Неистовство влюбленных

      Алкивиад обнял свои колени.       — Если бы они знали, какой я на самом деле… — прошептал он.       Аристофан поцеловал его. Я знаю тебя. Ты купил для меня землю и строишь на ней дом. Аристофан прикоснулся губами к его глазам. Я никогда не забуду, как припухает твой язык, если капнуть на него воском. Аристофан прижался щекой к его щеке. Ты оплатил мои комедии. Аристофан лизнул его подбородок. Ты лучше всех танцуешь кордак и пиррихию. Аристофан припал ртом к бьющейся на шее Алкивиада вене. Я помню, как билось твое сердце, когда ты рассказывал мне, как Пифий и Демократ измывались над тобой. Помню твое возбуждение, открытую позу, твое вытянутое передо мной предлагающее себя тело. Я навсегда запомню полуулыбку на твоих губах. Отстраненную, робкую, отсутствующую, насмешливую, извиняющуюся, мечтательную. Желание смять ее, высосать, разгрызть и съесть свело меня с ума. Аристофан прикусил шею Алкивиада. Ты всегда сводил меня с ума. Я едва не умер от страха и стыда, когда ты впервые предложил вылизать меня сзади. Аристофан улыбнулся в ключицы Алкивиада. Во время беспорядков, в доме Аспасии, ты убил Гермиппа и спас мне жизнь. Алкивиад все еще обнимал свои колени. Аристофан поцеловал сначала его левое колено, потом правое. Ты был рабом. Ты танцевал перед пьяным Архелаем и его друзьями, пока не падал без сил или пока один из перевозбужденных мужчин не сбивал тебя с ног и не утыкал лицом в усыпанную объедками землю или не заваливал спиной на подушки. Аристофан погладил обнаженные бедра Алкивиада. Воображение подсунуло еще несколько развратных, пошлых, будоражащих и тело, и душу картин о том, о чем Алкивиад не хотел рассказывать. Предаваясь грязным фантазиям и отгоняя их, Аристофан покрыл легкими поцелуями руки Алкивиада. От плеч до локтей. Ты в одиночку, рискуя жизнью, пошел в лагерь спартанцев. Ты подставил шею под кинжал Крития, чтобы он не напал на Фрасибула. Аристофан изучил губами каждый изгиб вен на его предплечьях. Ты лучший в мире актер. Ты знаешь наизусть все мои пьесы. Ты мог бы стать поэтом. Пьеса, которую ты разыграл во время праздника своей немейской победы, была безупречна. Нечего добавить, нечего убавить, проста, образна и эмоциональна. Никто бы не вжился в роль Пифагора, мудреца, провидца и правителя лучше тебя. Аристофан подул на пальцы Алкивиада. Левой рукой он сжимал запястье правой, совсем как тогда, когда бросил Аристофану вызов в постели и подставил нежный язык под капли горячего масла. Вспоминая вкус его слюны, смешанной с маслом, Аристофан уткнулся лбом в его руки. Ты сводишь меня с ума. Рядом с тобой я чувствую себя то всемогущим, то ничтожным. Алкивиад наконец расслабился и пустил Аристофана в свои объятия.       — Я очень пьян, — Аристофан опутал его руками и ногами.       — Закрывай глаза, до восхода солнца еще есть время, — Акливиад перебирал его волосы и гладил спину.       — Ты не уйдешь?       — Нет, буду сторожить твой сон.

***

      Если бы они знали, какой я на самом деле.       На рассвете Аристофану кажется, что странные слова Алкивиада ему приснились. Солнечный свет забрал из сада тени и отразился в глазах перепелок, виляющего хвостом Тесея, снующих между колодцем и печью рабов и Халкидея. Аристофан уверен: ночью Халкидей наблюдал за ними. Аристофан был слишком пьян и взволнован, после ухода Крития и Ферамена лег под Алкивиада во дворе. Болтал, скулил, стонал и радовался своим глупым крикам. Даже если бы рабы и Халкидей спали, он разбудил бы их. О чем Аристофан думал? О чем думал Алкивиад? Раньше он не брал Аристофана во дворе. Он подстроил это нарочно? Он ничего не делает и не говорит просто так, Аристофан покрылся холодным потом.       Он чувствовал на себе взгляд Халкидея, когда шел к нужнику, колодцу, растирал Алкивиаду спину в купальне, наряжался в его хитон, садился с ним за стол. Халкидей смотрел на задницу Аристофана, шею и живот. Стоило Аристофану обернуться, Халкидей морщил нос и кривил губы, поднимал с земли палку, срывал кору с дерева, крутил на пальце травинку и краснел до пятен на груди. Стыдливый, наивный спартанец. В строгой иерархической Спарте, с ее ненавистью к врагам, презрением к бастардам, отвращению к слабым, с ее культом силы и знатного происхождения не признают иных связей между мужчинами кроме традиционного подчинения мальчика взрослому мужчине. В сознании эллинов обмен властью в постели между мужчинами всегда удовлетворение для одного и унижение для другого. Афиняне, славящиеся своей демократией и свободой слова, в своих предрассудках, привычках и традициях недалеко ушли от спартанцев. То, что Аристофан под взглядом Халкидея теряет аппетит, становится медлительным и тихим, — лучшее доказательство, что он и сам не освободился от этих предрассудков.       Он замечает перешептывания рабов. Сплетничают рабы об их ночных играх с Алкивиадом или обсуждают расползающиеся по городу слухи? Вчера они ходили на агору, узнали, в чем обвиняют Алкивиада. Может, не только слушали, но и сами раскрыли рты за дармовое угощение или просто ради чужого внимания к своей убогой жизни. Они столько раз видели Аристофана с Алкивиадом. В купальне. В погребе. В портике. Видели, слышали. На агоре они делились воспоминаниями, преувеличивали, додумывали подробности, набивали себе цену, трепля, обнажая и расчленяя чужую жизнь. Подарили народу и обвинителям новые сплетни. Соглядатаи. Безмозглые доносчики.       С момента, как взошло солнце, под воротами дважды бились, кричали, свистели, хлопали и чмокали пьяные бездельники. Звали Алкивиада, оскорбляли, высмеивали, угрожали, проклинали, просили об услуге, работе, напоминали о прошлых встречах.       Рабы погасили огонь в печи, заготовленные на обед лепешки накрыли тряпицами, следивший за улицей скиф пустил в дом Филонида. Метек-актер сегодня перевоплотился в торговца. Корзина на спине, лоток со сладостями на пузе, разлохмаченная ветром куцая борода. Один из тысяч мелких торговцев, что целыми днями снуют между длинных стен, вхожи в дома богачей и ремесленников.       