он приходил сюда? Как много времени с ними проводил? Одного он спросил о подвернутой ноге, другого — об ушибленных пальцах, третьему принес травы от зубной боли. Он смеялся, сквернословил и шутил с пленными спартанцами. Аристофан не первый раз видел, как легко Алкивиад сходится с людьми. С хоревтами Аристофана он казался легкомысленным и пошлым. С пирейскими бедняками-наемникам — хитрым и авантюристичным. Со спартанцами — грубым и прямолинейным.       Алкивиад покрикивал на спартанцев, когда они работали, и тут же сам грузил на спину короб и карабкался наверх по лестнице, чтобы показать, как больше унести глины и меньше нагружать спину.       И хоть дом-пьесу ставили для Аристофана, в свой первый день на стройке он играл роль ликейского зеваки. Потягивал вино и глазел на юношей. Ветер играл их хитонами, обнажал круглые ягодицы и плоские животы. Аристофан вынужден был согласиться со сладострастными стариками: наиболее ярко красота тренированного тела проявляется в усилии и движении. Ягодицы становятся круглее, если их обладатель приседает. Мышцы на руках обретают завораживающий рельеф, когда юноша поднимает над головой камень. Красота изменчива, имеет множество оттенков и тонов, зависит от освещения и позы. Узоры мышц на спине толкающего телегу мужчины не сравнятся с самой дорогой вышивкой или мозаикой. Пот сглаживает неровности и заставляет сиять даже шелушащуюся, обгоревшую на солнце неухоженную кожу спартанцев. Запах мужского пота приятнее запаха известки и пыли, почти так же притягателен, как запах жареного мяса.       Особенно Аристофану кружил голову запах Алкивиада. Если Аристофан и вставал со своей скамейки, то только для того, чтобы подобраться к Алкивиаду поближе, вдохнуть его аромат, коснуться вен на его груди и предплечьях. Несколько дней назад Алкивиад избавился от повязки на животе. Теперь, видя, что шрам пересекает три нижних ребра, Аристофан понимал, почему приятели Сократа смеялись над Птоиодором. Он был слишком пьян, выбрал неудачный угол, не додавил. А может, раненый Алкивиад оттолкнул убийцу раньше, чем нож Птоиодора вспорол живот? С каждым днем шрам Алкивиада светлел. Сначала он алел, как мякоть сливы, потом стал розовым, как язык, теперь был бледным, как лунки ногтей. Глядя, как шрам Алкивиада скручивается, когда Алкивиад вытягивает ведро из колодца, Аристофан представил, как опускается перед Алкивиадом на колени, накрывает его шрам ладонью, полностью прячет его под своей рукой и отсасывает Алкивиаду. Наверное, он слишком долго сегодня любовался на полуобнаженные потные тела, раз ему в голову лезли такие развратные мысли. Аристофан то гнал от себя дурацкую фантазию, то призывал ее и анализировал собственные ощущения. Возбуждение пьянило не меньше вина десятилетней выдержки. И одновременно он чувствовал стыд и злость. Мысли его настолько походили на развратные разговоры похотливых стариков в палестрах, что казались чужими. Его заразили, отравили ими. Сколько раз он слышал, как старики обсуждают задницы, ноги и синяки мальчиков? Сколько раз чувствовал себя от этих разговоров больным и беспомощным, как выставленный на продажу кусок мяса?       Но вот он стал взрослым, добился славы и тешит свое эго похотливыми фантазиями, которые раньше внушали ему отвращение. Возможно, через десять или двадцать лет он даже присмотрит себе розовощекого и длинноногого мальчика, которому будет дарить венки и птичек. Скорей всего, его мальчик будет похож на Алкивиада. Аристофан вспомнил Сократа, болтающего с юнцами в палестре. Глупых мальчишек легко переспорить, удивить и убедить, ими легко манипулировать. Трудно представить более благодарную и внушаемую публику. Не исключено, что на старости лет Аристофан, как Каллистрат, захочет взять в свою постель раба. Выбранный им раб будет выше его ростом, крепким, дерзким, непокорным. Аристофан слишком много времени провел рядом с Алкивиадом, боясь унижения и позора, прогибаясь и вкушая сладость чужого подчинения. Всем своим существом он усвоил, что в отношениях между мужчинами борьба за власть всегда распаляет больше, чем самые искусные и грязные любовные ласки.       До сумерек спартанцы как муравьи ползали по стенам, раскачивались на лестницах, шлифовали, замазывали, укрепляли, избавлялись от трещин, готовили основу для штукатурки. Глиняный пол в портике до блеска вытоптали десятки босых ног. Стены первого этажа уже выросли в полтора человеческих роста. Позже Аристофан обязательно спросит Алкивиада, не перенял ли он моду на высокие потолки у персов. В городских домах афинских богачей Аристофан не видел таких высоких потолков.       На закате Аристофан взял мех вина, подошел к жаровне и заставил огонь шипеть, фыркать и плеваться искрами.       — Гестии птичьей и коршуну, наши очаги охраняющим, и всем птицам обоего пола на Олимпе помолимся! — Тело Аристофана хранило тепло ушедшего дня. Его окружали раскрасневшиеся лица со слезящимися от дыма глазами и блестящими от жира губами. — Лебедю пифийскому и делосскому! И деве Артемиде-Щеголихе… И зяблику фригийскому Сабазию, и страусихе великой, родительнице бессмертных и смертных. Птицам-героям, потомству героев, и пеликану белому, и пеликану серому, и орлу, и тетереву, и павлину.       Аристофан был комедиографом. Пленные спартанцы смотрели на него, как хоревты, впервые пришедшие на репетицию. С недоверием, искренним удивлением и робкими улыбками. Его выходка с молитвой удивила и взволновала их. Воспитанные в строгости спартиаты возмутились издевательству над богами. И в то же время как дети они были открыты и восприимчивы ко всему новому и необычному, жаждали веселья и шуток.       Больше всего на свете Аристофан любил удивлять. Он стал поэтом, чтобы разводить зрителей на эмоции. Он не мог остановиться.       — Жертву принесли богам, теперь самое время придумать городу имя важное и славное! Какое городу дадим название? Хотите имя важное спартанское «Лакедемон»? — начиная петь для спартанцев, он в порыве вдохновения повернулся к Алкивиаду и полностью сосредоточился на нем. Вспомнил о его сегодняшнем обещании ночного удовольствия и не удержался от заигрываний. — Лакедемон! Ляг, где он! Для города, клянусь, название неподходящее. Нет, лучше уж один в постель улягусь я.       Смеясь, Алкивиад поднял лицо к небу.       — Откуда ж имя взять?       — Из горной области, да повозвышенней, из облаков и туч.       — Тучекуевск! — воскликнул Алкивиад.       Спартанцы подхватили. И, как в театре при большом скоплении народа, стоило замахать руками одному, все начали притопывать и приплясывать.       Аристофан не понял, кто из сотни спартанцев первым ударил. Возня началась в задних рядах. Свет жаровни выхватил из темноты оскаленные зубы, взметнувшийся над головой кулак и залитое кровью лицо. Стоявшие около дерущихся охнули и отпрянули, потом завыли и навалились скопом.       Пленные спартанцы мало отличались от мальчишек в палестре. Сцепившись, кусались, рычали и скулили. Оседлав соперника, один из спартанцев разбил ему висок камнем. Фундамент деревенского дома Аристофана его отец окропил кровью жертвенного барана. Похоже, его афинский дом укрепит кровь спартанцев.       — Прекратите! — Аристофан подхватил с земли ведро и замахнулся.       Мальчишка с кровоточащим виском бросил песок в глаза лохматому спартиату. Он собирался отправить противника в нокдаун, но двое спартанцев повисли у него на спине. Душили, лупили, поставили на колени. Отплевываясь от крови, Разбитый Висок клацнул зубами и ударил одного из мучителей в пах. Освободил руку, выкрутился, но не смог подняться. Прежде чем его начали бить ногами, обнял колени впередистоявшего, повалил его и покатился с ним по земле. В Разбитом Виске Аристофан узнал Халкидея. Сын Мармонида, пробравшийся в комнату Алкивиада, чтобы его задушить, вскарабкался на врага и вдавил большие пальцы ему в глазницы. Снова все навалились на одного. Били Халкидея в спину, царапали лицо, шею и грудь. Осадили его так плотно, что он не мог даже содрогаться от сыпавшихся со всех сторон ударов.       Алкивиад врезал крупному спартанцу в ухо, другого оттянул от Халкидея за волосы. Сложнее оказалось заставить Халкидея отпустить его жертву. Из-под пальцев Халкидея и глаз дергающегося под ним спартиата текла кровь. Алкивиад дважды ударил Халкидея по шее. Как взбесившийся пес, он не почувствовал первого удара и лишь после второго осел на землю.       Рыча и крича, спартанцы бросились со всех сторон к Халкидею. Защищая ворочающегося на земле Халкидея, Алкивиад пинал и раздавал оплеухи направо и налево. Желание спартанцев растоптать Халкидея было настолько велико, что они не сообразили, что в общей свалке Алкивиад остался без защиты своих скифов и стал легкой мишенью.       Сияя свежими синяками на плече и подбородке, Алкивиад позвал скифов и велел им позаботиться о раненом. Мальчишка с тонкими щиколотками и круглыми икрами дергал ногами и выл, зажимая кровоточащие глазницы.       — Назад! — прикрикнул Алкивиад на притихших, шмыгающих носами спартанцев. — Умойтесь и остыньте!       Лишь трое спартанцев не подчинились и замерли напротив Алкивиада и скорчившегося у его ног Халкидея. Пропустившие основную драку, скифы сбили непослушных с ног и, угрожая кулачищами, заставили отползти подальше.       Покачиваясь как пьяница, Халкидей поднялся на четвереньки.       — Вы все жалкие трусы! Без гордости. Без достоинства. Будьте вы прокляты! Родня не зря от вас отказалась! Вы забыли, кто вы. Вы забыли, чему вас учили. — Халкидей тряс головой и пытался подняться. Его многословные ругательства были похожи на скулеж и плач. — Вы никто. Вы пресмыкаетесь перед афинянами. Жрете сладости с его рук. Вы пьете вино, как афинские развратники. Вы! Те, кого с детства учили презирать роскошь, бегаете на агору поглазеть на коней и украшения! Вам нравится быть рабами! Нравятся афинские пошлые представления! Вы лижете пятки хозяину за то, что он дает вам монеты. На эти монеты вы покупаете шлюх. Вы позорите родину и предков. Бесстыдники!       Спартанцы снова рванули к Халкидею. Скифы раскинули руки, как крылья, хватали за волосы и шеи, отбрасывали мальчишек, как щенков.       Должно быть, Халкидей не первый раз злил товарищей. Они с презрением смотрели на его порку. Он оскорблял и провоцировал их, бесясь от беспомощности и гнева. Спартанцев с детства учили ненавидеть слабых и вымещать на них свое разочарование и отчаяние.       Халкидей отчаянно пытался подняться, дрожал всем телом и снова падал на спину. Поняв, что не сумеет дотянуться до товарищей, он схватил Алкивиада за ногу.       — Ты думаешь, что всех можешь купить!       Скифы оттащили Халкидея от Алкивиада, вдавили лицом в щебень.       — Заберите его в Скамбониды, — велел Алкивиад. — Здесь от него только вред.

