Глава сорок первая. Судебный агон.
27 августа 2025 г., 13:30
Первыми возвращающийся из Сицилии афинский флот заметили жители Эгины. Увидели, как пополнявшие запасы воды на Закинфе корабли огибают Пелопоннес. Крики эгинцев подхватили рыбаки. Обычно их маленькие лодки переполняли Саронический залив и сторонились торговых кораблей. Уступая место тридцати триерам, рыбаки вытащили лодки на берег и помчались на рынки Пирея и Афин. Надрывались вместе с глашатаями и дежурившими на длинных стенах эфебами, разнося новость по городу. Когда корабли прошли мимо сторожевых башен, ведущие к башням каменные насыпи и Пирейский порт переполняли зеваки.
Алкивиад нарядился в вышитый для него Гиппаретой плащ, захватил скифов с подарками и поспешил в Пирей. На Пирейских воротах Аристофану отдавили ноги и едва не порвали хитон.
Афиняне сошли на берег под пение флейт, песни и пляски. Затеяли жертвоприношения. Сицилийские барашки, италийский бык. Огромный, в цепях, похудевший и ослепший во время плавания бык пошел под нож, как на водопой.
Толпа радовалась встрече. Но самые крикливые и ушлые уже подсчитывали недостающие корабли. Четыре. Пять. Жены, матери и дети, ждавшие возвращения кормильцев из сицилийского похода, хватали за руки гребцов и наемников, пытаясь узнать о судьбе близких. Уставшие гребцы быстро захмелели от дармового вина, к сумеркам расползались по тавернам и распутным домам, распространяя слухи.
Слушая эти слухи, Аристофан признавал, что Гермократ Сиракузский был прав насчет предприимчивости афинян. Для победы над персами афиняне создали самый сильный флот в Ойкумене. Используя этот флот, после окончания войны они вынудили бывших союзников подчиняться афинским судам и платить Афинам дань-форос. Не желая останавливаться на достигнутом и стремясь укрепить свое могущество в Элладе, афиняне основали Амфиполь во Фракии и Фурии в Италии. Фракия была богата лесом и месторождениями золота и серебра. Италия обещала плодородные земли, а примыкающая к ней Сицилия была отличной базой для захвата Карфагена и распространения влияния на Африку.
По просьбе Перикла афинских колонистов в Италии возглавили известнейшие люди Эллады: Геродот, Протагор и дельфийский жрец Лампон. Говорят, афинян изгнали из Фурий приехавшие по призыву Дельфийского оракула дорийцы и беотийцы. Потерпев поражение в Фуриях, Перикл не сдался и заключил договор о дружбе и взаимопомощи с разрываемым внутренними распрями италийским Регием.
Два года назад на праздник Бендидий в Афины приехал сицилийский софист Горгий, и афиняне заключили договор о дружбе и взаимопомощи с его родным городом Леонтинами.
Сразу после заключения договора с Леонтинами афинское народное собрание отправило на Сицилию тридцать кораблей под командованием двух стратегов.
Леонтины, поблизости от Сиракуз в Сицилии, и Регий на италийском берегу, отделенный узким проливом от сицилийской Месены, стали опорными афинскими базами.
Стратег Лахет закрепился в Регии и, согласно условиям договора, помогал региянам против их врагов месенцев. Узкий морской пролив между Регием и Месеной Гомер назвал проходом между Сциллой и Харибдой, а его судоходное использование причислил к подвигам Одиссея. Пересечь этот пролив можно было только зимой. Это условие задало ритм военным кампаниям Лахета. Зимой он нападал с моря на Месену, летом грабил близлежащие от Регия земли. Награбленного в этих походах хватало, чтобы обеспечить пропитанием афинских гребцов и наемников и снять груз их содержания в летние месяцы с регийцев.
Товарищ Лахета по стратегии основался в Леонтинах и вел переговоры с Катаной — маленьким городом, лежавшим между Леонтинами и Сиракузами. Некогда основанная сиракузянами Катана, ими же уничтожавшаяся каждые пятьдесят лет, и рада бы была перейти на сторону афинян, но раз за разом в последний момент у катанцев не хватало смелости.
Переговоры с Катаной основавшиеся в Леонтинах афиняне вели по собственной инициативе. Заключенный же в Афинах договор с Горгием Леонтийским обязывал афинян защищать Леонтины от леонтийских изгнанников и поддерживающих их сиракузян. К концу первого года экспедиции соратник Лахета по стратегии погиб в одной из схваток между афинянами и леонтийскими изгнанниками.
