Неистовство влюбленных

      После подслушанного у источника разговора Алкивиада и Сократа Аристофан пристрастился читать письма Алкивиада. Хотел стать к нему ближе, влезть в его мысли, разгадать его планы. Клеандрил, опальный спартанский полководец, преуспевающий на Сицилии, в трех предложениях сообщал о своих делах: мальчишка — сплошное мучение, испорчен спартанскими палками, его не интересуют ни деньги, ни вино, ни женщины, каждый второй день он пытается бежать. Аристофан помнил высокомерную рожу Гилиппа, его иссеченную плетьми спину. Не мог не сравнивать его с Халкидеем, который каждый день мозолил глаза в доме Алкивиада. Он по прежнему смотрел волком, но больше не пытался сбежать. Видно, болтовня Алкивиада, моментами насмешливо-дразнящая, моментами безжалостно честно напоминающая мальчишке о его бесправии была лучшим способом приручить спартанца, чем попытки отца показать сыну жизнь, полную удовольствий. Докажи молодому неудачнику, что он неудачник, потом подари ему мечту, высказался Сократ на пиру о своем наставничестве над Филиппом Македонским. На глазах Аристофана он провернул тот же фокус в таверне с пьяным Фрасибулом: напомнил о грехах, пообещал победы. Алкивиад перенял у Сократа эту игру. Его Сократ к себе тоже так привязал?       Для того чтобы описать выступление Гермократа Сиракузского в Геле, Клеандрил нанял поэта. Уделив с десяток слов роскошным жертвоприношениям, поэт пересказал суть. Все мы знакомы с тяготами войны, — Гермократ, ученик Горгия, начал свое выступление в лучших традициях софистов. Человеку свойственно начинать войны в надежде приобрести больше, чем имеет. Все мы знаем, что междоусобицы губят государства. Афиняне злоумышляют против нас. Они пришли на помощь Леонтинам. Но делают больше, чем их просили союзники, чем доказали, что хотят завоевать богатства Сицилии. Я не обвиняю тех, кто действует энергично. Афиняне посягают на чужое и обдумывают свои планы. Я укоряю не тех, кто жаждет владычества. Человеку по природе всегда свойственно владычествовать над уступчивыми. А от нападающего оберегаться. Виноваты те из нас, кто не противится вторжению чужаков. Виноваты те из нас, кто не убеждены, что для отражения общей опасности выгоднее всего действовать сообща. Оставьте мысли, что силой вы победите соседей и отомстите за обиды, подумайте о будущем. Мы все выиграем, если удалим из нашей земли врагов. Каждый из нас будет жить в свободном государстве, и мы сами будем себе господа. Воздадим по заслугам друзьям и врагам. Нет ничего постыдного, если сородичи уступают сородичам, потому что все мы соседи, жители одной страны, омываемой морем, и носим общее название: сицилийцы. Полагаю, при случае мы будем воевать друг с другом и снова мириться, вступая в общие переговоры только между собой. Но если мы благоразумны, мы всегда будем отражать чужеземных пришельцев общими силами. Никогда впредь не будем призывать к себе ни союзников, ни примирителей. Принесем благо Сицилии, избавив ее от поработителей.       Наравне с новостями из Сицилии, Алкивиад получал письма из других частей света. Кормчий Антиох оправился от удара Лисандра. Кормчий Антиох, благодаря Алкивиаду поднявшийся от кормчего Демократа до кормчего священного афинского корабля «Саломинии», побывал в Ионии и привез новости от родни Филомена. Хиосский заложник выступил в пьесе Аристофана. После победы на Ленеях Аристофан вместе с Алкивиадом освободили Филомена и сделали его своим ксеном. Только Аристофан не получил от этого никакой пользы. Алкивиад же, судя по теплому и личному тону писем, сумел завоевать расположение хиоской родни Филомена. Когда? На Немейских играх, куда он ездил с Филоменом? Или посетил их во время поездки во Фракию? Хиосцы писали, что брат Филомена женился и у него родился сын. Алкивиад провел веселый день с Аристофаном на агоре, выбирая уздечку в подарок младенцу. Письма знакомцев из Милета, Абидоса, Визинтия были полны намеков на совместные пиры и гулянки в прошлом и новостей о мятежных персах. Восстание Писсуфна разбито, но его сын Аморг жаждет отомстить за отца и собирает войско.       