***

      Аристофан проснулся от собственного крика и устыдился, будто обмочил кровать. Полная луна светила в окно. Ветер играл с листьями, как музыкант со струнами кифары.       — Что тебе приснилось? — Алкивиад поймал дрожащего, вспотевшего и всхлипывающего Аристофана на краю кровати.       Аристофан стиснул зубы. Алкивиад не позволил ему отвернуться, сжал виски и вытер слезы.       — Садок?       Аристофан мотнул головой.       — Гиппоник?       Аристофан шмыгнул носом.       — Эллей?       Меньше всего ему хотелось, чтобы Алкивиад думал, что он жалеет себя.       — Ты!       Ему показалось или на лице Алкивиада мелькнул испуг? Растерянность? Грусть? Аристофан бросился ему на шею и прижался щекой к щеке. Он решил, что если будет говорить, не сорвется в рыдания.       — Я видел твою смерть. Сегодня. И на Анфистерии, после кикеона… один и тот же сон… все было таким реальным. Огонь, стрелы, копья и твоя кровь.       — И как я умер? — Алкивиад погладил Аристофана по спине.       — Они… их было много. Толпа. Они подожгли дом, в котором ты спал. Ты сумел прорваться сквозь огонь. Успел взять меч, но не успел одеться. — Аристофан задрожал. Зубы предательски постыдно застучали. — Они не отважились приблизиться к тебе и сразиться с тобой. Забросали тебя стрелами, дротиками и копьями.       Так много копий и стрел не тратят даже на медведя, Аристофан зажмурился.       Алкивиад ни на миг не прекращал гладить спину Аристофана. От лопаток опустил ладонь на поясницу, согрел бока, размял напряженные мышцы плеч.       — Ты читал сонник, который написал Антифонт из Ранмута? — Алкивиад скользнул губами по уху Аристофана.       При чем здесь Антифонт? Красящий бороду богач, защищающий иностранцев и не решающийся спорить в Собрании с Клеоном. Аристофан встречался с ним, когда он защищал его родосских ксенов, был в его доме, когда Конна обвинили в убийстве соотечественника на поле боя. Антифонт — родственник Крития и учитель Фукидида. Аристофан зло дернул плечом, решив, что Алкивиад смеется над ним.       — В соннике Антифонта есть глава, посвященная вещим снам. — Алкивиад позволил ему отстраниться. Вместо того чтобы обнимать, взял за руку. — Антифонт прожил долгую жизнь, повидал много городов и встретил много людей. Он разговаривал с афинянами и с иностранцами.       Аристофан мотнул головой. Он не верил старикам.       — Дружил с персами, ионийцами и египтянами. Ты знаешь, что персы раньше других народов увлеклись толкованием снов?       — Пфф, — выдохнул Аристофан.       — Антифонт считает, — Алкивиад прижал ладонь Аристофана к свей груди, — что если два человека увидят сон об одних и тех же событиях, то сбудется сон того человека, который играет в этих событиях главную роль.       — Тебе снилась твоя смерть?       — Много раз.       Аристофан набрал полную грудь воздуха, но не сумел вымолвить и слова. Попробовал еще раз, и голос его прозвучал тихо и жалко:       — Что тебе снилось? Что ты видел?       — Я не умру от стрел, копий и дротиков, — Алкивиад улыбнулся. Холодный лунный свет подчеркнул синяк у него на подбородке. Аристофан опустил глаза и взглянул на шрам на ребрах Алкивиада. Он тоже опасно потемнел в сумерках, из-за чего казался свежим.       — Как ты умираешь в твоем сне?       — Я был завернут в женский пеплос.       Алкивиад отпустил руку Аристофана, перекатился на спину и уложил затылок на его колени.       — Мой лоб и нос покрывали белила.       Аристофан коснулся его волос, вспомнил, как белая пудра разлеталась в пыль и впитывалась в пальцы, когда он замазывал темные круги под глазами Алкивиада перед Большими Дионисиями.       — Мои щеки были ярко нарумянены.       Ветер из распахнутого окна коснулся спины Аристофана, кожа на предплечьях покрылась дурацкими пупырышками.       — Глаза подведены кадмином и удлиннены, как у египетских жрецов, — Алкивиад облизал губы. Глядя на его влажную полуулыбку, Аристофан растерял все мысли. Ему казалось, он в жизни не видел ничего прекраснее полуоткрытых манящих губ Алкивиада, его обнаженной длинной шеи и плавного движения его кадыка. Аристофан смотрел на лицо Алкивиада сверху вниз и у него кружилась голова.       — Пеплос на мне был из тонкой ткани, она двигалась от малейшего дуновения ветра.       Он вошел во дворец Пердикки в женской одежде, вместе с танцовщицами потрясал тирсом и изгибался. Память и фантазия Аристофана больше не подчинялись ему. Яркий образ, созданный Геродотом, наделенный характером и жизнью пьесой Эврипида, переплелся с воспоминаниями о том, как они с Алкивиадом ходили закупать декорации на рынок. Этот образ ослепил Аристофана и зажег в нем одержимость. Спастись от безумия можно было, только прикоснувшись к Алкивиаду.       Аристофан провел пальцем по его губам, будто наносил на них краску. Лунный свет, светлый на простынях, темный на синяках, сделал губы Алкивиада бесцветными. Желая вернуть им жизнь, Аристофан сжимал нижнюю и щипал верхнюю. Его пальцы увлажнились от горячего дыхания Алкивиада. Аристофану захотелось больше тепла, и он протолкнул пальцы Алкивиаду в рот. Ощупал зубы и язык, оттянул внутреннюю сторону щеки и замер, припоминая нечто важное.       — У тебя появилась щетина. Если хочешь ходить с гладкими щеками, как мальчик… — Аристофан сглотнул, — с гладкими щеками, как женщина, — Аристофан передернулся, — тебе нужно выводить волосы на лице воском, как на теле.       Алкивиад прикрыл на миг глаза, а потом снова посмотрел на Аристофана с полуулыбкой на мягких податливых губах. Аристофан больше не был уверен, высказал он свое наблюдение о щетине вслух или нет. Желая донести свою мысль до Алкивиада, он погладил кончиками пальцев его подбородок и линию челюсти.       — Если используешь воск, кожа на лице останется несколько дней гладкой и нежной, как на груди, — Аристофан накрыл ладонью сердце Алкивиада. Вспомнил пошлые фантазии на стройке. Про отсос и шрамы, и тут же позабыл о них, сосредоточившись на постижении чуда — в этой часто вздымающейся широкой груди, под гладкой кожей, упругими мышцами и крепкой костью бьется жизнь, бурлит кровь. Ему удалось отрешиться от собственного возбуждения и красоты Алкивиада. Пульсация под ладонью передалась в его тело. Отдавала в висках, сжимала горло. Завораживающе мощная, пугающе хрупкая недолговечная жизнь, которая может оборваться, остановиться, исчезнуть в любой момент. Аристофан судорожно вздохнул.       Алкивиад поднял руку и коснулся его щеки.       — Ты спрашивал про Демократа. Хотел узнать, почему я уступил ему.       Аристофан запутался в своих мыслях, воспоминаниях и желаниях.       Алкивиад освободился от простыней и вытянулся на ложе. Не убирая затылка с колен Аристофана, устроил руки над головой. Он был полувозбужден, неуклюжие, странные ласки Аристофана завели его.       — Когда мы приехали на Керкиру, я попытался сбежать. Демократ поймал меня и привел в дом своего друга Пифия.       Аристофан слышал это имя. Пифий был керкирским аристократом, ксеном Демократа, который помог афинянам провернуть государственный переворот на Керкире, изгнать с Керкиры ее основателей коринфян, присоединить Керкиру к афинском морскому союзу и присвоить себе большой керкирский флот. Захват Керкиры был частью хитрого плана Перикла по закреплению афинского могущества на море и стал причиной войны афинян с пелопоннесцами. После подчинения Керкиры афинянам, Пифий, при поддержке афинян, правил Керкирой восемь лет, пока его не убили вернувшиеся в город изгнанники.       — За ужином Демократ рассказал Пифию, как сильно, давно и безнадежно он в меня влюблен. Ночью Пифий вытащил меня из постели, велел своим слугам раздеть меня и привязать мои руки к потолочной балке, так, чтобы я мог касаться пола только кончиками пальцев ног.       Аристофан погладил шею Алкивиада, тот поднял руки и вытянулся во весь рост, чтобы повторить позу, к которой его принудили Пифий и Демократ. К чему эта демонстрация? Аристофана охватили смущение и жар.       — Они оставили меня так на несколько дней, без еды и воды.       Аристофан бездумно погладил руки Алкивиада: от впадин под мышками до вывернутых локтей.       — Ночью Пифий приходил и лапал меня. Щипал и мял ягодицы, хлопал по яйцам. Когда я на вторую ночь попросил у него воды, вместо того чтобы напоить меня, он отдрочил мне и заставил меня кончить.       У Аристофана задрожала челюсть от возмущения и обиды.       — На следующую ночь он заставил меня кончить два раза. Первый раз — поспешно и грубо. Ближе к рассвету принес масло и играл с моим членом мучительно долго.       Аристофан невольно опустил взгляд. Член Алкивиада лежал на бедре. Бордовая в лунном свете головка выглядывала из-под бледной плоти. Отчего растет его возбуждение? От воспоминаний? Или оттого, что он рассказывает о своем унижении Аристофану?       — На следующий день я не мог больше стоять на ногах. Мои плечи горели. Я не чувствовал рук. Язык распух от жажды. Я постоянно пытался сглотнуть, но только царапал горло. Я терял сознание от боли в горле и от любой попытки пошевелиться.       Аристофан и сам не заметил, как его гладившая плечи и грудь Алкивиада рука остановилась на его горле.       — Когда настала ночь, долго никто не приходил. Или мне казалось, что время растянулось бесконечно? Я стал думать, что темнота никогда не закончится. Я решил, что умер, и скука Аида выглядит, как последние дни моей жизни. В какой-то момент я открыл глаза и увидел перед собой Демократа. Он смотрел очень внимательно. Его лицо выглядело знакомым и обеспокоенным. В отличие от Пифия он ни разу не приходил за эти четыре дня и не касался меня. Я попросил у него воды. Но он не услышал, придвинулся ближе и продолжал разглядывать меня. В какой-то момент он облизнул губы. Я увидел, как они заблестели от влаги и отупел от жажды. Я сказал: помоги мне, поцелуй меня, возьми меня.       Алкивиад положил руку на затылок Аристофана и притянул его к себе. Прильнув к его губам, Аристофан не смог оторваться. Целовался, пока не зашумело в ушах и не занемело тело. Избавляясь от оцепенения, Аристофан вытянулся рядом с Алкивиадом. Углубляя поцелуй, забрался ему на грудь. Прижал бедром его возбужденный член, поймал губами слабый стон. В душе Аристофана было пусто, темно и жарко. Лишь белые молнии рассыпающихся белил вспыхивали перед глазами. Ища трения, скольжения и сжатия, Аристофан раздвинул Алкивиаду ноги. Он был близок к тому, чтобы кончить, вжимаясь пахом в пах Алкивиада. Но Алкивиад приглашающе закинул ноги ему на поясницу и оцарапал спину, поощряя. Обнял крепко и жестко, лишил свободы движений, запретил тереться о себя, заставил почувствовать почти болезненное неудобство в зажатом между телами члене. Он навязал Аристофану желание освободиться и нетерпение. Оттолкнувшись от груди Алкивиада, Аристофан навис над ним и приставил член к входу в его тело. Уперся в горячее нутро, напряг все до единой мышцы и рванулся вперед. Преследовал и убегал, горел, кусался, глотал чужую слюну и дыхание. Нуждаясь в неизмеримо большем, чем удовольствие тела, Аристофан наращивал темп, хрипел, скрежетал зубами, выл, впечатывался яйцами между ягодиц Алкивиада с такой силой и остервенением, будто хотел расплющить Алкивиада и себя. Он хотел присвоить себе все. Алкивиада, его воспоминания, его прошлое и будущее. Хотел дойти до предела выносливости. Своей и Алкивиада. Алкивиад под ним царапался, всхлипывал, лизал, дрожал и жмурился до слез. Кончая, Аристофан чувствовал себя тяжелее немейского льва и выше медной Афины Воительницы на Акрополе. Излившись, скукожился, сдулся и укрылся под мышкой у Алкивиада. Там, где пот и жар желанного тела ощущались острее всего. Там, куда не попадал свет.

***

      У Халкидея костлявая спина, дергающийся глаз и острые зубы. Используя их, ногти и камни, за ночь он заточил ветку яблони. На рассвете приставил ее острый конец к шее Аристофана. Напал со спины, свободной рукой прижал его руки к телу.       Миг назад Аристофан изнывал от тяжести в мочевом пузыре и сокрушался о том, что, распиная вчера на кровати Алкивиада, воображал себя Пифием, Демократом и Архелаем.       В руках Халкидея он обмочился. Острая деревяшка вспорола кожу под подбородком. Кровь заструилась по шее, как моча по ногам. Аристофан хотел бы посмеяться над собой, но смог лишь откинуть назад голову и поднять лицо к небу.       — Алкивиад! — Халкидей забрызгал лицо Аристофана слюной.       Когда Аристофан проснулся, Алкивиада не было рядом. Чем он занимался? Проведывал старуху Диту в конюшне? Отдавал распоряжения рабам насчет обеда, обговаривал покупки, поставки, читал письма, болтал с информаторами?       — Что ты сделал с Гилиппом? — Халкидей орал, дрожал и потел.       Заточка Халкидея не позволила Аристофану опустить голову и взглянуть на Алкивиада. Ему оставалось только гадать, разозлен Алкивиад выходкой Халкидея или удивлен. А может, ему смешно?       — Где Гилипп? Ты увел его десять дней назад! Ты продал его? Убил? Унизил на потеху своим друзьям? Отдал на растерзание толпы? Забил до смерти?       Грохот и скрежет за воротами похожи на шум сражения. Во дворе кудахчут куры и рабы. Аристофана тошнит от страха и беспомощности.       — Клянусь, я не причинил Гилиппу вреда и не желаю зла ни тебе, ни твоим товарищам. Когда Народное собрание разрешило мне взять на себя содержание пленных, я написал отцу Гилиппа в Сиракузы, — голос Алкивиада спокоен и дружелюбен. — Возможно, ты слышал, что после изгнания из Лакедемона отец Гилиппа Клеандрил поселился на Сицилии. Сначала он учил сражаться воинов Леонтин, потом командовал ополчением Гелы и Эгесты. Подкопив денег, осел в Сиракузах и купил корабли. Несколько лет Клеандрил сопровождал корабли торговцев и уничтожал ионийских пиратов, потом и сам начал торговать.       Алкивиад говорил много и охотно. Халкидей сделал шаг назад и пошатнулся. Он растерян, сбит с толку, удивлен или Аристофану его слабость только кажется, потому что сам он близок к обмороку?       — Ты лжешь! Ты подлый убийца!       — Отпусти Аристофана, Халкидей. Его смерть не принесет тебе пользы.       — Мне плевать! Ты отобрал у меня все! — Халкидей свистит на выдохе и хлюпает носом на вдохе.       Аристофан чувствует себя высушенной и выпотрошенной рыбой, подвешенной на крючок посреди рынка. Только покупателей вокруг него не интересует рыба. Им подавай игру в шашки.       — Я внимательно наблюдал за тобой, Халкидей. На Сфактерии и здесь, в Афинах. На Сфактерии ты воспротивился убийству безоружного посла. В Афинах ты требуешь от своих товарищей стойкости и мужества. Я знаю, эту ветку ты заострил для себя. Сегодня ночью ты хотел лишить себя жизни. Но, прежде чем сделать это, ты задал богу вопрос: неужели моя судьба — всю жизнь подчиняться и никогда не рассчитывать на большее? Бог не ответил тебе. Вот почему сейчас ты угрожаешь Аристофану.       Халкидей выше Аристофана на голову. Краем глаза Аристофан видит пучки юношеской щетины на его остром подбородке и кадыке. Кадык Халкидея дергается часто, как у страдающего похмельем пьяницы.       — Сколько себя помнишь, ты задавал богам один и тот же вопрос. Смогу ли я достичь, чего желаю, или всегда буду жить так, как живу? И год назад, и два, и даже пять лет назад ты предпочел бы смерть жизни, которая у тебя была. Ты думаешь, что бог не слышит тебя, но он дал тебе ответ. Я и есть ответ на твой вопрос. И только от меня зависит, достигнешь ты того, чего страстно желаешь, или нет.       — Ты ничего не знаешь обо мне! И тем более не знаешь, к чему я стремлюсь!       — Ты всегда презирал лентяев и тупиц, работал больше других и тренировался усерднее. Ты хотел стать лучше других. Хотел славы и почестей.       — Мне не нужны твои подачки! Я не такой осел, как остальные, чтобы верить, что ты вернешь мне спартанское гражданство!       — Разве одно лишь возвращение на родину сделает тебя счастливым?       Халкидей ерзает заточкой по шее Аристофана от уха до подбородка и обратно. Аристофан жмурится. Слезы текут из-под прикрытых век и смешиваются с потом.       — Возвращения на родину было бы достаточно, если бы ты хотел получать почести на праздниках за состязание в беге, борьбе или метании диска. Но ведь ты хочешь большего. Ты хочешь доказать своим согражданам, что ты лучший из воинов и достоин того, чтобы они доверили тебе командование войском.       Алкивиад не скрывал своего мягкого «р». Добавил в голос страсти, как актер на сцене. Включил свое очарование на полную мощность. Аристофан не мог видеть его, но представлял себе его позу. Наклон головы, разведенные в стороны руки, корпус вперед, полушаг. Воплощение искренности.       — Ты хочешь вести за собой войско и побеждать на войне персов и афинян. И только я могу помочь тебе этого добиться.       — Тебе не удастся меня купить!       — Я не собираюсь тебя покупать или обманывать. Я предлагаю тебе состязание. Я афинянин, ты ненавидишь меня. Ты уже убедился, что тебе не победить меня в драке. Для того чтобы одолеть меня, тебе придется позаботиться о своей душе.       Алкивиад так часто повторял «ты» и «я», что речь его все больше напоминала Аристофану интимное заигрывание.       — В Лакедемоне ты постоянно подвергал свое тело испытаниям, чтобы стать сильнее и выносливее. Душа тоже нуждается в испытаниях, чтобы стать сильнее и выносливее. Ты уже знаешь, как часто люди меняют свое мнение под воздействием страдания, горя, соблазнившись удовольствиями или позволив себя обмануть? В то время как низкие натуры всегда охвачены какими-то страстями, ты должен воспитать в себе твердость и цельность. Научиться идти своей дорогой, даже когда люди будут отворачиваться от тебя и клеветать на тебя.       Аристофан услышал в речи Алкивиада отголоски игры в слова Сократа. Нужно всего лишь заставить неудачника поверить в его избранность. Похожей тактикой Сократ привязал к себе Филиппа Македонского. Алкивиада он тоже этим поймал на крючок?       — Ты никогда и никому не позволял называть тебя трусом. В Лакедемоне тебя учили, что мужественный человек не боится смерти. В Лакедемоне тебе внушили, что мужественный человек предпочтет смерть жизни в плену. Но что такое смерть? Что именно страшит нас в смерти? Не то ли, что она во всем противоречит жизни? Смерть лишает человека самого дорого, отбирает надежду, силу и волю. Но разве рабство, подобно смерти, не лишает человека свободы и силы? Чем тогда рабство отличается от смерти? Даже от самых тяжелых ран человек умирает несколько дней. В то время как от рабства человек умирает месяцами или годами. Выходит, рабство подвергает нас большему испытанию, чем смерть. Кто кажется тебе более мужественным: человек, который противостоит меньшему злу или большему? Выходит, твои учителя ошибались. И по-настоящему мужественными нас делает не готовность умереть, а умение пережить рабство и не сломаться.       Халкидей оттолкнул от себя Аристофана. Аристофан упал, мир вокруг перевернулся с ног на голову и укатился в темноту.