Однажды Филонид за три дня выучил пьесу Аристофана. Сегодня он заучил и декламировал перед Алкивиадом клевету и грязные сплетни.       Обвинители Алкивиада подготовились не хуже праздничного хора, продумали публичное оскопление Алкивиада на десять шагов вперед. Вчера они заслали в толпу болтунов выдвинуть обвинения и всколыхнуть болото народного недовольства. Сегодня выпустили на сцену поэтов средней руки. Писатели дифирамбов, застольных сколий, эпитафий сочинили свидетельские показания. Признания, которых никто не давал. Признания, которых никто никогда не подпишет. Однако сегодня эти фальшивые признания услышат завсегдатаи агоры, афиняне, метеки и гости Афин. Тысячи людей, бедных и богатых. Кто отличит завтра правду от лжи? Поэты и актеры надрывали глотки, читая свидетельские показания у Расписной стои, храма Гефеста, Пританея, архива и монумента эпонимов на разные голоса, подражая интонациям Анита, Гераклита Клазоменского, Диогора Мелосского, Птоиодора из Фив и еще пятерки известных афинских богачей и гуляк. С каждым из этих мужей Алкивиад заключил сделку, продал свое тело, каждого обманул, обидел или побил. Кривыми ямбами, бездарными ритмами и риторическими уловками поэты вбивали в головы народа, что их клевета имеет смысл и силу, даже если свидетели не явятся в суд и будут все отрицать.       Ведь если один человек берет взятку, а другой ее дает, никто из них не станет свидетельствовать против другого, потому что оба совершили преступление. Так и Гераклит, Диогор и Анит не захотят очернять самих себя и признавать во всеуслышание, что падки на развратных мальчишек.       Но молва все видит, все знает. От молвы ничего не скроешь. Если любого из вас спросить, кто такой Алкивиад, и афинянин, и метек, и даже иностранцы, которые встречали его на всенародных играх, скажут, что Алкивиад богач, транжира, пьяница и распутник. О жизни и поступках людей сама по себе расходится правдивая молва. Она разглашает публике сокровенные поступки людей, а иногда предсказывает их будущее поведение. Вспомните: и Гомер, и Гесиод называли молву богиней. Ведь она честным людям приносит славу. И обличает тех, кто ведет распутный образ жизни. Не зря наши предки воздвигали алтари молве, как величайшей из богинь. Зачем вам признания Анита, если вы все слышали, что Алкивиад был любовником Анита, потом ограбил его и избил? Зачем вам признания Анита, если сама богиня Молва свидетельствует против Алкивиада? Грешно упрекать богиню в лжесвидетельстве. Не станете же вы сами себя называть клеветниками и лжецами?       По мере рассказа Филонид все больше расходился: махал руками, хватал сливы со стола, пихал их в рот и брызгал соком. На Аристофана он ни разу не взглянул. Как будто Аристофан был пустым местом, как будто был проклят, осквернен и один-единственный взгляд на него мог Филонида запачкать. Аристофан плясал с Филонидом в Пропилеях. Плясал, обнимался, пил из одного кувшина и клялся в вечной дружбе. Аристофан привел его в театр, раскрыл его талант актера, познакомил его с Алкивиадом. И теперь, когда Аристофану больше всего нужна поддержка друзей, Филонид с презрением отвернулся от него.       Аристофан чувствовал себя ничтожным, растерзанным, униженным. И, как всегда случалось с ним в моменты слабости,даже его мысли и воображение ополчились против него, подстегнули его ревность, мелочность и злопамятность. Он много раз слышал сплетни о связи Алкивиада и Анита. Каждый раз, встречая Анита, Аристофан получал доказательства правдивости этих сплетен: Анит нападал на Аристофана, нападал на Алкивиада или лебезил перед ним.       Филонид орал, как зазывала перед кабаком. Халкидей уселся на песок и достал из пятки занозу. По тому, как спартанец хмурился и облизывался, было понятно, что он впитывает каждое слово.       Халкидей похож на Фрасибула, внезапно подумал Аристофан. Оба вспыльчивы, обидчивы и постоянно рвутся в драку. Аристофан часто видел Фрасибула вместе с Алкивиадом. Их взаимодействие напоминало одновременно встречу старых друзей и столкновение давних врагов, которые вынуждены терпеть друг друга, пока судьба не предоставит им случай возобновить вражду. Во время персидских переговоров Эвполид обозвал Алкивиада и Фрасибула любовниками. На празднике цветов пьяный Критий приревновал Алкивиада к Фрасибулу. Вчера Аристофан видел, как Алкивиад прижал к стене Халкидея, сегодня представил, как Алкивиад и Фрасибул сталкиваются в одном из притонов Пирея. Оба пьяны, оба возбуждены стонами, танцами и обнаженными телами вокруг. Алкивиад никогда не скрывал, что в постели любит не только брать, но и отдаваться. И если один сам готов уступить и позволить себя использовать, что помешает другому воспользоваться его телом?       Аристофан тряхнул головой. Обвинители Алкивиада хорошо постарались, распаляя самые низменные человеческие инстинкты и фантазии. Наслушавшись грязи, которая льется на Алкивиада на агоре, каждый мужчина, однажды восхитившийся его красотой, мысленно будет иметь его всеми возможными способами и получать удовлетворение от своей проницательности. Будь проклято поклонение эллинов перед красотой. Будь проклят каждый миф о богах, похищающих красивых женщин и прекрасных мальчиков. Будь прокляты палестры, где обнаженные мальчики выставлены напоказ. Будь проклята традиция, поощряющая любование мальчиками, обсуждение их прелестей и вызванного их красотой желания. Алкивиад — не бестелесный дух. Из года в год он давал повод для сплетен своими длинными плащами и волосами, безволосым лицом, танцами, походами к гетерам.       Аристофану никак не удавалось заглянуть Алкивиаду в лицо. Филонида Алкивиад слушал вполуха, все утро водил стилосом по воску, строчил послания и рассылал рабов с поручениями.       