Писали Алкивиаду аргосские и мантинейские аристократы. Дружбу одних он получил, будучи ксеном Филомена Хиосского, дружбу других завоевал на пирах во время Немейских игр. Со времен основания игр Аргос выставлял агонофетов, приглядывающих за порядком и соблюдением правил на играх. Отвечая на письма мантинейцев, Алкивиад просил их приютить и помочь своему другу Диогору Мелосскому. Описавал его изгнание с родины и злоключения. Аристофан догадывался о цели поездки Диогора. Скоро истекает мир Аргоса и Мантинеи со Спартой. До сих пор крупные города Пелопоннеса Аргос и Мантинея держались нейтралитета в афино-спартанской войне. Алкивиад посылает в Мантинею Диогора, чтобы склонить Мантинею и Аргос на сторону Афин, сформировать в крупных городах Пелопоннеса проафинскую группировку.       Когда в дом Алкивиада с новостями о Сицилии пришел Херифонт, Аристофан снова задумался о Сократе. Брат Херифонта служил на корабле у Лахета. Херифонт рассказал, что афинские корабли покинули Сицилию и прибыли на Керкиру, отдохнуть и пополнить запасы воды и продовольствия. Тридцать кораблей Лахета, тридцать Софокла и Эвридемонта. Афинские стратеги отступили перед мощью созданного Гермократом Сиракузского союза сицилийских городов. Отступили, опасаясь за свои корабли. Софокл и Лахет не только не сумели заполучить для Афин новых союзников на Сицилии, но и своим отплытием передали дружественный Афинам Регий в руки сиракузянам и изгнанным регийским изгнанникам. А главное, Лахет, Софокл и Эвридемонт не привезли добычи, которая бы окупила расходы на двухлетнюю экспедицию в Сицилию.       Херефонт дергал своей лисьей мордой, хмурился, не притрагивался к еде, всего лишь раз пригубил вино.       — Отчего ты такой бледный, Херифонт? Отказываешься от вина и мяса, как пифогореец, или пьешь кровь жертвенных козлов, как покойник? — Аристофан с удовольствием наблюдал за тем, с каким трудом Херифонт сдерживает свою злость. Скалит мелкие острые зубы, а укусить не позволяет поводок.       Аристофан думал о Сократе. Сократ мерещился ему повсюду, за каждым информатором и сплетником, регулярно наведывающимся к Алкивиаду.       Пока Алкивиад проводит ночи на пирах аристократов, собраниях гетерий и зажиточных пирейцев, Сократ целыми днями ходит по городу, болтает с разными людьми, находит тех, кто будет полезен знаниями или сгодится исполнить поручение.       Алкивиад не может находиться одновременно везде. Но если он собирается стать стратегом, добыть почести себе и принести благо городу — ему надо знать все и быть на шаг впереди других. Он — пробный камень для наших душ, его красота, ум, обаяние, его положение в обществе и его великое будущее, сказал недавно Сократ.       Перед лицом этого будущего Аристофан во всем проигрывал Сократу. Сократ спас Алкивиада от суда, помог ему взрастить и выпестовать заговор в Беотии, обсуждал с ним Сфактерию. Многочисленные шпионы Сократа добывали для Алкивиада информацию в верхнем и нижнем городе. Сократ жил ради великого будущего Алкивиада и делал все, чтобы приблизить его славу. Одни люди одержимы любовью к женщинам и надеются в деторождении обрести бессмертие и оставить память о себе на вечные времена. Самые же лучшие из людей влюбляются в юношей и стараются оплодотворить их душу и вдохновить их на великие дела.       Перед лицом этого будущего Аристофан был бесполезен. Он не приближал его, не желал его и боялся его.       Он жил настоящим моментом. Переменчивым, ускользающим и хрупким счастьем. Цеплялся за мелочи, вспышки эмоций и за Алкивиада.       Повис у него на шее, когда солнце исчезло посреди белого дня.       — Что ты будешь делать с Фринихом?       