***

      — Ты ведь понимаешь, что они с тобой сделали?       На агоре, около государственного архива, Эвполид повис у Аристофана на плечах.       У каменной богини мира нежные черты лица. Создавая по заказу Кимона свою Ирину, Фидий подарил ей пышные бедра и укутал их складками мраморного пеплоса. Эти складки почернели от копоти. Каждый день до рассвета около богини мира между государственным архивом и круглой громадиной Пританея толпятся старики-судьи. Дымят факелами, храпят, сморкаются, чешутся, сплевывают, дожидаясь, когда их пустят за канаты суда.       — Обвинение против Каллистрата все еще висит на Пандионовой колонне. Думаю, оно останется там до конца его дней. Или твоих, — Эвполид ущипнул Аристофана и отравил его запахом благовоний и вина.       После убийства фракийца Садока Пердикка сбежал из Афин. Аристофану никогда не узнать, мог ли Пердикка повлиять на Клеона и уговорить его забрать обвинения против Каллистрата или, вселив в Аристофана надежду на это, Алкивиад просто морочил ему голову. Он ведь отлично разбирался в людях. Он ничего не говорил и не делал просто так. Он интриговал, даже лежа на спине с разведенными ногами. Чем больше Аристофан думал, тем больше склонялся к мысли, что Алкивиад рассказал ему о своем унижении на Керкире, чтобы отвлечь от мыслей об Архелае, Македонии и Садоке. Задурил ему голову похотью, чтобы Аристофан не спрашивал об убийстве, не выведывал, не подозревал, не обвинял.       После Дионисий прошел месяц, Каллистрата так и не вызвали в суд. Каждый третий день старик устраивал пир в честь того, что о нем забыли. Аристофан больше не начинал своего дня с обдумывания защитной речи.       Аристофан понимал: пока обвинение висит на Пандионовой колонне, Каллистрат не станет тратиться на его пьесы, учить его хоревтов пению и танцам, даже ночевать его к себе в дом, из страха перед Клеоном, не пустит.       — Все хореги, актеры и музыканты будут сторониться тебя, как больного чумой, — Эвполид кривлялся и хватался за живот. — Никто не захочет, чтобы его выдрал Клеон. Конечно, у тебя все еще остается поддержка Алкивиада. Но надолго ли? Ты же не думаешь, что он вечно будет тратиться на твои пьесы из-за любви к искусству и твоей заднице?       — Может, и не вечно, но точно до тех пор, пока я не соберу первый урожай с моей новой земли на Эвбее.       Аристофан оттолкнул Эвполида в толпу актеров, поэтов и музыкантов в увядших венках. Между праздниками все эти шуты кормились со столов богачей. За голубиную тушку и кубок вина ночью развлекали толстосумов песнями и плясками. За новый пояс и сандалии писали дифирамбы, эпитафии и колыбельные. А случись покровителям получить судебный иск, просили у них плащ и шапочку из сардского пурпура и с первыми петухами, не выспавшись, прямо из-за стола мчались на агору. Клеветали, восхваляли, пересказывали пошлые слухи, плевались оскорблениями и проклятиями, даже орешки зевакам раздавали — использовали любые уловки и трюки, чтобы их покровитель победил в судебном состязании, чтобы его не оштрафовали, не обобрали, не лишили выгодной должности или наследства, избавили от лишних трат, хорегий и триерархий.       Перикл был мудр и хитер. Зная характер эллинов и опасаясь подкупа судей, он создал сложную систему для афинского правосудия. Каждый год на Пниксе под пение авлосов медные таблички судей вручали трем тысячам стариков. Умудренные жизненным опытом, но не обремененные богатством, эти старики с гордостью взваливали на себя обязанность по первому зову ни свет ни заря бежать на агору и целый день на солнцепеке за плату в три обола слушать о чужих ссорах, делах и деньгах. Каждый день судебные секретари — отличный старт политической карьеры для того, кто не имеет денег на жертвоприношения, хорегии и триерархии, — стучали в двери пятисот пропахших чесноком и дешевым вином обветшалых жилищ. Именно пятьсот присяжных судей требовалось для вынесения приговора. Кого из судей, в какой день и для какого дела разбудить, решал бог Жребия. К канатам суда судьи являлись несведущими, как эфебы на первую тренировку, и невинными, как девственники в притон. О сути дела, обвинениях, ответчике и истце они узнавали лишь у алтарей суда.       Такая система и правда делала подкуп судей невозможным. Но даже Перикл не мог противостоять изобретательности и изворотливости эллинов. Едва старики-судьи заявлялись на агору, на них набрасывались со всей силой своего таланта и наглости городские болтуны.       Пятясь от Аристофана, Эвполид налетел на Амипсия; раскинув для равновесия руки, вцепился в хитоны братьев-кифадеров Арифрада и Аригнота. Вместе они посмеялись над царапинами на шее Аристофана. Подарок Халкидея Амипсий назвал следом развратных оргий. Воруя ритмы у Эврипида, Эвполид на ходу сочинил ямбы о неистовых плясках поклонников Кибелы, включающих в себя удушение и оскопление. Арифрад потянулся к хитону Аристофана, намереваясь проверить, не стал ли он евнухом. Аристофан съездил ему по уху и готов был вцепиться зубами в горло, но их разнял Конн. Отрыгивая вчерашний острый ужин и тесня Аристофана вздувшимся твердым животом, прославленный на всю Элладу кифадер, непревзойденный импровизатор, обладатель одного из самых сильных и чистых голосов Афин призвал драчунов заключить перемирие ради славного состязания. Речь в духе Олимпийских, Немейских и Дельфийских игр. Вот только на всенародных играх победителей награждали венками, а судебные заседания в Афинах приносили доносчикам, защитникам и агитаторам немалую прибыль. Аристофан вспомнил Гермиппа. В суде я заработал больше денег, чем в театре, без стыда похвалялся он. Сколько ему заплатили за то, что он разжег ненависть афинской черни к метекам? Пошел он на преступление из жадности или из-за ненависти к Аспасии?       В любое время года в афинских судах разбирали дела о займах, злоупотреблениях чиновников, разбое, повреждении имущества. Осенью увеличивалось количество тяжб о наследстве. Весной каждый пятый суд затевали мужи, не поделившие любовниц, рабынь и мальчиков.       Аристофан не удивился, что братья Арифрад и Аригнот нашли себе разных покровителей. Перед канатами судебного зала под открытым небом — никакой порядочный гражданин не захочет осквернять себя, находясь под одной крышей с клятвопреступниками, каких полно среди ответчиков и истцов, — один продал свою музыкальную голосистую поддержку обвинителю. Другой внушал во всю силу своих легких уважение и сочувствие к обвиняемому. Несправедливо обойден он и вероломно обманут лучшим другом. Так как всеми уважаемые афинские граждане поссорились из-за красивого мальчишки-метека, и Арифрад, и Аригнот советовали судьям пытать мальчишку для выяснения истины. Дайте ему столько плетей, за сколько мин он продал свое тело. Засуньте ему в задницу корень сельдерея, как поступали наши предки с развратниками. Народ любил пошлости, штрафы и наказания, как дармовые сладости и вино. Даже раскладывающие свои овощи и горшки на агоре крестьяне и ремесленники, не имевшие никакого отношения к судебным состязаниям, начали улыбаться и перешептываться. Позже, показывая зевакам свой товар, они будут потчевать покупателей гнусными песнями судебных запевал.       Посещая агору, Аристофан всегда подходил к Пандионовой колонне. Раньше — ради новостей. Теперь — с волнением и раздражением. Он одновременно надеялся, что обвинения против Каллистрата исчезнут, и злился на себя за эту надежду. Наивность и беспомощность.       В предрассветных сумерках скопление любопытных у Пандионовой колонны напоминало муравейник. Вступив в него, Аристофан оглох и вспотел. Вытянув шею, он считал колышущиеся впереди затылки и заглядывал в распахнутые сплетничающие и ругающиеся рты.       — Алкивиад, сын Клиния, нарушил закон и священные традиции! — муж с выпученными глазами затряс головой. — Распутник! Развратник!       — В законах ясно написано! — прорицатель из тех, кто предвещал потоп и пожар перед Акрополем, вскинул руки к небу. — Если какой-то афинянин станет предаваться распутству, не дозволено ему будет избираться в коллегию архонтов, исполнять жреческие обязанности. Он не может исполнять никакую должность, ни в нашей стране, ни за ее пределами, ни ту, на которую назначают по жребию, ни ту, на которую избирают голосованием. Не может он быть послан в качестве глашатая или посла, не смеет высказывать свое мнение, участвовать в общественных жертвоприношениях и праздниках, награждаться венком наравне с остальными гражданами, запрещено ему переходить пределы освященных участков, ступать на городскую площадь! Если кто нарушит этот закон, его следует осудить за распутство и покарать смертью. Если кара не постигнет развратника, город будет осквернен и навлечет на себя гнев богов.       Спеша увидеть обвинение своими глазами, Аристофан чудом не разбил лоб о Пандионову колонну. Имя подавшего иск ни о чем ему не говорило. От текста заболело в груди. Алкивиад, сын Клиния, ведет образ жизни, недостойный афинского гражданина, обвиняется в распутстве, проституции, растрате состояния отца. Обвинитель требовал атимии — лишения гражданских прав, конфискации имущества, изгнания и смерти.       — Вы посмотрите, как Алкивиад одевается, и вам сразу станет все ясно! Если его хитоны и плащи отдать судьям, они не отличат их от женских! — закашлял беззубый старик. Когда Аристофан приехал в Афины и поселился у Каллистрата, этот старик часто одалживал у Каллистрата деньги, а потом украл у него медный кубок и пропал.       — Даже если мы не бываем в гимнасиях, мы все равно узнаем занимающихся гимнастикой по их прекрасной выправке. Точно так же, даже если мы не присутствуем при делах развратников, мы все равно узнаем этих людей по их бесстыдству, наглости и образу жизни. — Четкая дикция, зычный голос. Аристофан закрутился волчком. Отыскав взглядом говорившего, узнал запевалу циклических хоров. Этот крепыш ходил вокруг алтарей на празднике в Элевсине, на Анфистерии и Панафенеи.       Толпа припомнила Алкивиаду его связь с Демократом и Анитом. С разных концов площади повторили пошлости о его красоте и уступчивости, которые писали на стенах домов, когда он был мальчиком.       — Никто не вспомнил бы эти старые сплетни, если бы, выйдя из детского возраста, Алкивиад устыдился своего поведения и стал добропорядочным гражданином. Наоборот, когда его включили в списки эфебов и когда уже его бесчинства нельзя было списать на незнание законов города и добра и зла, он стал еще распущеннее. — Как в театре корифей задает хору тему и ведет его за собой, так в толпе у Пандионовой колонны скрывались говоруны, не позволяющие легкомысленному народу отвлечься, расшуметься, впасть в веселье и дурачества, увлечься разговорами, переключиться на торговлю и другие дела.       Коротышка с изъеденным оспинами лицом назвался товарищем Алкивиада по эфебии и пересказал сплетню, что во время своей эфебии Алкивиад вместо того, чтобы дежурить у Пританея, Акрополя, охранять городские ворота и стены, валялся пьяным в пирейских притонах. Толпа покатилась со смеху. Нашлась еще пара свидетелей. Муж с передними зубами, широкими, как ложки, поклялся, что служил в одном лохе с Алкивиадом под Потидеей. Зубы-Ложки бил себя в грудь, рассказывая, как под конец осады Алкивиад пропал. Он вернулся через несколько месяцев без оружия, без теплых вещей, с проколотыми ушами. Где еще он мог быть и чем заниматься, как не жить в доме какого-то богача и ублажать его?       — Что же случилось с вами, афиняне? С каких пор вы перестали уважать ваши законы и традиции? Ведь если женщина поймана на прелюбодеянии и ей запрещается носить украшения и входить в храмы, каждый, кто увидит ее в храме, имеет право ее побить и разорвать на ней одежду. Так почему же вы не наказываете мужчину, который против своей природы издевается над своим телом?       Аристофан накинул на голову плащ. Если его узнают, ему припомнят связь с Алкивиадом. Те, кто задумал уничтожить Алкивиада, с удовольствием отыграются на его ручном поэтишке. Аристофан оглянулся: Эвполид, Амипсий, Конн, Арифрад и Аригнот отрабатывали свои деньги около гелиэи-суда. Аристофана от них отделяло тридцать шагов и бурное море ворочающихся, прыгающих, мечущихся, голосящих людских тел. Аристофан втянул голову в плечи. Захотят его бывшие друзья отдать его на растерзание толпы или пощадят?       — Клянусь богами, что можно сказать о молодом человеке, который отличается от других своей красотой, оставив отчий дом, проводит ночи в притонах, участвует в роскошных пиршествах, не внося на них ни гроша, держит флейтисток и самых дорогих гетер, играет в кости и ничего при этом не платит, но, наоборот, другой платит за него? — Обвешанный амулетами старик опрокинул в себя чашу вина и продолжил: — Неужто обо всем этом требуется еще вопрошать богов? Не ясно ли, что тот, кто делает такие дорогие заказы другим, и сам при необходимости должен за все это доставлять известное «удовольствие» тем, кто потратил на него деньги!       Собачий лай, смешки, толкотня. Совсем как перед раздачей мяса на жертвоприношениях, которые устраивал Алкивиад.       — Клевета!       — Позовите свидетелей или заткнитесь! — молодые, бедно одетые люди качали головами и потрясали кулаками. Они могли быть теми, кому Алкивиад дал работу, кого пристроил присматривать за своими лошадями или колесницами, взял с собой в Олимпию или Немеи, с кем выпивал и шутил на Сфактерии. Они могли быть в толпе наемников, с которыми он нырял под дно триер на Бендидии.       — А разве не лучшее доказательство распутности Алкивиада его друзья? Ведь, право, посмотрите, с кем водится человек, и вы все поймете, кто он такой. Алкивиад недавно ездил в Клазомены и привез в Афины Гераклита Клазоменского. Все знают, какие гулянки Гераклит закатывает в Пирее. Все знают, что он, не скрываясь, сожительствует сразу с двумя мальчиками. А теперь вспомните, что Алкивиад всю зиму гостил у Гераклита в Клазоменах и сошел на берег Афин в изумрудной диадеме, которую ему подарил Гераклит. Зная, что Гераклит охоч до мальчиков, а Алкивиад любит всякие мерзости, мы легко поймем, что эти люди решили: один делать, другой терпеть.       — До каких, по-вашему, мерзостей могут дойти эти люди, когда они напиваются и остаются одни?       Живот Аристофана скрутили болезненные спазмы. Любой уважающий себя комедиограф постыдился бы так убого топтаться вокруг да около, нашел бы метафоры поярче, поострее и поточнее.       — Все мы знаем развратников в Пирее, которые торгуют своей задницей. И если нас спросят, чем занимается этот известный нам человек за закрытыми дверями, мы совершенно точно скажем, чем он занимается. Для этого нам вовсе не нужно видеть, кто и когда к нему входил.       Солнце выбралось из-под земли, навалилось на стены домов на окраине, протянуло свои лучи-щупальца по узким улицам к народу на агоре. Выбелило ворсинки на шерстяных плащах, отразилось в лужах мочи, вина, слюне и поте. Окрасило лица базарных крикунов в красный, придавая завершенность их возмущению и злости.       Начав с Гераклита Клазоменского, обвинители Алкивиада переключились на Диогора. Изгнанник, безбожник, осквернитель традиций стал частым гостем в доме Алкивиада. Почему? Разве не видели десятки афинян, как Диогор Мелосский при свете дня на людной улице предложил Алкивиаду драгоценный камень в обмен на его ласки? Разве не видели афиняне, рабы и иностранцы, прогуливавшиеся в тот день в Скамбонидах, как Алкивиад распахнул перед Диогором ворота своего дома. Разве, зная склонность Алкивиада ко всяким непотребствам, остался кто-то, кто сомневается, что Алкивиад и другие свои ворота перед Диогором распахнул? Упомянув Диогора, народные запевалы вцепились в Архелая Македонского. С какой стати он подарил Алкивиаду целый сундук прекрасных сапог из тонкой козлиной кожи?       Тот, кто подал иск против Алкивиада, хотел задушить его зарождающееся влияние и популярность. Этот человек знал о его связях в Македонии, о его участии в персидских переговорах, беотийском и мегарском заговоре. Прознать об этом можно было, только часто и близко с ним общаясь, ведь пока Алкивиаду не исполнилось тридцати, он не занимал официальных должностей. Для завсегдатаев агоры он был всего лишь участник всенародных игр, хорег, богач. Тот, кто напал на Алкивиада, принадлежит к его ближнему кругу. Кто-то, за чье здоровье он пьет на пирах. Кто-то, кто льстит ему и преподносит подарки. Любой из его друзей. Любой из его родственников.       — Разве не считали наши законодатели, что человек сначала должен позаботиться о своей частной жизни, личной жизни, а потом судить об общественных делах?       Мимо Аристофана пронеслась стайка попрошаек. Нищие мальчишки вжались в спины зажиточных стариков, кивали, поддакивали, изображали удивление и омерзение и срезали кошельки.       — Тот, кто тело свое продал на поругание, легко продаст и общее благо государства.       Ремесленники закончили раскладывать товар и уселись на прилавки, не прочь поучаствовать в обсуждениях. Ведь тема такая привлекательная. Горячая, горькая, сладкая, липкая. Предмет осуждения знаком всем. Он мозолит народу глаза своими победами. Богатством. Роскошью. Красотой. Полгорода с ним знакомы лично, каждому десятому он оказал услугу.       — У Алкивиада найдется немало защитников. И прежде всего это будут такие же развратники, как он, и те, кто пользуется услугами развратников. Когда увидите, кто его защищает, — увидите, как испортился наш город. И стараться эти развратники будут не за одного Алкивиада, а за всех негодяев. Ведь если дела эти будут совершаться, как обычно, в тайне, вдали от людей и при закрытых дверях, если подсудимый, против которого свидетельствует вся его жизнь, будет требовать, чтобы о нем судили не в соответствии с тем, что о нем знают, а на основании свидетельских показаний, то законам и правде придет конец, и ясно будет указана дорога, по которой величайшие негодяи смогут ускользнуть от наказания. Ибо кто из грабителей, воров, убийц и прелюбодеев будет нести тогда ответственность за свои поступки? Тех, кто попадается на месте, сразу казнят. Суду же придают тех, кто действовал скрытно и отрицает свою вину, истина устанавливается на основании более или менее вероятных предположений.       