Закончив болтать, Филонид вытаращился на серьгу в ухе Алкивиада.       — Возьми мех вина. Два. Один, чтобы смочить горло после долгого рассказа, второй — для друзей. — Алкивиад расплатился с Филонидом и выставил его за дверь.       Рабы покормили птиц, подмели двор и спрятались от жары в доме: мыли, скребли, хлопали и переставляли мебель.       Алкивиад покончил с письмами и заглянул в свои сундуки. Выбрал расшитый золотым Эросом плащ и сине-красные сапожки из подарка Архелая.       — Если мы не выйдем на улицу, они решат, что мы испугались, — пробормотал Аристофан, чувствуя себя человеком, вплавь догоняющим корабль. Вчера его переполняла решимость, сегодня он притих и сомневался.       Алкивиад подарил ему долгий внимательный взгляд.       — Нет! — Аристофан прислонил палец к его губам. — Не предлагай мне снова бегство. Не говори, что я смогу остаться в стороне, отказаться от тебя и уберечь себя от скандала.       За воротами песок потемнел от вина. Торговцы разбили амфору. Ручьи бежали под ноги прохожим. Улицу перегородила свадебная процессия. Перенося невесту из дома отца в дом жениха, рабы раскачивали носилки с девой, прыгали с сундуками и ковриками на головах. Махающая руками пьяная родня жениха замерла, завидев Алкивиада. Поклонившись, Алкивиад звонким и чистым голосом спел пошлую свадебную песенку, добился улыбок, наградил за улыбки подарками. Лекиф масла — старику, венок — невесте. Показавшаяся из паланкина рука новобрачной была суха, темна и морщиниста. Если кто-то женится на старухе, значит, за нее дают богатое приданое; Аристофан увидел в этом дурной знак и придвинулся ближе к Алкивиаду. Рассматривая лица и плащи прохожих, Аристофан втягивал голову в плечи. Любой из горожан мог прятать нож.       Аристофан не в силах защитить Алкивиада, как не смог защитить его от удара Птоиодора и в доме Гиппоника. Они повторяют свои ошибки. Должно быть, они безумны, раз идут навстречу тем, кто желает их унизить и растоптать. Чувствуя в воздухе запах опасности и мечтая вернуться в дом, Аристофан схватил Алкивиада за плащ. Алкивиад поприветствовал полуголого старика. Возвращаться слишком поздно. Вокруг старика женщины с обнаженными грудями рвали на себе волосы, царапали лицо и завывали. С прикрытой саваном телеги свисала девичья нога. Выкрашенные в разный цвет ноготки, прямые пальцы, тонкие щиколотки, серебряные браслеты. От чего бы ни умерла девушка, при жизни она была модницей, любила украшения и танцы. Алкивиад обнял потерявшего дочь старика, будто они были давними друзья. Служили вместе под Потидеей? Участвовали в священном посольстве на Всенародных играх? Встречались на рынке, Пниксе, во время жертвоприношений? Аристофан ни за что не угадает. Алкивиад отдал старику кошелек. Все происходящее казалось Аристофану абсурдной пьесой, игрой на лезвии ножа, на краю пропасти, как дурацкая, полная опасностей конная гонка с факелами.       Алкивиад сияет богатыми одеждами, смазанными маслом плечами, ухоженными, идеально причесанными волосами. Он излучает спокойствие и уверенность. Вживается в свою любимую роль. Он нужен, полезен, он великодушен и щедр. Аристофан прячется у него за спиной, отступает в толпу его слуг-скифов. Он пытается заглушить панику, но оглядывается по сторонам, ожидая удара в спину, стрел с крыш, нападения обезумевшей толпы.       Из дома с фигурами Зевса и Ганимеда на крыше выкатили мертвеца. Тело мужчины покрывали язвы. За последние годы Аристофан привык к одиночным вспышкам чумы. Но теперь ему казалось, что он видит язвы на лицах людей, окруживших Алкивиада. Алкивиад скинул свой разукрашенный золотом плащ и накрыл им голого мертвеца. Орудуя палками как баграми, соседи несчастного вытолкали тело на середину улицы и подожгли его. Вонь от костра смешалась с запахом уксуса, которым жильцы мыли все внутри дома и поливали себя в надежде убить инфекцию. Аристофан согнулся от боли в животе. Первые симптомы болезни. Он заразился, его ждет мучительная смерть.       Алкивиад вошел на агору без плаща, в белоснежном хитоне. Его не сразу узнали, а узнав, окружили, облапили, освистали, оплевали, оглушили приветствиями. Похожим тявканьем собаки загоняют кабана.       Аристофан не понял, на что Алкивиад вскочил, чтобы возвышаться над толпой. Бочонок вина? Прилавок? Мешок соломы?       — Граждане афиняне, вы знаете меня с детства. Знаете мою семью! Многие из вас сражались с моим отцом во Фракии. Вы все помните моего опекуна Перикла и как много блага он сделал для Афин. Я рос у вас на глазах. Танцевал вместе с вами на праздниках, ходил в походы, сражался под Потидеей. Я подавал воду и омывал пот тем из вас, кто под Потидеей заболел чумой.       Бедняки бурчали, торговцы крутились волчком и приплясывали.       — Я ездил с вами в Олимпию, в Дельфы и Немеи. Я никогда не скупился на жертвоприношения. Я помог захватить спартанцев в плен на Сфактерии. Все, что я делал, я делал на благо нашего города. Никогда и ничего я не желал больше, чем быть полезным и нужным вам, афиняне.       Рядом с Аристофаном бородатые мужи чесали затылки, ковырялись в зубах, хищно ухмылялись, хлестали вино, жевали лук-порей, рвали друг на друге плащи, вспоминали старые обиды, требовали вернуть долг, клялись в вечной дружбе.       — Если я совершил постыдное, осквернил себя и провинился перед вами, я охотно понесу наказание от вас.       Даже со своим маленьким ростом Аристофан увидел, что толпа пошла волнами, людской поток разбился на течения. От Пританея Эвполид и Амипсий пробивались к Алкивиаду, от Расписной стои к нему потянулись прорицатели. Все хотели услышать Алкивиада, поглазеть на него и пощупать его.       — Но, прежде чем вы возьметесь судить меня, вспомните, что чем больше человек выделяется своими способностями и делами, тем больше вокруг него людей, которым он неприятен и мешает. И больше всего такие выдающиеся способные люди мешают тем, кто сам рвется к власти. Вспомните Фемистокла. Кимона. Вспомните, как, поверив клеветникам и завистникам, вы осудили Фемистокла и Кимона и отправили их в изгнание. Вспомните моего опекуна Перикла. Вы десять лет подряд назначали его стратегом за его заслуги. Но даже Перикл не смог защитить себя и свою семью от обвинений, клеветы и осуждения. Теперь, по прошествии времени, наш город гордится и хвастается Кимоном, Периклом и Фемистоклом. Считает их не провинившимся, а, наоборот, совершившими славные дела. — На чем бы ни стоял Алкивиад, он взобрался еще выше. Взлетел над толпой, перепрыгивал с прилавка на прилавок. Нашел орешки и бросал их людям. Бедняки открывали рты и подставляли ладони. Торговец, чей прилавок Алкивиад разграбил, лупил его тряпкой по ногам. Смуглая рука потянула Алкивиада за хитон. Четырехпалая — погладила его голень.       — Когда человек несчастен, никто не хочет с ним здороваться. Когда человек счастлив, ему плевать на беды тех, кому повезло меньше. Но славы и почета среди сограждан добивается только тот, кто, несмотря на личные беды и удачи, отдает городу все свои силы. — Алкивиад развел руки в стороны, будто обнимая агору. — Если вы считаете, что я в чем-то виновен перед вами, судите и казните меня. Если же вы меня оправдаете, я добьюсь славы и самых высоких почестей.       — Он хочет стать стратегом!       — Он метит в тираны!       — Он полон гибриса, честолюбия. Он не знает скромности! Гибрис аристократов ведет к постоянным состязаниям богачей за власть и приносит городу много горя, — нанятые обвинителями поэты соображали быстро и выплевывали заготовленные заранее ответы.       Те, кто поглупей, цитировали Гесиода. Эвполид в очередной раз доказал свою одаренность, выделился острым языком и мгновенно нашел почитателей:       — Ну-ка, народ, угадай загадку! Он волосат и гладок! Без языка говорит! Сколько бы его ни пронзали, он остается невредим! Кто это?       Даже рыночные воры останавливаются послушать Эвполида.       — Алкивиад! — сипят и кряхтят ремесленники.       — Нет! Зад Алкивиада! — у оружейного прилавка Эвполид ударил копьем по медному щиту, чтобы привлечь к себе как можно больше внимания. — Зачем Афинам полководец, который подставляет свой зад под чужие копья!       Эвполид тоже работает на заказ? Он был с Лисандром на пиру у Филонидов. После покушения на Клеона Эвполид призывал побить камнями спартанских послов: царя Плистоанакта и Эндия. Кто стоит за ним? Гиппоник, связанный с Агидом ксенией? Филаиды? Никий, предпочитающий оставаться в тени и действовать через своего ручного прорицателя Диопифа? Клеон? Писандр? Зажравшийся юнец Эвфилет, напавший на Алкивиада на Бендидии? Ферамен? Родня Перикла, так и не простившая Алкивиаду, что в споре за Ксантиппу он встал на сторону Аспасии? Аристофан уверен; врагов у Алкивиада намного больше, чем он знает.       Между праздниками главные городские храмы стояли закрытыми. Алкивиад пригласил народ совершить жертвоприношение у алтаря бога Счастливого случая. Здесь скрепляли сделки торговцы и приезжие. Батраки и бедняки разволновались, когда Алкивиад попросил у них совета в выборе вина и мяса для жертвоприношения. В погоне за выгодой торговцы сорвали глотки, наперебой уговаривая его купить их кур, голубей, баранов, перепелов и даже старого мула. Сегодняшнее представление обойдется Алкивиаду недешево. Впрочем, как и все его выступления.       — Граждане афиняне, неужели вы забыли наши законы?! Солон запретил аристократам устраивать личные праздники, похороны, свадьбы и жертвоприношения с большим собранием народа! Ведь этими подачками аристократы и тираны издавна покупали себе сторонников! — старик-прорицатель Диопиф воздел правую руку к небу, левой хватал афинян за плащи.       Но разве мог кто-то отвратить народ от дармового угощения?       Тяжело сглатывая и расчесывая предплечья, Аристофан наблюдал за переменчивой мимикой и легкими быстрыми движениями Алкивиада. Алкивиад смеялся, дурачился, пожимал руки, целовал щеки, старался уделить внимание каждому из новых друзей, обретенных в стихийной борьбе за внимание уличного люда.       Плечом к плечу с бедняками Алкивиад выбрал голубей. Клетку с кроликами доверил нести наемнику. Осчастливил монетами трех торговцев вином и крестьянина с амфорой оливково масла. Обещаниями и лестью уговорил торговца венками отдать весь свой товар. Появились музыканты и танцовщицы — не иначе, как по зову Алкивиада пришли из Пирея, ведь утром он разослал так много писем-табличек — музыка и танцы забрали последнюю публику у обвинителей. Любопытная толпа превратилась в праздничную процессию, люди на ходу надевали венки, смазывали плечи и лица соседей маслом.       Солнце покраснело, небо посинело перед закатом, на траву у подножия алтаря брызнула кровь. Молодежь радостно взвыла, улыбающиеся старики закивали. К небу полетели венки и искры костра.       — Ты часто говорил, что хочешь справедливости, Аристофан.       Со своего места Аристофан не чувствует запаха крови, лишь дым, пыль и ветер разъедали глаза. От алтаря его отделяет около пятидесяти шагов, сотня галдящих, приплясывающих, воняющих вином и чесноком бедняков. От плаща подошедшего Сократа тоже несло чесноком. Сократ подступил вплотную, почти прижался, почти уложил подбородок Аристофану на плечо.       — Но как и когда ты узнал, что такое справедливость? Если ты научился справедливости от людей, назови мне имена твоих учителей.       У Сократа широкая грудь и крупные мускулистые руки. Рядом с его телесной мощью Аристофан всегда чувствовал себя нескладным ребенком. И только сегодня он заметил, что Сократ лишь немногим выше его ростом.       — Может быть, ты самостоятельно провел исследование и выяснил, что такое справедливость? Тогда ты наверняка сможешь мне назвать время, когда ты еще не знал, что такое справедливость.       — Нечто похожее Алкивиад спрашивал у Халкидея, — Аристофан рассмеялся. Второй раз в жизни он был рад видеть Сократа. Прошлый раз в благодарность за то, что Сократ вытащил его из подвала Гиппоника, Аристофан ткнул пальцем ему в нос. Сегодня — сжал его плечо, боясь потерять его в толпе. — Справедливость — это когда каждый занят своим делом и не вредит другим. Справедливость — это когда человек, изучив свои возможности и способности, понимает окружающих его людей, понимает, в какой заботе и любви они нуждаются.       — Эа, пеан! — звонко прокричал за их спиной Алкивиад.       Он сочинит песню. Пустится в пляс. Будет пить из одного кубка с наемниками и нищими. Для сотни людей он сделает сегодняшний вечер особенным, незабываемым, достойным воспоминаний и легенд, которые они будут рассказывать соседям и друзьям. Он устроит веселье, вакханалию, ненадолго его мистерия затмит обвинения. Вот только убрать порочащий, унижающий его иск с Пандионовой колонны в центре Афин Алкивиад не в силах.       — Справедливость — это всегда благо. Благо всегда противоположно злу, войнам и внутренним распрям, которые люди затевают из-за имущества, наследства, родственников, детей, любовниц и любовников. Процветают только те города, которыми правят люди, свободные от низменных страстей и привязанностей, отдающие все свои силы на благо государства.       Вокруг свист, крики, визг флейт и толкотня. Однажды Аристофан слышал о том, как Сократ помог избежать суда Конну. Сократ отправил своих шпионов следить за обвинителем и выведать его тайны. Сократ использовал шантаж и заставил истца забрать жалобу. Теперь Аристофан хотел, чтобы Сократ сделал то же самое для Алкивиада, но вместо того, чтобы заговорить об этом напрямую, царапал язык чужими словами.       — Вот почему склонные к философии мужи тянутся к мальчикам, прекрасным не только телом, но и душой. Лучшие из людей выбирают себе любимца, как породистую собаку. Найдя среди мальчиков самого умного и красивого, они постоянно испытывают своего избранника состязаниями, трудностями, опасностями, страхом, бедами, удовольствием, радостью и любовью, — Аристофан сам не понимал, льстит он или насмехается. — Я вырос среди слов, Сократ, умывался и подтирался ими. Я помню все, что ты говорил. Что скажешь: смог бы я стать твоим учеником? Или мое тело недостаточно прекрасно?       Около алтаря переполох. Искры костра попали на чей-то шерстяной плащ. Алкивиад сбил их руками, как однажды сбил языки пламени с тлеющего хитона Аристофана.       — Встреться мы раньше и при других обстоятельствах, ты стал бы самым лучшим моим учеником.       — При других обстоятельствах? Ты имеешь в виду, если бы между нами не стоял Алкивиад? Из-за того, что мы оба влюблены в Алкивиада, ты станешь черным лидийским камнем для меня, а я — пробным камнем для тебя. Мы вечно будем грызться и царапаться, точить, обтесывать, крошить друг друга, проверяя на прочность?       Мужи у алтаря затеяли спор о разделе мяса. Алкивиад в шутку предложил назначить человека для раздачи мяса, как в военном походе. Вызвались добровольцы. Зазвучали вопросы как на докимасиях — Народных собраниях, утверждающих выборы чиновников.       — Нет, милый Аристофан. Это он — пробный камень для наших душ. Твоей, моей. И всех, кто с ним соприкасается. Его красота, обаяние, ум, его положение в обществе, его будущее, тот, кто он есть и кем должен стать, часто будут ставить людей рядом с ним перед выбором: чем они готовы пожертвовать ради него и что готовы совершить ради него.       По рядам пустили мехи с вином. Один из них лопнул, завязалась потасовка.       — Твоя идея прекрасна, Аристофан. Как и ты, я хочу, чтобы на афинской агоре появилась кирба, провозглашающая, что «и в гуще вакханалий невинная душа развращена не будет».       Алкивиад пересказал Сократу свою вчерашнюю беседу с Аристофаном. Аристофан не удивился, но почувствовал себя уязвленным и пристыженным. Какими еще намеками и деталями Алкивиад порадовал Сократа? Каждый раз, когда Аристофан видел Алкивиада и Сократа вместе, их взаимодействие тесно скреплял эротический подтекст.       — Афины не готовы к такому закону, — Аристофан скривился. Кого он предавал? Себя или Алкивиада? Он так сильно боялся за него, что готов был заключить сделку с Сократом, чтобы его защитить. — Ты смог выяснить, кто стоит за обвинением? Я могу чем-то помочь?       В душе Аристофана поселилось смятение. Он снова оробел перед Сократом. Или робость была следствием его растерянности? Однажды Сократ спас ему жизнь, и теперь Аристофан возлагал на него слишком большие надежды? Что, если он не может спасти Алкивиада от обвинений?       Сократ обнял его за плечи и отвел к платанам. На стволе дерева муравьи облепили мертвую гусеницу, карабкались по ней, рвали ее на части, заползали в раны.       — Когда-то я, как и ты, хотел всегда быть рядом с ним. Расставаясь с ним, я испытывал почти физическую боль.       Аристофан вытер вспотевшие ладони о хитон. Сократ снова пытается манипулировать его чувствами?       — Но как бы я его ни любил, я был бы глупцом, если бы не понимал, что во всем проигрываю тебе. Ничто из того, что я могу ему предложить, не сравнится с твоей молодостью, талантом, эмоциональностью, чувствительностью и искренностью.       Уличный мальчишка с выбитыми передними зубами на четвереньках выполз из толпы. В зубах он держал пустой мех, отброшенный веселящимися мужами. Перевернувшись на спину, мальчишка попытался выдавить из бычьего пузыря последние капли вина. Аристофан не верил Сократу. Он слишком часто видел Сократа спорящим и прочно выучил, что если Сократ принижает себя и льстит, то лишь для того, чтобы показать, что он ни во что не ставит то, чем ты гордишься: твое богатство, славу, здоровье, удачу. Молодость, талант и искренность.