Бывший конюх Алкивиада, афинский наемник, разбогатевший на службе и предательстве персов, стоял за обвинениями Алкивиада в проституции. Аристофан достаточно долго прожил на свете и понимал: Алкивиад помог Фриниху выбраться из нищеты, и Фриних за это его возненавидел. Своих покровителей подлецы ненавидят больше, чем своих врагов. Низкие натуры не умеют быть благодарны, им знакома только зависть. На этот раз Сократ заткнул Фриниха, напомнив о его связях с персами. Больше, чем обвинения в разврате, афинский народ возбуждает только обвинение в дружбе с персами. Но, проиграв в этот раз, Фриних только сильнее возненавидел Алкивиада.       — Дай угадаю, — прошептал Аристофан на ухо Алкивиаду. — Тебе нужны персидские связи Фриниха?       Они лежали на подушках на крыше дома Алкивиада. Обычно отсюда просматривался Акрополь, море, Эгина и Саламин. Темнота украла простор, сжала пространство и ограничила мир до горки подушек. Темнота кричала, лаяла и выла. Темнота и город сошли с ума, Аристофан почувствовал облегчение, когда распознал среди плача людей и животных лай Тесея и кудахтанье кур в птичнике Алкивиада.       — Когда в прошлый раз солнце пропало, мы прятались с отцом в погребе и дрожали от страха, — Аристофан смотрел на вспыхивающие в отдаление жертвенники. Закрыв глаза, воскресил перед мысленным взором переплетение городской улочек и попытался угадать, кто из хозяев устроил жертвоприношения. — Где был ты во время прошлого солнечного затмения?       — В доме Перикла.       — Ты испугался? — Аристофан прижался к Алкивиаду, просунул руки ему подмышки, сомкнул пальцы в замок у него на спине, прислушался к биению его сердца.       — Не знаю. Все, о чем я мог думать тогда, — это как удержать Клиния.       Аристофан приподнялся и оттолкнулся от его груди. Он дважды видел, как силен Клиний в своих приступах безумия.       — А меня сможешь удержать? — Аристофан хотел пошутить, но слова его прозвучали как просьба.       — Еще бы, — Алкивиад соединил руки у него на пояснице.       Стремясь избавиться от тревоги, Аристофан довел ситуацию до абсурда, толкаясь и вырываясь. Оказался на спине, скатился с подушек и ушиб локоть о камень. За возней и шумом крови в ушах забыл о солнце и перепуганных горожанах. Аристофану всегда нравилось лежать под Алкивиадом. Лежа под ним, можно хватать его за волосы и обнимать его руками и ногами. Но в этот раз Аристофан упер колени Алкивиаду в живот. Алкивиад перекатился на бок и позволил ему одержать вверх. Игра в борьбу дарила множество возможностей щипать, ласкать и мять друг друга. Сочетала яростные противостояния с моментами очаровательного затишья, почти неподвижности, когда они словно впервые наслаждались поцелуями и откровенными прикосновениями. Аристофан взял в ладони лицо Алкивиада. Темнота даже его волосы превратила в черные.       Кто убил Садока, всплыл в голове непрошеный вопрос. Гоня его прочь, Аристофан укусил Алкивида за шею. Они снова перекатились, Алкивиад оседлал бедра Аристофана и согрел своим дыханием его лицо. Аристофан потянулся за поцелуем и выгнулся всем телом.       Садока зарезали шлюхи. Убийца не лишен чувства юмора.       Аристофан толкнул Алкивиада в плечо. Алкивиад опрокинулся на спину.       Даже если не ты организатор убийства, ты знаешь, кто убийца.       Аристофан прильнул щекой к щеке Алкивиада, потерся носом о его висок. Алкивиад лизнул шею Аристофана, потом взбрыкнул, как дикий необузданный жеребец и сбросил Аристофана с себя. Уселся ему на грудь, коленями прижал его руки к телу.       Кого из афинских аристократов Лисандр уговорил послать отравленное вино Клеону?       Аристофан постарался выкрутиться и потерпел поражение. Пощекотал подбородок Алкивиада и потерся уже полностью вставшим членом о его задницу.       