Автор сегодняшнего представления учился в одной из модных риторических школ. У Антифонта или Горгия. Говорили, богатые юнцы платили Антифонту из Ранмунта драхму за то, что он помогал им продумывать не только свою речь, но и речь противника, и заранее измыслить возражения.       Аристофан ушиб ногу о постамент статуи Гармодия и Аристогонта. Прославленные герои-любовники. Опекающий властный взрослый муж. И подчиняющийся робкий мальчик. Подчиняющийся его силе, давлению, решениям и желаниям. Такие связи эллины одобряли и восхваляли, называли достойными и благородными. С мальчиками, не достигшими совершеннолетия, взрослый мужчина был волен делать все что хочет, ведь мальчики, не внесенные в списки граждан, как женщины и рабы, считались полуразумными, а потому порочными, как животные.       Аристофан ударил медное колено Аристогонта, будто статуя была его злейшим врагом. Аристофан никогда не был животным, ни в четырнадцать, ни в десять лет.       Покидая агору, Аристофан споткнулся о камень, упал на четвереньки и сбил в кровь ладони. На миг его охватила паника, он представил себе, что в городе начались беспорядки, и испугался, что не сможет в одиночку добраться до дома Алкивиада. Мужик с замотанной мокрой тряпкой головой помог Аристофану подняться. В переулке женщина вылила ночной горшок на голову спящему нищему. Расталкивая локтями прохожих, босой крестьянин преследовал укравшего лук вора. На улицах Афин горожане занимались обычными делами и еще не слышали об обвинениях на Пандионовой колонне. Но вскоре это изменится, к вечеру Алкивиада будут обсуждать в каждом доме, подворотне и кабаке.       Желая перевести дыхание и пропуская телегу с лисьими и заячьими шкурами, Аристофан прислонился к герме Гермеса. Шершавый камень ниже его ростом, наверху наскоро вытесанная угловатая голова, на уровне задницы Аристофана непропорционально большие яйца в связке с маленьким, как у младенца, членом.       Возможно, за обвинениями против Алкивиада стоит не один человек. Десять лет назад Клеон примкнул к аристократам, чтобы загнать в угол, лишить поддержки друзей и свалить Перикла. В атаках на Перикла тоже использовали общие, понятные народу темы и беспроигрышные, проверенные веками возбудители народного возмущения. Святотатство, предательство. Развратный образ жизни. Народ, однажды растоптавший, подвергший унижению и наказаниям своего многолетнего лидера, легко сожрет юного, набирающего силу политика. Неважно, насколько Алкивиад умен и изворотлив. Если его противники решат идти до конца, его осудят, лишат гражданских прав и имущества, изгонят или убьют.       Аристофан вспомнил, как бледен и слаб был Алкивиад, когда Сократ освободил его из плена Гиппоника. Нежность и смятение породили в его душе дикую мысль: если Алкивиад лишится всего и станет изгнанником, Аристофан будет любить его еще сильнее. Если Алкивиад будет принадлежать только ему, Аристофан оставит театр, откажется от своих надежд и амбиций и всю жизнь будет заботиться об Алкивиаде и угождать ему. Он и правда готов вымазать лицо белилами, напялить юбочку и петь всю жизнь только для одного человека.       Аристофана пробил холодный пот от отвращения к себе. Чего стоит его любовь, если он способен на такие мысли? Он ведь знает, что Алкивиад предпочтет смерть бесцветной жизни в изгнании.       Едва Аристофан постучал в ворота Алкивиада, створки приоткрылись, выпуская рабов, отправляющихся на рынок. Скиф из охраны Алкивиада кивнул Аристофану. Заметив его потрепанный вид, отдал ему свою чашу с разбавленным вином. Примчался Тесей, обнюхал рваные сандалии Аристофана и пощекотал хвостом его колени. Прежде чем идти к Алкивиаду, Аристофан должен умыться. Он принес плохие вести. Ему следует сосредоточиться, припомнить детали, быть логичным и практичным. И главное, не шмыгать носом и не пытаться вызвать жалость к себе, внимание к своим эмоциям и страхам. Он должен дать Алкивиаду возможность подумать. Алкивиад придумает, как выкрутиться из этой ситуации. Он ведь сумел выбраться живым из лагеря разгневанных спартанцев.       Аристофан услышал его смех и, забыв о своих намерениях, пошел на звук его голоса и возню.       — Ты возбужден, Халкидей, — Алкивиад прижал мальчишку к стене и засунул колено ему между ног. — Открой глаза и посмотри на меня.       Халкидей перестал жмуриться, но закусил губу.       Последние дни Аристофан много наблюдал за ним. После нападения на Аристофана Алкивиад предоставил мальчишку самому себе, не разговаривал с ним, не давал работы. Халкидей то прятался за конюшнями и разглядывал старую лошадь, то, притаившись за деревом, наблюдал за Алкивиадом, Аристофаном и слугами, выбирая момент для новой атаки. В Спарте мальчишку научили поклоняться старшим и ненавидеть врагов. Другие оттенки человеческих взаимодействий и эмоций были ему неведомы. Халкидей ненавидел Алкивиада. Алкивиад выпорол его, как пороли воспитатели в Спарте. Как воспитатели в Спарте, Алкивиад решал, где Халкидею спать, когда есть и что делать. Алкивиад удивил его, заговорив с ним так, как с ним никогда не разговаривали его воспитатели. Естественно и предсказуемо, что рано или поздно Халкидей снова захочет услышать о тех удивительных вещах, о которых ему никогда никто не рассказывал. Для этого он снова нападет на Алкивиада, ударит в спину, бросит камнем, вцепится в горло. Спартанский мальчишка не умеет иначе.       Сколько бы Аристофан ни наблюдал за Халкидеем, он не мог к нему привыкнуть и смириться с его присутствием в жизни Алкивиада и своей.       — Что ты видишь? — По спине Алкивиада прокатилась волна: мышцы плеч напряглись, поясница расслабилась и прогнулась.       — Тебя!       — Что еще?       — У тебя расширенные зрачки.       — Что ты видишь в этих зрачках?       Халкидей сглотнул, попытался освободиться. Алкивиад отпустил его плечи и схватил за волосы.       — Ну же. Что ты видишь в моих зрачках?       — Я вижу себя.       — Что это значит: ты видишь себя?       Халкидей хлопал ресницами и дышал часто, как загнанная лошадь.       — Я…       — Что именно ты называешь собой? В моих глазах ты видишь свое лицо? Тело? Свои глаза? Нос? Свой вставший член? Свой дурацкий шерстяной хитон? Шрам на своей щеке? Отвечай, Халкидей. Ты сказал, что видишь себя. Вот я и хочу узнать, что ты такое.       — Я не…       — Ты не что? Не дурацкий хитон? Не шрам? Ты не твой вставший от драки член?       — Нет!       — А что же ты такое тогда? Может, ты все это вместе сразу одновременно? И тело, и лицо, и член? — Усмешка смягчила голос Алкивиада, сделала его почти ласковым. Он не требовал ответа, он загадывал загадки.       — Отпусти меня.       — Чтобы, как только я отвернусь, ты снова напал на меня? — Алкивиад придвинулся к Халкидею ближе, почти коснулся носом носа.       — Я больше не стану этого делать.       — Почему?       — Это глупо.       — И кто это говорит?       Алкивиад играл с ним. Халкидей быстро выходил из себя. Злясь, он громко вздыхал и опускал взгляд.       — Смотри мне в глаза! — рыкнул Алкивиад. — Видишь ли ты в них того, кто говорит со мной?       — Да, — Халкидей заскрипел зубами.       — Того, кто на меня напал?       — Да.       — Значит, говоря, что ты видишь себя в моих зрачках, ты имеешь в виду не свое тело, ты видишь Халкидея, которому оно принадлежит и который управляет им?       Халкидей сглотнул и приоткрыл рот, будто хотел ответить, но не находил слов.       — А кто управляет нашим телом и нашими действиями, если не душа, в которой рождаются все наши мечты и мысли? А если душа — источник всего, что мы делаем, не значит ли это, что, когда мы разговариваем, душа Халкидея говорит с душой Алкивиада? Тогда получается, в моих зрачках ты видишь сейчас свою душу?       Растерянный Халкидей прищурился и заметил Аристофана.       Алкивиад медленно повернулся. Его лицо светилось азартом охотника. Он исследовал Аристофана, как Халкидея. Отпустив Халкидея, он взял за руку Аристофана.       — Что с тобой случилось? — из голоса Алкивиада исчезли нажим и игровые интонации. — Ты подрался или на тебя напали?       Аристофан покраснел; не желая этого, он все-таки перетянул внимание на себя. Что еще хуже, он не мог сосредоточиться, его мысли метались как голодные воробьи. Что он только что видел? Алкивиад и Халкидей. Алкивиад выше ростом, сильнее, опытнее, умнее. Халкидей глупый, наивный, вспыльчивый, нервный, зависимый, уязвимый. Традиции, логика и знание людей подсказали Аристофану, как дальше будут развиваться отношения этих двоих. Алкивиад будет то давить, то ослаблять удавку. Алкивиад слепит из Халкидея, что захочет, подстроит его под свои потребности и использует для реализации своих планов. Очень скоро Халкидей будет смотреть на Алкивиада с восхищением и ловить каждое его слово. И тогда Алкивиад вернет его в Спарту.