***

      — И знаешь, что Алкивиад сделал? Он ворвался в дом Анита с компанией пьяных друзей. Оскорбил Анита и его гостей, устроил драку, продырявил все амфоры с вином и маслом в погребе. И как будто этого погрома ему было недостаточно, Алкивиад велел своим друзьям забрать серебряную посуду Анита.       Фрасибул сидел, закинув ноги на стол и облокотившись спиной на стену. Фрасибул запросто мог перекричать толпу на Пниксе, в пирейском кабаке его слушателями стали гребцы, кормчие, чужеземцы и торговцы. Утирая текущее по бородам вино засаленными плащами, они икали, кивали и поддакивали. Хозяин таверны неустанно подливал гостям вино. Немолодые флейтистки взяли перерыв и устроились на коленях голосящих мужчин. На любом празднике рано или поздно наступает момент, когда веселье и опьянение доводит людей до состояния, в котором они больше не могут сосредоточиться на чужих словах и способны только орать во всю глотку.       Сократ чувствовал себя в этом разгулье как рыба в воде. Проворно лавируя между столами и разгоряченными вертлявыми телами, он пробрался к Фрасибулу и, согнав с лавки его соседа, уселся рядом.       — Как давно мы не выпивали вместе, мой дорогой Фрасибул? Со времен Пидны? Потидеи? Или последний раз мы пили из одного кубка в Македонии? Праздновали твою славную победу, захват спартанских послов, направлявшихся в Персию?       Фрасибул убрал ноги со стола и помрачнел.       — Что тебе нужно, Сократ? — вздохнул он.       По тому, как Фрасибул скривился, Аристофан и правда поверил, что в прошлом он нередко выпивал с Сократом.       — Разве мне нужен повод, чтобы выпить со старым другом? Или я хоть раз дал тебе повод усомниться в нашей дружбе? Наоборот, я всегда поддерживал тебя. В Македонии, когда ты захватил спартанских послов, я единственный вступил в спор со стратегами и потребовал, чтобы слава и почести достались тебе, несмотря на твою молодость. А когда афинские послы и стратеги присвоили твои заслуги себе, обвинив тебя в неафинском происхождении, я заставил их отдать тебе оружие спартанцев и дары, которые они везли к персам.       Сократ поковырял в ухе, выпил вина.       — Под Пидной я и вовсе оказал тебе услугу, которую не каждый родственник и друг окажет.       — Я сполна расплатился за твою… услугу. — Фрасибул сплюнул под стол.       — Потому я так сильно и дорожу нашей дружбой, потому что ты доказал своими делами, что ты всегда держишь слово и всегда поступаешь благородно, как бы сложно и опасно это ни было.       — Перестань, Сократ, я знаю, зачем ты пришел. Ты даже его подстилку с собой притащил. Когда вы видите Алкивиада, вы все превращаетесь в похотливых кобелей, учуявших течную суку. Стоит этой суке повилять перед вами хвостом, вы, высунув язык, носитесь по городу, готовые вцепиться в глотки друг другу и растоптать любого на своем пути.       — Фрасибул, ты ведь сейчас говоришь не обо мне, а об Аните.       Мальчишка, лет двенадцати-одиннадцати, то ли хозяйский сын, то ли раб, внес в зал две вязанки сушеных карасей. Один из пьяных мужчин схватил его, поцеловал и опрокинул спиной на стол. Другие гуляки задрали мальчику хитон, расцарапали ему бедра и ребра. Хозяин разогнал обнаглевших гостей палкой и пинками прогнал мальчишку на кухню.       — Ты не лучше. Филипп верил тебе. Он полюбил тебя как отца.       — Нет, Фрасибул. Это ты любил Анита как отца. Если Филипп и верил во что-то, так это в то, что с моей помощью убьет своего брата и спляшет на его костях.       Как обычно, Сократ цеплял, раздражал и провоцировал собеседника, напоминая о его слабостях. Но Фрасибул не был болтуном в палестре или на пиру. Он привык действовать, а не спорить. Он ударил Сократа в нос и свалил его на пол. Перевернул стол. Не глядя отшвырнул Аристофана к стене, как пустой кратин или путающуюся под ногами подушку. Сократ, тот, кого однажды Алкивиад назвал прекрасным борцом, остался лежать на полу, не попытался подняться или утереть хлещущую из носа кровь. Он позволил Фрасибулу ударить себя ногой и даже не скривился. Когда Фрасибул замахнулся второй раз, Сократ перехватил его щиколотку. Если бы Сократ потянул его ногу, пьяный Фрасибул не удержался бы на ногах. Но Сократ просто крепко сжал щиколотку Фрасибула, зафиксировал его ногу над своей грудью. Такая неподвижность требовала большей силы, чем рывок, опирающийся на инерцию.       — Фрасибул, — Сократ повторил его имя несколько раз, прежде чем Фрасибул перестал вырываться и скалиться. — Ты ведь не хочешь, чтобы все Афины узнали, что в битве под Пидной ты ударил копьем знатного афинянина из древнего рода.       Фрасибул рухнул на задницу и шмыгнул носом.       — Я искупил свою вину. Под Потидеей. В Македонии. И потом. В Платеях… Ты… Он… Вы не можете запугивать меня этим вечно!       Флейтистки облизали губы и надули щеки. Но музыки было не расслышать за криками и песнями гребцов, наемников и батраков.       — Разве хоть раз я или он попросили тебя сделать то, чего ты не хотел сам? Разве под Потидеей ты не маялся от безделья, не жаждал совершить что-то важное? Ты готов был отправиться грабить Олинф! — не ослабляя хватки на щиколотке Фрасибула, Сократ опустил его ногу себе на грудь. — Разве захват спартанских послов к персам, который я тебе предложил, не был более славным и благородным делом, чем разграбление Олинфа? Разве ты поехал в Платеи только потому, что он тебя попросил, а не потому, что ты хотел драться со спартанцами, спасти афинян и их союзников?       Сократ погладил щиколотку Фрасибула.       — Ни я, ни он никогда не предложим тебе ничего постыдного. Рядом с ним тебе никогда не придется делать ничего, что принесет позор или бедность. Вместе с ним ты однажды станешь стратегом и добьешься славы и почета. Разве не об этом ты мечтаешь?       Аристофан поднял с липкого пола кубок. В этом кабаке все было липкими. Залито вином, заплевано, заляпано маслом и жиром. Стены, полы, столы. Фрасибул оторвал лоскут от своего засаленного плаща и перекинул его Сократу. Борода и нижняя часть его лица были перепачканы кровью из разбитого распухшего носа. На миг Сократ удивился, словно забыл о разбитом носе. Это напомнило Аристофану о приступах неподвижности Сократа, о его нечувствительности к холоду, способности пить и не пьянеть. Что, если он и боли не чувствует? А что насчет плотских удовольствий? Судя по скорой беременности Ксантиппы и рассказам Протагора о распутной юности Сократа, с влечением у него все было в порядке. Тряпка помогла остановить кровотечение, но с пропитавшейся кровью бородой Сократ выглядел как труп. Аристофан встал и попросил у хозяина кувшин воды.       На улице, среди спящих, спорящих и мочащихся под стенами таверны мужей, Сократ умылся. От воды, крови, темноты, борода его снова стала черной, как до того, когда Алкивиад угодил в погреб Гиппоника.       Фрасибул на улице потряс головой и растер шею. Прогулявшись через Пирей к каменистым пристаням, Сократ и Фрасибул заговорили как сообщники. Человек, выдвинувший против Алкивиада обвинения, всю жизнь плел канаты для корабельных якорей и веревки священных участков. Всю свою жизнь этот неприметный человек дружил с одними и теми же людьми, ходил в один и тот же распутный дом, выпивал в одном и том же кабаке. Всю жизнь стоял в задних рядах на праздниках и занимал последние скамьи на Пниксе и в театре.       Придется напугать его, чтобы узнать, кто заказал обвинения. Сократ и Фрасибул понимали друг друга с полуслова. Оба были уверены, что с истинным обвинителем можно договориться. Как Сократ договорился с Фрасибулом. Или с Гиппоником. Как Алкивиад и Аспасия договорились с родней Перикла.       В который раз Аристофан припомнил слова Геродота: неважно, что случилось на самом деле, важно то, во что мы верим. То, во что мы верим, влияет на наши решения. Возможно, однажды Аристофан напишет комедию о человеке, заблудившемся в своих мыслях и страстях. Его герой будет влюбленным поэтом, мечтающим о мире и ничего не смыслящим в политических интригах. Сталкивая своего героя с хитрым стариком и молодым воином и заставляя с ними спорить, Аристофан превратит его в посмешище.

***

      Дом Сократа в Алопеке похож на дом, в котором вырос Аристофан. Давным-давно, на пиру, расписывая Ксантиппе преимущества замужества с уродливым стариком, Аспасия соблазнила наивную девушку возможностью по своему усмотрению распоряжаться имуществом мужа, все свое время проводящего за болтовней на агоре и в палестрах.       На земле Сократа Ксантиппа посадила оливковую рощу и засеяла пшеничное поле. Работать на нем она наняла превратившихся в батраков местных обедневших крестьян. Теперь в Алопеке Сократа любили не только за то, что к нему всегда можно обратиться за советом, но и за то, что у него всегда можно было найти кров и работу.       Прогулка от Афин к Алопеке под палящим солнцем утомила Аристофана. Несмотря на войлочную шапку у него кружилась голова. Ксантиппа хоть и вынесла ему из дома кувшин разбавленного водой вина, зайти внутрь, в тень, не пригласила. Обладая от природы крепким телосложением и высоким ростом, она растолстела после родов. Кучерявый малыш с носом картошкой и выпуклыми огромными глазами ползал под деревом и весело агукал, ловя червяков и букашек. Познавая окружающий мир, одних он засовывал в рот, других откидывал в сторону. Аристофану показалось, что на ребенка Ксантиппа смотрит с таким же раздражением, как на него.       — Зачем ты пришел? Поговорить с Сократом? Или ищешь Алкивиада? Передай ему, когда найдешь, что мы не нуждаемся в его подарках! Скажи, что пирог, который он принес, я отдала собакам. Скажи ему, что если он еще пришлет вино или масло, я вылью их. Мне ничего от него не надо. Лучше бы он и вовсе исчез. И оставил нас в покое. Нет, я не знаю, где они и куда вместе отправились. Мне нет до этого никакого дела! Может, на охоту. В гости. Или в конюшни Алкивиада.       Аристофан покачал головой. Алкивиад сказал Аристофану, что собирается отвезти муку в свои конюшни в Алопеке. Два дня он не появлялся в Афинах. Обвинения против Алкивиада сняли с Пандионовой колонны. Желая сообщить ему радостную новость, Аристофан первым делом отправился на конюшни. Идея заглянуть к Сократу появилась неожиданно.       — Может, пьют у Критона, старого друга Сократа, или еще какого-то деревенского богача. Может, новый друг Сократа Никий позвал их в Лаврион.       Услышав имя Никия, Аристофан напрягся. Ксантиппа лукавила, она была отлично осведомлена о делах Сократа. Он пытался заключить с Никием сделку, как с Гиппоником? Аристофан разучился верить, что люди способны просто дружить, не надеясь извлечь из совместного времяпровождения выгоду.       — Может, отправились к источнику? Сократ часто туда ходит. Послушать пение птиц. Отдохнуть от меня, — фыркнула Ксантиппа.       Аристофан знал этот источник. Алкивиад показал его, когда они возвращались в город из Алопеки. В стороне от дороги. Между двумя поросшими колючками холмами. Ручей с каменистым дном. Слишком мелкий, чтобы в нем могла утонуть обманутая любовником царская дочь. Достаточно глубокий, чтобы царь мог утопить в нем свою обесчещенную дочь и ее незаконного ребенка.       