Первый луч света прорезал темноту и разделил лицо Алкивиада на две половины. Как никогда ясно Аристофан осознал: интриги никогда не закончатся, чем больше славы, почестей и уважения добьется Алкивиад, тем больше убийц и подлецов будут его окружать. И с этими подлецами и убийцами он будет пировать и веселиться, тратить на них свое время, свое очарование и свою жизнь. Сможет ли Аристофан это вынести?       Вновь народившееся солнце походило на серп. Острый, слепящий. На пустой улице появились люди. Хлопнули ворота дома Алкивиада. Забормотали озабочено и неуверенно его скифы. Сначала Аристофан принял Гиппарету за рабыню, спешащую на рынок. Потом порыв ветра откинул покрывало, и Аристофан рассмотрел на убегающей женщине дорогие серьги. Алкивиад вскочил с подушек.       — Ее напугало затмение, — озвучил Аристофан его мысли.       Добродетельной знатной афинской женщине пристало покидать дом и выходить на улицу только в том возрасте, когда горожане при виде нее будут спрашивать не чья это жена, а чья это мать.       Гиппарета бежала по улице натыкаясь на людей, телеги и животных. Босая, закутанная в тонкое шелковое покрывало, обтягивающее округлившийся живот. Алкивиад таки успел заделать ей ребенка, Аристофан прикусил себе язык, для этого обычно мужчины и берут в дом жену, чтобы обзавестись наследником. Так почему Аристофан удивлен, пытается подсчитать и припомнить все ночи, которые он провел в доме Алкивиада и вычислить, когда Алкивиад успел переспать с женой?       Должно быть, затмение подействовало на Гиппарету еще сильнее, чем на Аристофана, раз она решилась покинуть свое заточение.       — Иди за мной и захвати плащи! — скомандовал Алкивиад, промчавшись мимо скифа.       Как и Алкивиад, Аристофан выбежал на улицу в одном коротком хитоне.       Люди расступались перед Гиппаретой и показывали на нее пальцами. Улюлюкали вслед. Не часто на улицах Афин увидишь беременную аристократку. Трое мужчин увязались за Гиппаретой, заинтересовались ее золотыми серьгами или беспомощностью. Алкивиад разогнал их пинками. Гиппарета не оборачивалась. Она была слишком пристыжена, растеряна и напугана, чтобы оглядываться по сторонам. Обхватив себя руками, быстрыми шагами обошла агору и направилась к акрополю. Вздумала принести жертвы в храме Афины Палады, но забыла взять венки и масло? Она не пошла к Пропилеям. Направилась к пропасти, в которую сбрасывали убийц и преступников. Скучающие стражи проводили женщину недоуменными взглядами, не посмев остановить. Год назад народное собрание едва не сбросило в пропасть перса Аморга. Аристофан не видел таких казней. Но, прогуливаясь по акрополю в ясный солнечный день, видел колья на дне пропасти. Что здесь делать женщине? Зачем Гиппарета заглядывает в пропасть? Почему она плачет и мотает головой как безумная, спорящая сама с собой?       Алкивиад рванулся вперед и упал на колени, хватая Гиппарету и не позволяя ей соскользнуть в пропасть.       — Отпусти! Отпусти меня! Ты грязный! Ничтожный раб!       Гиппарета в ужасе зажмурилась.       — Гиппалета, милая, все холошо, ты в безопасности, я никому не позволю тебя обидеть, — Алкивиад нес чушь и укачивал жену на руках, как ребенка.       — Ты! — Гиппарета повернула к нему мокрое раскрасневшееся лицо. Словно слепая скользнула пальцами по его лбу и носу. — О я несчастная! Лучше мне умереть! Пусти меня! Я смертью смою свой позор.       Она вырывалась и пронзительно голосила. Голодная чайка или раненая корова. Даже Аристофан, со своим пренебрежением к традициям и обычаям, понимал, насколько мерзкая и унизительная разворачивается сцена. Замужняя аристократка скандалит на людях, как уличная торговка. Куда только смотрит ее муж? Чего стоит мужчина, который порядок в своем доме не может навести? Со всех сторон подтянулись зеваки. Вездесущие прорицатели и попрошайки.       Алкивиад улыбнулся. То ли жене, то ли толпе. То ли по привычке улыбаться, когда ситуация выходит из-под контроля. Еще никогда Аристофану его улыбка не казалась такой неуместной.       — Гиппарета, милая, у тебя новые серьги? Камни в них — это ведь оникс? — он пытался ее отвлечь. Наверное, так же он обходился в детстве с Клинием.       Гиппарета не слышала его. Если и затыкалась, то только для того, чтобы перевести дух.       — Пусти! Дай мне умереть! Не заставляй жить в позоре! Я так больше не могу! Не прикасайся ко мне!       — Вчера на агоре я видел пару браслетов из черного оникса, они прекрасно подошли бы к твоим серьгам. — Алкивиад с трудом поднялся на ноги, удерживая на руках вырывающуюся жену. — Удивительные браслеты, шириною в палец, изготовленные лучшим милетским ювелиром. Камень чистый, без примесей, матовый, даже на солнце не блестит.       Стоило ему произнести «солнце» Гиппарета зарыдала еще громче, зеваки больше не могли молчать. Помянули затмения, несчастья, проклятия и чуму. Перекинулись на обсуждение личной жизни Алкивиада. Его жена беременна, Алкивиад скоро станет отцом! Что же делает беременная аристократка на улице? Алкивиад выгнал беременную жену из дома! Жена Алкивиада изменяет ему. Чем больше собиралось народа, тем оскорбительнее становились сплетни.       Подоспевшие скифы накинули на Гиппарету плащ, Алкивиад расправил складки, скрывая ее живот и голову. Но даже когда Алкивиад прикрыл жене живот и голову, толпа зевак и сплетников следовала за ними по пятам до самого дома. Присутствие Аристофана тоже не осталось незамеченным. Какой-то умник обозвал его губаном. Шутка из комедий десятилетней давности. Все знают, что рыбки губаны следуют одна за задом другой, но называть мужчин, любящих других мужчин, губанами, придумали поэты.       Накричавшись и наплакавшись на улице, обессиленная Гиппарета заснула у Алкивиада на руках. Алкивиад занес ее на женскую половину дома и опустил на кровать. Накрыл покрывалом с яркой вышивкой. Олени пили воду из лужи, заячьи уши торчали их высокой травы. Посреди комнаты Гиппареты стоял ткацкий станок. Девочек в семьях аристократов учили ткать, как мальчиков — обращаться с лошадьми. Гиппарета, похоже, была талантливой и терпеливой ученицей. Ее вышивки отличались множеством деталей. В подборе цветов традиционному красному она предпочитала оранжевый, синий и зеленый. Около ткацкого станка стояла ступка с травами и корзина с лесной мальвой — красители для шерсти Гиппарета тоже готовила сама.       Аристофан впервые зашел на женскую половину в доме Алкивиада. От корзины с шерстью, ткацкого станка, веретена и незаконченной вышивки переключил внимание на покрывала на стенах. Алкивиад тоже рассматривал вышивки, будто видел их впервые. Коснулся лягушки на кувшинке из шелковых нитей и позвал рабыню. Светловолосая и ширококостная фракийка пришла с Гиппаретой из отцовского дома. Когда Алкивиад заговорил с ней, смотрела в пол, хмурила бесцветные брови и комкала хитон.       — Как давно ты живешь в доме Гиппоника? Как давно прислуживаешь Гиппарете?       Не желая тревожить сон жены, Алкивиад перешел в маленькую открытую кухню. Заглядывал в корзины, горшки и нюхал приправы, как невоспитанный гость.       — Как часто Гиппарета покидала дом? Кто к ней приходил? Кто отец ребенка? Когда срок рожать?       Рабыня шмыгнула носом и заплакала без слез. Лишь кривила лицо, раскачивалась и подвывала. Она не помнила своих родителей. Всю жизнь провела рядом с Гиппаретой, вместе с ней взрослела, училась ткать и готовить. Никогда не сплетничала, не водилась с другими рабами, не принимала участия в их безобразиях, всегда была преданна семье Гиппоника. Ни разу не проявила непослушания. Рабыня была счастлива, когда юный Каллий взял ее, четырнадцатилетнюю, в свою постель, не плакала, когда он отдал ее новорожденного ребенка соседям. Фракийка любила Гиппарету как сестру. Гиппарета ценила ее преданность, раз взяла ее с собой в дом мужа. Когда Каллий навестил сестру во время одного из пиров в доме ее мужа, фракийка пыталась защитить госпожу, прыгнула Каллию на спину, укусила и оцарапала его.       — Рогатый Дионис! — Аристофан не сдержал насмешки.       Алкивиад засунул палец в очередную баночку с приправами на кухне Гиппареты, облизнул его и скривился.       — В какие блюда ты добавляешь эти горькие травы?       Рабыня моргнула.       — В тушенные бобы. С тех пор как Гиппарета …       Алкивиад не дал ей договорить:       — Ты тушишь бобы на масле или на жире? — он увлек ее готовкой. Что нравится Гиппарете? Что это за приправа? Я никогда такой не пробовал. Откуда этот рецепт? Присев у очага, Алкивиад раздул костер и отослал Аристофана за вином. Когда Аристофан вернулся, Алкивиад и рабыня Гиппареты шутили и смеялись, помешивая трескучие бобы на сковороде.       Алкивиад первый услышал пробуждение Гиппареты. Она проснулась со стоном, села и обхватила круглый живот дрожащими пальцами. В комнате сгустились вечерние тени. В сумерках Гиппарета с ее раздувшимся животом и широко поставленными глазами выглядела как глупый больной ребенок. Алкивиад присел на пол у ее кровати. Улыбнулся, глотнул вина и протянул ей свой кубок. Молодая женщина приняла выпивку с небольшой заминкой, она не посмела отказать мужчине. Ее учили с детства подчиняться мужчинам: сначала отцу, потом брату, теперь мужу.       Брату она тоже не посмела перечить? Аристофан вспомнил, как поймал пьяного Каллия на женской половине дома Алкивиада. Алкивиад в те дни был занят спартанскими послами и выуживанием у Гиппоника информации о запертых на Сфактерии спартанцах. Он разнял дерущихся Каллия и Аристофана, но как себя чувствует Гиппарета, дверь которой едва не снес брат, не поинтересовался.       От домашних дел Алкивиад был далек, словно находился в Гиперборее. Этот вывод стал для Аристофана открытием: оказывается, есть вещи, которые Алкивиад не замечает, он не способен предусмотреть все.       Аристофан вспомнил несчастливую свадьбу Алкивиада. Убийство и пожар в доме Гиппоника подтолкнули одного из сыновей Гиппоника к самоограничениям и воздержанию, второго превратили в пьяницу.       Аристофан тоже налегал на вино, наблюдая, как Алкивиад развлекает свою жену. Он подлил ей вина, омыл ей ноги, как раб, смазал поцарапанные во время утренней прогулки стопы маслом. Покормил ее с ложки странной душистой мешаниной из бобов и горьких трав, которую сам и приготовил.       — Ты слышала о древних свадебных обычаях спартанских царей?       Гиппарета быстро захмелела: щеки покраснели, глаза увлажнились. Помутневшим взглядом она смотрела на Алкивиада сидевшего на полу, ничего не замечая вокруг. А он кривлялся перед ней, как перед бедняками: морщил нос, чесался, поправлял волосы, облизывался, подмигивал и все ниже склонял голову к плечу. Аристофан по себе знал, в какое завораживающее занятие может превратиться наблюдение за его мимикой.       — В день свадьбы женщина надевает мужское платье и приклеивает на лицо бороду. Мужчина продевает в уши серьги, — он тряхнул головой, и золото качнулось в его ушах. — Надевает женское платье и закутывается в покрывало.       Безветренный теплый вечер. Толкаясь в дверях с рабыней, Аристофан явно уловил исходящий от нее запах пота.       — Думаю, мы тоже можем сыграть такую свадьбу. Ты позволила бы мне надеть то покрывало, которое ты вышила ландышами и ромашками?       Спальня Гиппареты была маленькой и тесной. Чтобы дотянуться до сундука, ему не нужно вставать, достаточно проползти шаг на коленях и вытянуть руку. Легкая шерсть покрывала дрожала в его руках, отчего казалось, что цветы не вышиты, а просто налипли на ткань, стоит ее встряхнуть — и они посыпятся на пол.       — Можно?       Она растерянно кивнула.       — Как лучше — убрать волосы или оставить? — Алкивиад накинул покрывало на голову и придвинулся ближе, вынуждая Гиппарету прикоснуться к своим волосам.       