***

      После полудня в ворота постучали Критий и Ферамен. Перед закатом Клеон, Анит, Пириламп, Гиппоник, стратеги Демосфен и Гиппократ и еще сотня знакомых, близких и дальних родственников прислали рабов с подарками и восковыми табличками. Выразили свое сочувствие и возмущение неблагодарностью народа, заверили Алкивиада, что он всегда может обратиться к ним за помощью. Точно так же вели себя спартанцы, когда персы жгли Афины. Высказывали соболезнования и обещали поддержку, но держали дистанцию и выжидали, намереваясь встать на сторону победителя.       — Тебе лучше уехать из Афин на время. Они не посмеют судить тебя в твое отсутствие. Попроси Гиппоника взять тебя в поход на Мегары. Вернешься героем, и народ забудет об обвинениях.       Вокруг жаровен крутились ночные бабочки. Не притрагиваясь к еде и вину, не замечая лож и столов, Критий мерил шагами двор. Вытоптал колею от миски Тесея до портика. Проложил пашню от портика до конюшен. Если бы начался дождь, его следы превратились бы в лужи, в них поселились бы лягушки.       Ферамен глушил вино и давил ягоды в ступке, будто собирался приготовить пирог. Он советовал Алкивиаду затеять ответный судебный процесс.       — Обвини Писсандра в покушении на Клеона. У этого человека нет принципов. Он подл и вероломен. Клеон много лет был его покровителем, помог ему устроиться на Самосе, закрывал глаза на его бесчинства и грабежи. Вместо благодарности Писсандр послал Клеону отравленное вино. Он продал друга ради серебряного рудника во Фракии. Вот увидишь, Писсандр принесет нашему городу большие беды.       Аристофан слышал эти сплетни: Писсандр подарил Фесалу пастбище около Самоса, которое забрал пару лет назад у самосского богача. Фесал отдал Писсандру серебряную шахту во Фракии. Шахту эту он отобрал у Гагнона. Основателю Амфиполя никогда не везло в делах. Позаботься он сразу после создания Амфиполя, чтобы в колонии поселилось как можно больше афинян, сейчас бы афиняне не боялись, что население Амфиполя, состоящее на две трети из варваров, откроет ворота спартанцам. Гагнон не позаботился об афинской колонии, не выставил достаточно охраны у своих шахт, не приумножил благосостояния семьи. Неудивительно, что его сынок, Ферамен, озабочен усиливающимся положением Писсандра.       Слушая Ферамена, Аристофан как никогда хорошо понимал слова Сократа: думаешь, если процессы над аристократами и влиятельными пирейцами начнутся, дело ограничится одним или двумя? Думаешь, не будет сожженных домов и вырезанных языков?       Война опустошила афинскую казну, уничтожила поля и виноградники за стенами города. Союзные города поднимали восстание за восстанием, грабили и убивали новую афинскую знать в колониях и отбирали у афинских бедняков клерухии — наделы в колониях, подаренные Периклом. Бедняки возвращались в Афины, примыкали к разбойникам и устраивали беспорядки. В городе не хватало хлеба. И только серебряные и золотые рудники продолжали стабильно приносить доход. Во Фракии афиняне будут драться за рудники не только с Брасидом, но и друг с другом.       Критий не разделял идей Ферамена. Его не интересовали фракийские рудники. Он обрушил свое негодование на прогнившую афинскую демократию и порочную судебную систему, закрепляющую власть толпы. В Афинах прекрасные и хорошие люди исполняют хорегии и оплачивают развлечение черни. Однако любой мерзавец, доносчик-сикофант, может подать в суд на прекрасного и хорошего человека. Судить прекрасного и хорошего человека и назначать ему штраф будут те, кто привык на его деньги есть и пить.       Горячность речей Крития объясняла, почему эфебы восхищались им, его идеалами, его принципами, его желанием изменить сложившийся порядок. Его жаждой справедливости.       Критий посещал собрания сразу нескольких гетерий аристократов. Был близок к Антифонту, прославившемуся своей школой красноречия и защитой чужеземцев в афинских судах. На досуге Антифонт пописывал сонники. Одним из его близких друзей был Софокл, великий поэт и бездарный стратег.       Не разглядев тактической пользы в захвате Пилоса и в спешке расправившись с повстанцами на Керкире, Софокл месяц назад достиг своей заветной цели — Сицилии. Наслаждаясь пирами своих сицилийских друзей, он слал Антифонту и его товарищам по гетерии восковые таблички с планами по возрождению афинского величия. На Сицилии много золота, хлеба и плодородных земель. Война за эти богатства привлечет наемников, бедняков и пирейцев. Когда весь этот сброд покинет Афины, прекрасные и хорошие люди смогут ограничить власть толпы. Для своих политических идей, как и для своих трагедий, Софокл черпал вдохновение у предков. Он предлагал создать комиссию уважаемых опытных благодетельных мужей для надзора над принятием законов и назначением стратегов и казначеев.       Какой поэт хоть раз в жизни не представлял себя в мечтах Софоклом? Долгая жизнь. Богатство. Всеэллинская слава. Уважение сограждан. Лучшая судьба, которую можно себе пожелать. Аристофан всегда понимал, что он не Софокл. Сойдя с корабля на берег Аттики, он не собирался писать трагедии, изводить зрителей слезами, вымышленными страданиями и внушать им страх перед судьбой и богами. Он мечтал злить зрителей, высмеивать и оскорблять их, пока они не очнутся и не захотят изменить свою жизнь.       И чего же он добился? Аристофан сумел написать и поставить две комедии. Он гордился обеими. Но его надежды… его мечты… Все стало иллюзорным и непрочным. Он хотел говорить правду. Хотел мира со спартанцами. Хотел предотвратить вторжение афинян в Беотию и готов был заплатить за это любую цену.       Погреб Гиппоника, ранение Алкивиада отобрали у него силы, азарт и веру. Он потерял себя, по ночам его мучили кошмары, днем он дрожал от страха. Как софисты, которых он всегда высмеивал, он готов был признать, что правда и истина относительны.       В небо над Пиреем взлетели горящие стрелы, Критий и Ферамен вспомнили, что приглашены на пир. Хлопок ворот разбудил кур в птичнике. Их вопли подхватил Тесей. Откликнулись воем и плачем соседские собаки и дети.       Аристофан перевернул кувшин с вином. Алкивиад перехватил его руку и притянул его к себе на ложе.       — Твой дом еще не готов, но летом там уже можно ночевать, — Алкивиад переплел пальцы с пальцами Аристофана. — Я пойму, если ты решишь держаться подальше от меня и скандала. Я отзову спартанских рабов и найду тебе новых строителей, которых никто не свяжет со мной.       — Слишком поздно, все и так о нас знают, — Аристофан царапнул кожу на тыльной стороне ладони Алкивиада.       В темноте, рассеиваемой желтым светом жаровни, Аристофан рассматривал их переплетенные руки и думал о веревках, стеблях и корнях. Они с Алкивиадом связаны. Костяшками-узлами, ногтями-фибулами. Их руки — канаты священного участка, обещающего безопасность. Их руки — венок, награда, о которой он мечтал. Пальцы Аристофана — якорь. Во время бури корабли вонзают якоря в морское дно, а он впивается в Алкивиада. Они пустили друг в друга корни, как деревья пускают корни в землю. Пустили корни, срослись и подпитывают друг друга.       — Ты мог бы вернуться к Каллистрату.       — Может, лучше съездить в гости к Пердикке? — Аристофан прижал руку Алкивида к своей груди. — Я устал бояться и стыдиться. Сначала я стыдился своего низкого роста и насмешек других мальчишек. Стыдился, что у меня нет поклонников. Потом боялся пьяного жирдяя, который зажал меня в переулке и сунул мне в рот свой язык. Боялся, что он подловит меня снова и в следующий раз сунет свой член мне между ног. Боялся, что на меня наложит лапы какой-то негодяй. Ведь у мальчика нет выбора. Единственные добродетели мальчика, как у женщин и рабов, — скромность, послушание и покорность. У мальчика не может быть собственного мнения и желаний. Мальчику остается только принимать и надеяться, что его поклонник не будет с ним груб и жесток, не будет говорить гадости ему и о нем. Надеяться, что его поклонник не пользуется дурной славой, не имеет врагов. Ведь, если наложивший на мальчика свои лапы мужчина будет с ним плохо обращаться, молва заклеймит мальчика развратником. Если наложивший на мальчика лапы мужчина совершит нечто постыдное, тень его грехов ляжет на его любимца, над ним будут смеяться сверстники, его будут унижать другие мужчины. Если у наложившего на мальчика лапы мужчины много завистников, они могут выместить злость на его мальчике, избить и изнасиловать его. Теперь я вырос, стал мужчиной и нашел человека, которого люблю и который любит меня.       — Мне нравится, когда ты злишься.       Алкивиад отнял их соединенные руки от груди Аристофана и погладил ими его подбородок.       — Я готов перегрызть горло каждому похотливому лицемеру, который посмеет указывать мне, как и кого любить, — поклялся Аристофан.       — А если дело дойдет до суда? — Алкивиад прикрыл глаза.       Аристофан заерзал, подобрался, стиснул пальцы Алкивиада и устроил узел из их рук на шее Алкивиада.       — Я готов пойти в суд. Я неплохо умею ругаться, огрызаться, оскорблять и высмеивать. Я всю жизнь хотел говорить о важных вещах и отстаивать то, что мне дорого.       — Суд — не театр.       Похожее пренебрежение и снисхождение Аристофан слышал от Алкивиада, когда Клеон подал иск против Каллистрата. Аристофан попытался вырвать руку из ладони Алкивиада, но тот не позволил. Алкивиад поднес его пальцы к своим губам, поцеловал их, подул на них.       — Я не хотел тебя оскорбить. Я пытаюсь объяснить, что тебя ждет. Все, что говорили сегодня на площади обо мне, станут говорить о тебе. Они вывернут твою жизнь наизнанку и опозорят твою семью. Они скажут, что ты не афинский гражданин. Обвинят твоего отца в убийстве, предательстве, нарушении клятв. Обвинят твоих родосских ксенов в заговоре с персами. Они разнюхают, что Каллистрат сдает дом под притон, опозорят и разорят Каллистрата.       Аристофан распрямил пальцы и снова согнул их. Поглаживая костяшки Алкивиада, он любовался его вечерней щетиной, длинными лунками его ногтей, родинкой на его запястье, просвечивающим через тонкий лен хитона соском.       — Каллистрат уже на крючке, вряд ли он захочет когда-нибудь иметь со мной дело. Мой отец мертв. Человека, заменившего мне отца на Родосе, убили афинские клевета и суды. Эвполид выставил меня развратником на сцене. Ты говоришь, суд не театр, но тогда в театре я хорошо рассмотрел лица людей. Я видел, как люди из моей родной деревни краснели и сплевывали. Видел, как старики кривятся от презрения. За миг до того, как я поднялся на сцену, я был уверен, что меня забьют камнями.       Аристофан опустил узел рук от шеи Алкивиада к его ключицам. Не чувствуя сопротивления, он управлял рукой Алкивиада, как своей.       — Да, на Ленеях я победил и обошел Эвполида. Но это не помешало Каллию насмехаться надо мной и обзывать меня родосским гермафродитом. Шутка по-прежнему популярна на агоре. Ничто не запретит Эвполиду на следующий год придумать что-то еще более отвратительное.       Алкивиад потерся подбородком об их соединенные руки и перенял инициативу: потянулся к лицу Аристофана, погладил его скулу, расчесал волосы и завел Аристофану руку за голову, вынуждая его сменить позу и придвинуться ближе.       — Если мы выиграем процесс, мы навсегда заткнем клеветников, лицемеров и любителей грязных сплетен. Народный суд признает наше право жить и любить, как мы хотим. Это решение высекут на кирбе. Ее поставят на агоре рядом с остальными кирбами, на которых написаны афинские законы. Каждый день афиняне и чужеземцы будут приходить на агору и читать о нашей победе. Другие полисы будут завидовать не только афинской демократии, но и тому, что в Афинах мужчины свободны выбирать, кого им любить, с кем спать и как жить. Коринф, Беотия, Сицилия и даже Спарта будут мечтать ввести такой же справедливый закон у себя.       — И что же будет написано на кирбе?       — И в гуще вакханалий невинная душа развращена не будет, — Аристофан повторил стих Эврипида. — Народ Афин решил, что Алкивиад, сын Клиния, и Аристофан, сын Филиппа, являются теми, кого любят, а не теми, кого используют и продают.       — А ты тщеславен, — дыхание Алкивиада пощекотало щеку Аристофана.       — Конечно, ведь я служу Дионису. Красивому и грозному богу. Он утоляет жажду, избавляет от одиночества, забирает горести и дарит счастье. Внушает любовь и неистовство.       Алкивиад так близко. Запах его тела, тепло кожи, шелк волос. Морщинки в уголках глаз. Огромные глаза. Приоткрытые губы. Аристофан очарован и опьянен. Он завис между сном и явью. Он превращается в мифического героя. Внутри него рождается свет. Слова, что слетают у него с губ, он читает в движении ресниц Алкивиада, в его улыбке и белизне зубов.       — Если я Дионис, то кто ты? Сатир?       — Не хочу быть сатиром, — смеясь, Аристофан потерся носом о нос Алкивиада. — Я твой раб. Буду носить за тобой твой плащ и сапожки, если прикажешь.       Он уперся лбом в лоб Алкивиада и замер, любуясь изгибом его подвижных губ и предвкушая прикосновение к ним.       Алкивиад всегда много тратил на жертвоприношения, народные гуляния, театр, актеров, музыкантов, костюмы и декорации. Народ склонен отдавать свою верность и преданность щедрым людям. Так пусть теперь эта народная слабость, его влюбленность в красоту, силу, славу поможет народу измениться. Превратит его из скорой на расправу толпы в содружество мужей, уважающих друг друга.       — Будешь мыть мне ноги?       — И выводить волосы на твоем теле свечкой.       — Смазывать мне яйца маслом?       — Продену серьги в мочки твоих ушей. А если попросишь, и соски тебе иглой проколю.       — Ты ведь знаешь, как суд обходится с рабами, — Алкивиад закинул ногу на поясницу Аристофана. — Если хозяина обвинили, судьи пытают его рабов.       — О нет. — Аристофан укусил его нижнюю губу и крепче сжал его пальцы. Ни за что на свете он не отпустит руки Алкивиада. Ладони вспотели и горят. Еще немного, и их жизни сольются в одну, судьбы станут неразрывным целым. Лелея эту связь и устраиваясь поудобнее, Аристофан откинулся на спину и утянул Алкивиада на себя. — Неужели ты позволишь меня пытать?       — Разве я смогу противиться суду? — Алкивиад навис над ним, удерживая свой вес на локтях и коленях, не прижимался и не давил. — Вот мой слуга. Бери его, пытай его! Вину мою докажет, так казни тотчас!       — И как прикажешь ты меня пытать? — Аристофан опустил свободную руку Алкивиаду на пояс и уложил его на себя.       — По-разному. — Алкивиад заскользил по его телу, зацепил возбужденным членом яички, притерся пахом к паху и подтянулся выше. Двигал бедрами, трахал его живот, как собака ногу хозяина, выгибал спину и не мигая смотрел Аристофану в глаза. — Плетями бей. Души, дави, на дыбу вздерни, жги, дери. Крути суставы, можешь в ноздри уксус лить. Класть кирпичи на брюхо. Можешь все.       Аристофан вжался затылком в подушку, каждый нерв в его теле натянулся и звенел.       — А если пытки изувечат раба? — его голос задрожал. В голове все перепуталось: рассказ Гиппократа, рабство Алкивиада у Архелая, спартанские пленные, строящие дом для Аристофана, Халкидей, ищущий смерти или подчинения. Аристофан возомнил, что стоит ему примерить на себя роль раба в словесной игре, и он освободится от всех тревог и страхов.       — Потребую от судей возмещения денег, потраченных на его покупку. — Алкивиад медлителен и внимателен. В словах и движениях. Он щурится, как хищник, дожидающийся, когда глупая овца подойдет к водопою.       Протестуя, Аристофан изогнулся и пнул его коленом по яйцам.       — Постой! Я запрещаю меня пытать! Я — божество бессмертное! Тронешь — пеняй на себя!       — Ты — что? — Алкивиад клацнул зубами около его носа.       — Я заявляю, что я — бог и бога сын. Я — Дионис, а ты — раб! — закричал Аристофан.       Его звонкий голос заглушил ночные шорохи, пересилил свист ветра, затмил потрескивание огня, заставил заткнуться птиц и распугал насекомых. Аристофан изменил мир. Он задыхался от гордости, дерзости и вседозволенности.       — Что ж, — распластываясь на Аристофане, Алкивиад вывернул запястья их соединенных рук, словно проверял узлы пальцев на прочность. — Тем более тебя следует пытать. Ведь если бог ты, боли не почувствуешь.       — Богом ведь и ты зовешь себя? — Аристофан лизнул его щеку. — Так почему же и тебя не выпороть?       — Совет отличный! Кто первым перетрусит и вопить начнет, считай, что тот совсем не бог, — Алкивиад отстранился от Аристофана, насмехаясь над ним и изводя его ожиданием.       — Вижу сразу, человек достойный ты и мыслишь справедливо! Раздевайся! — Аристофан дернул его хитон, сорвал пояс, оцарапал соски и наконец заполучил его член. Сжал с жадностью и нетерпением. Насладился пульсацией под пальцами и стоном Алкивиада.       — Что, больно?       — Не моргнул и глазом я.       Подвижная мимика Алкивиада творила чудеса. Он жмурился, заламывал брови, хватал ртом воздух, свистел через стиснутые зубы — по лицу скользили тени страдания и наслаждения. Когда хватка Аристофана стала слишком жесткой, Алкивиад прижал коленом его яйца.       Аристофан вскрикнул, инстинктивно втянул живот и разжал кулаки. Освободил член Алкивиада и на короткий миг лишился его рукопожатия, которым так сильно дорожил.       — Задело за живое? — дожидаясь, пока Аристофан восстановит дыхание, Алкивиад давил ему на яйца и гладил его запястье.       — Нет, я просто пьесу Эврипида вспомнил. — Боль поблекла и скатилась в пульсацию. Аристофан стиснул пальцы Алкивиада и раздвинул перед ним ноги.       Алкивиад устроился между его коленей. Мял, сжимал и щипал его яички. Играл на нервах Аристофана как на кифаре. Стоило Аристофану начать биться затылком о подушку и мотать головой, Алкивиад ослаблял тиски на яйцах и гладил его руку. Рисовал круги на ладони, напрашивался на рукопожатие. Когда Аристофан впивался ногтями в его костяшки, Алкивиад воспринимал это как разрешение и начинал пытку сначала. Выкручивал Аристофану яйца, словно хотел оттянуть их до колен или засунуть ему в задницу.       — Больно?       Аристофан хватал его пальцы, надеясь их сломать, царапал его костяшки, стремясь снять с них кожу. Его рука — единственная часть тела, которая осталась Аристофану послушна. Все остальное парализовано, отрезано, отобрано. Присвоено Алкивиадом.       — Ты плачешь?       — Нет-нет, — Аристофан замотал головой.       Алкивиад отпустил его яйца и вставил в него палец. Аристофан вертелся, насаживался и тянулся за поцелуем. Готов был плакать, биться в истерике, вопить, визжать и звать на помощь, если Алкивиад немедленно не поделится с ним своей слюной и дыханием.       — Перевернись, — попросил Алкивиад.       Неимоверным усилием воли Аристофан сумел вернуть себе контроль над телом и встать на локти и колени.       Трудней всего во время этого маневра было не разорвать рукопожатия, не нарушить единения сплетенных пальцев. Аристофан уже и не помнил, почему так дорожил этим потным и пульсирующим узлом из пальцев. Поворачиваясь к Алкивиаду спиной, он потянул за собой его руку, прижался к ней губами, пристроил ее у себя на шее как амулет. От первого же толчка сзади он не удержался и упал лицом на сплетенные руки. Смачивал их слюной, согревал дыханием, облизывал и впивался зубами. Алкивиад втискивался внутрь бесконечно долго и нестерпимо медленно, Аристофан перестал понимать, кусает он пальцы Алкивиада или свои. Алкивиад окутывает, накрывает, ввинчивается, пронзает. Шлепает яйцами по яйцам, кусает шею, пересчитывает ребра, обнимает так крепко, что Аристофану кажется, он одновременно раскачивается на волнах, парит в облаках и проваливается под землю.       Перед рассветом, Аристофан подумал об Эллее и почувствовал обиду и ожесточение. Эллей убил себя, испугавшись позора. Эллей был самым благородным и чистым человеком в Афинах. И все же он боялся осуждения толпы пьяниц, воров, лицемеров и жадных продажных крикунов. Что может быть несправедливее? Как долго людей умных и честных будет распинать толпа? В своем самодурстве афинский народ приговорил к смерти Фемистокла, спасшего город от персов, изгнал Аристида Справедливого, осудил Кимона, подчинившего афинянам Фракию, уничтожил Перикла. Народ сожрал тех, кого не смогли победить ни персы, ни друзья-завистники.