Ксантиппа вздохнула с облегчением, когда Аристофан поблагодарил ее за гостеприимство и ушел. Глупо продолжать поиски Алкивиада. Он мог быть в сотне мест. Возможно, он вернулся утром в Афины, пока Аристофан прыгал вокруг Пандионовой колонны и прислушивался к разговорам на агоре. Возможно, проверяет, как идут работы в новом доме Аристофана. Отправился проведать Аспасию. Или заглянул к любому из своей дюжины друзей. Разумнее всего было вернуться в дом Алкивиада и ждать от него вестей. Аристофану стоило вернуться сразу после того, как он не нашел Алкивиада на его конюшнях в Алопеке. Своим визитом к Сократу он только зря расстроил Ксантиппу.       Хотя до заката было еще далеко, по дороге из города уже катили на пустых телегах распродавшие свой товар крестьяне. Несмотря на обилие заморских фруктов, сладостей и приправ на рынке, спрос в городе на аттические овощи и мясо никогда не спадал.       Они были у ручья.       Сократ стоял, скованный приступом неподвижности, Алкивиад сидел у его ног. Похожую сцену Аристофан наблюдал после вызволения из плена Гиппоника. Тогда Сократ ненадолго поселился в доме Алкивиада и проводил с ним много времени: ухаживал за его вывернутыми плечами, мыл его и расчесывал, составлял Алкивиаду компанию в его бессоннице, строил вместе с ним планы по захвату спартанцев на Сфактерии. Той ночью Аристофан не рассмотрел деталей. Сегодня под палящим солнцем Сократ стоял неподвижно по колено в воде. Сутулый, со склоненной головой и глазами, смотрящими в никуда. Ночью в своем доме Алкивиад сидел у ног Сократа и грыз ногти. Теперь он сидел в воде, чуть левее от Сократа. Будто нарочно выбрал место, куда смотрел невидящий взгляд Сократа. Хотел стать первым, кого увидит Сократ, когда очнется? Или Сократ замер посреди разговора, глядя в глаза Алкивиада? Как давно это случилось? Как давно Сократа настигла болезнь? Достаточно давно, чтобы Алкивиад решил защитить Сократа от солнца и накинуть плащ на его голову и плечи. Достаточно давно, чтобы плечи и спина обнаженного Алкивиада покраснели. На рассвете? Ночью? Алкивиада снова мучила бессонница? Сократ развлекал его шутками и разговорами? Они говорили о политике, Беотии, убийстве Садока, заговорах гетерий или просто смотрели на звезды? Аристофан долго лежал среди колючек, успокаивая сердцебиение. Боялся пошевелиться, боялся сделать глоток из меха с водой. Он весь горел и не был уверен, от жары его терзает лихорадка или от стыда, злости и страха.       Между колючек сновали ящерицы, ужи и черепахи. Бездомная собака помочилась на брошенные на берегу вещи, но Алкивиад даже не повернул в ее сторону головы. Он не среагировал на громкий крик птицы, на бабочку, пристроившуюся у него на плече. Он выглядел настолько отстраненным, равнодушным, неживым, что Аристофан испугался. Захотелось заглянуть Алкивиаду в лицо и убедиться, что его взгляд сохранил ясность. Аристофан отполз назад, спрятался за склоном, где ни Сократ, ни Алкивиад не смогли бы его увидеть и услышать, перевернулся на спину, посмотрел в небо, зажмурился, сделал несколько глубоких вдохов. В кустарнике возились мелкие птицы, на западе утиный клин тянулся к солнцу. Движения крыльев размеренные и редкие, как дыхание спящего человека. Обдирая голени о колючки, Аристофан прошел по склону десять шагов и опустился на четвереньки. Достигнув вершины холма, он снова лег на живот.       Алкивиада не поразила неподвижность. Время от времени он стискивал зубы и на скулах прыгали желваки. Клонившееся к закату солнце светило ему в глаза и заставляло его щуриться. Его грудь и лицо покраснели, как его плечи и спина. Прошла целая вечность, Алкивиад зажмурился, из-под прикрытых век скатились слезы. Он не стал их утирать, прозрачные капли зависли на подбородке и упали в воду, обнимающую его талию и скрывающую его наготу.       Ожидая пробуждения Сократа, Аристофан тоже погрузился в неподвижность. Эта неподвижность была хуже веревок и рабских оков. Он мучился от жары, жажды и насекомых, страдал от колючек, жесткой земли и обиды.       Солнце опустилось за холм, ручей и двух людей в нем накрыли тени. Сократ протянул руку к волосам Алкивиада и запутался в них пальцами. Алкивиад закинул назад голову, всем телом подаваясь навстречу Сократу.       — Ты обещал, что больше не будешь плакать из-за моих приступов.       Сократ откинул в воду плащ и опустился рядом с Алкивиадом на колени.       — Я не плакал. Слезы выступили на моих глазах, когда я взял твой член глубоко в глотку и проглотил семя. Пока ты говорил со своим демонием, я дважды возбудил и высосал тебя. Не веришь? Тогда поцелуй и проверь!       Сократ взял его лицо в ладони, провел пальцем по раскрытым губам, медленно и жестко сминая их.       — Ты не сделал этого.       — Почем ты так уверен?       — Ты никогда не станешь пользоваться моей слабостью.       — Я доверился тебе! Я позволил тебе решать за нас двоих! И каждый день жалею об этом. Ты обещал, что никогда не оставишь меня! Я смирился с красивыми мальчиками и юношами, которые постоянно вьются вокруг тебя. Но твои приступы становятся все продолжительнее.       Сократ обнял его и поцеловал в висок.       — Мы поедем в Беотию вместе. — Алкивиад обхватил Сократа за пояс и впился ногтями в его спину. — Или я останусь в Афинах рядом с тобой.       — Мы поедем в Беотию вместе.       Аристофан скатился с холма и рассмеялся. Смеялся до боли в животе, до судорог и никак не мог остановиться.