Гиппарета чувствовала и ценила красоту, об этом говорили ее вышивки. К Алкивиаду она прикасалась кончиками пальцев, как к острому веретену.       — Я посмел заглянуть в твои сундуки, — он опустил взгляд и виновато понизил голос до шепота. — Ты ведь не сердишься на меня?       Она покачала головой и тяжело вздохнула. Онемевшая от растерянности, зачарованная его мимикой, жестами, словами и близостью. Рабыня рядом с Аристофаном испустила полувхздох-полустон и прижала руки к груди. Аристофан вручил ей кубок вина и вытолкал ее в сад.       — Я нашел в сундуке выкрашенный в синий тончайший льняной хитон.       — Это свадебный подарок от брата моей матери.       Аристофан прикрыл глаза, Алкивиад получил от Гиппоника приданное в десять тысяч талантов и даже не потрудился вместе с новобрачной распаковать ее подарки.       — Позволишь? — он протянул руку к сундуку.       — Да, — Гиппарета отважилась говорить, но все еще не решалась двигаться.       Алкивиад избавился от одежды, одним плавным движением спустил с плеч и уронил на пол хитон. Аристофан заметил как мелко дрожат обнимающие живот пальцы Гиппареты, как часто вздымается ее грудь.       Алкивиад был полувозбужден. Он всегда мгновенно возбуждался от игр и фантазий. Аристофан это слишком хорошо знал. Полупрозрачный лен лег на его высокое, мускулистое тело без складок. Широкий пояс с янтарем подчеркнул узость талии, ширину плеч, округлость ягодиц. Теперь и не разберешь чего больше в этой красоте — мужского или женского. Почувствовав усталость, Аристофан привалился к косяку двери.       — А ты возьмешь мой охотничий нож и ножны, — он протянул Гиппарете руку. — Вставай, я помогу их тебе закрепить.       Она не пошевелилась. Он снова опустился на колени, очень медленно и бережно пропустил ремень за ее спину и застегнул пряжку под ее грудью. Гиппарета моргнула и уставилась на свой живот. Словно успела о нем позабыть. Нижняя губа задрожала, будто Гиппарета сейчас расплачется. Алкивиад не позволил ей, поймал ее подбородок, заставил посмотреть себе в глаза.       — Знаешь, я видел похожую свадьбу на Эгине во время праздника гетер, — он бесстыдно улыбнулся. — Саламбкхо тогда прикрепила к поясу не только ножны, но и облис из черного камня, похожего на ониксы в твоих ушах.       Аристофан вздохнул, но воздух был слишком горячим, чтобы насытить мозг и прогнать головокружение.       Растерянная Гиппарета позволила поставить себя на ноги. Позволила ему прижаться, касаться, шептать на ухо.       Зная Алкивиада, Аристофан предположит, что сейчас он расскажет, как насаживался на облис-дилдо Саламбкхо. Благодаря его сказкам и представлению сегодня ночью Гиппарета забудет о своих бедах и страхах.       Но что еще Алкивиад мог сделать? Вернуть беременную жену в дом отца, а вместе с ней ее приданое? Он уже потратил деньги. Немейские игры, поездка в Клазомены. Дом для Аристофана. Без приданого жену вернуть можно только через суд, выставив себя рогоносцем и посмешищем перед народом.       Пусть выгонять Гиппарету не выгодно, но любой другой мужчина бы разозлился и наказал неверную жену. Хотел бы Аристофан, чтобы Алкивиад обошелся с Гиппаретой грубо? Тогда Аристофану не пришлось бы сжимать до боли зубы, прислушиваясь к влажным звукам чужих поцелуев. Неужели его поцелуи с Алкивиадом были такими же громкими и долгими?       Аристофан ушел с женской половины дома, уселся в одиночестве в тени портика с кувшином вина. Пил и бездумно наблюдал за подергивающимися ушами спящего бесхвостого Тесея, пока ворота дома не открылись и не впустили Халкидея.       Между перепиской с заморскими друзьями и выслушиванием доносов шпионов, Алкивиад не забывал уделять внимание Халкидею. Посылал его на пирейский рынок за редким заморскими приправами. Задания Алкивиада были похожи на загадки. Понять, чего именно хочет хозяин и где это взять, можно было только покрутившись целый день на рынке. Когда Халкидей возвращался, Алкивиад устраивал ему допрос. Проверял насколько спартанец любопытен и сообразителен. Просто достал желаемое или разузнал, в какие блюда приправу добавляют, откуда привозят и из чего готовят. В другие дни Алкивиад посылал Халкидея на стройку дома Аристофана с мелкими поручениями. Проследить за разгрузкой мрамора, отвезти вино и муку, проверить износ инструментов. Все эти мелкие задания увеличивали дистанцию между Хадкидеем и трудившимися на стройке спартанцами, превращали его в голос, руку и глаз хозяина. Алкивиад хотел увидеть, как мальчишка будет обращаться с людьми, которые от него зависят и вынуждены ему подчиняться. Теперь Халкидей не затевал драк, наоборот, мог позволить себе обратиться к Алкивиаду с просьбой. Кто-то из спартанцев заболел и нуждается в травах. Кто-то потянул связки и нуждается в отдыхе.       — Где Алкивиад? — Халкидей раскраснелся, будто бежал всю дорогу от горы Ликабет до дома Алкивиада. Он тоже испугался затмения?       — Выпей вина, восстанови дыхание, — Аристофан с усмешкой предложил ему свой кувшин.       Халкидей топтался на месте и крутил головой. Ему явно не терпелось поговорить с Алкивиадом.       — Что случилось? — поинтересовался Аристофан.       — Не твое дело.       — Ты ведь был на стройке моего дома? Твои спартанские приятели испугались затмения и разбили головы о камни? — хохотнул Аристофан.       Халкидей подошел ближе, обдал Аристофана запахом пота.       — То, что он строит для тебя дом, не значит, что этот дом твой. Когда ты ему надоешь, он выгонит тебя и отдаст этот дом своей новой подстилке, — прошипел Халкидей.       Аристофан плеснул ему в грудь вино и вскочил на ноги. Чего он хотел? Чтобы Халкидей набросился на него? Он ведь знал, что силы неравны и Халкидей способен вырубить его одним ударом. Неужели Аристофан надеялся, что, если затеет драку с Халкидеем, Алкивиад снова примчится его спасать?       Халкидей отступил, раздувая ноздри и сжимая кулаки. Надо же, общение с Алкивиадом научило его сдержанности.       — Чем это от тебя несет? — прокричал Аристофан в спину удаляющемуся Халкидею. — Это что, благовония? Спартанец начал пользоваться благовониями, как перс? Неужели я слышу запах имбиря?       Вечером за ужином Аристофан узнал, что Халкидей научился не только самоконтролю, но и управлять людьми. Он сумел успокоить спартанцев во время затмения, при этом никого не покалечил, только свернул челюсть самому крикливому и истеричному. Пересказывая новости вернувшемуся с женской половины дома Алкивиаду, изрядно проголодавшемуся после любовных утех и налегающему на орехи, Халкидей смотрел на Аристофана с презрением.       Будь Алкивиад черствым и строгим супругом, Аристофану не пришлось бы садиться на следующее утро с Гиппаретой за стол. Разбавлять для нее вино водой и рассматривать на ее шее следы его поцелуев.       Гиппарета нарядилась в свои лучшие одежды. Краснела и смотрела на Алкивиада как на бога. Ей было не больше шестнадцати, она была еще ребенком. Никогда раньше, она не ела вместе с мужчинами, никогда раньше мужчина не расспрашивал ее о ее вышивках.       В дни когда Алкивиад проводил вечера дома, а не на пирах, он приглашал Гиппарету за общий стол.       Аристофану оставались только ночи — в начале лета душные и пропахшие благовониями, отгоняющими мошкару, — за исключением тех ночей, когда Гиппарета вдруг начинала захлебываться слезами, и Алкивиад отправлялся ее утешать.       Очередной раз когда Гиппарета начала за ужином хлюпать носом, Аристофан подобрался ближе к Алкивиаду, погладил его грудь и прошептал.       — Почему мы никогда не пробовали возбуждающие травы?       В глазах Алкивиада блеснул отсвет пламени жаровни. На его укрытом тенями лице расцвела улыбка.       — Я ждал, когда ты об этом попросишь, — Алкивиад подул на губы Аристофана, а потом ушел с Гиппаретой.       Аристофан почувствовал себя жалким, глупым и развратным.