Когда новость о его смерти дошла до Афин, афиняне послали на Сицилию Демосфена, Софокла и Эвридемонта. Демосфена задержал Пилос. Софокла и Эвридемонта — подавление мятежа на Керкире. В результате, когда Софокл и Эвридемонт с опозданием добрались до Сицилии, афиняне потеряли и Леонтины, и Месену, которую ненадолго захватил Лахет.
В тавернах гребцы рассказывали об утащенных неприятелем на крюках афинских триерах, об афинских батраках, покинувших войско ради новой жизни на Сицилии, примкнувших к разбойниками или переметнувшихся на сторону Сиракуз, о ссорах стратегов между собой и с триерархами.
В Пирее Алкивиад надел венок на великого афинского стратега и поэта Софокла, обменялся рукопожатиями и лестью с ним и встречавшим его софистом Антифонтом из Ранмута, сочинителем сонников и судебных речей. Алкивиад осыпал похвалами и подарками каждого стратега, триерарха и кормчего. Медная уздечка для друга детства красавца Феака. Голубь и мольбы сделать для своего дома новые светильники, чтобы потешить самолюбие свечника Гиппербола. Обмен сплетнями, совместные жертвоприношения и хороводы затянулись до темноты.
Ночь Алкивиад и Аристофан встретили в доме Аспасии, выпивая со стратегом Лахетом.
У Лахета кровоточили десны. На Сицилии у старика обострились гастрит и геморрой. Попивая вино с медом, он охотно рассказал Алкивиаду, как афинян выбили из Леонтин. Очередной заговор, очередной передел земли, афиняне поставили не на тех аристократов. Сиракузяне напали на афинские корабли ночью, пока все спали, зацепили крюками и утащили две афинские триеры.
Алкивиад расспросил Лахета о леонтийских и катанских аристократах. Троих катанцев Алкивиад встречал на всенародных играх в Олимпии, о леонтийских богачах много слышал от Горгия, учившего знатных юнцов Леонтин красноречию. Аристофан запутался на седьмом имени. От всех этих людей его отделял океан. Они были так далеко, что казалось, вовсе не существовали. Герои его пьес были куда реальнее.
Через несколько дней пританы собрали комиссию для организации жертвоприношений и речей в честь павших на Сицилии афинян. Другую комиссию создал Анит; будучи архонтом-басилевсом, он отвечал не только за организацию праздников, но и за выплаты из казны сиротам погибших афинян.
После похорон павших на Сицилии воинов на Пандионовой колонне появились обвинения против сицилийских стратегов.
***
Сын Софокла был высок, как отец. В толпе шептались, что бритым лицом, длиной плаща и волос он подражает моднику Алкивиаду. По тому, как сын Софокла щурился и вытягивал шею, Аристофан догадался, что он близорук, как крот. Зрителей на суд пришло не меньше, чем встречающих сицилийскую экспедицию и участвующих в погребении погибших в ней афинян. Из привычного судебного зала между пританеем и государственным архивом заседание перенесли на агору. Предприимчивые торговцы убрали прилавки и поставили скамьи. Собирались уже брать плату за сидячие места, но смотрители за агорой быстро остудили их предпринимательский пыл и дозволили наживаться только на бобах, сладостях и вине, которые зрители судебного агона любили не меньше, чем зрители — театрального. — Граждане афиняне, вы все знаете меня и моего отца, — сын Софокла отступил от алтаря и споткнулся о камень. — Вместе с вашими дедами, мой отец сражался против персов. Аристофан покачал головой: эта неуклюжая ложь способна была увлечь только самых одуревших от солнца и вина зрителей. Ведь едва ли не перед каждым своим выступлением в театре Диониса Софокл напоминал семнадцатитысячной толпе афинян и гостей Афин о начале своей общественной карьеры. Будучи ребенком во время войны с персами, юный Софокл вместе с хором мальчиков приветствовал победителей, он был так красив и сладкоголос, что его отметил похвалой и подарком сам великий стратег Кимон. — Граждане афиняне многие из вас и ваших отцов сражались под командованием моего отца на Самосе. Среди вас есть те, кто столовались и ходили в разведку вместе с ним в Беотии. Восемнадцать раз мой отец получал главный приз на театральных состязаниях во время Великих Дионисий и шесть раз был увенчан как лучший поэт на священных Ленеях. Слава моего отца распространилась на всю Элладу. Я всегда был послушным и благодарным сыном, это подтвердит любой из моих друзей и друзей отца. Со многими из вас я делил тяготы Потидейской войны. И никто из горожан не может упрекнуть меня в неуважении к старшим или подлости. Близорукий модник, отпрыск Софокла, прижал руки к груди, как плакальщица на похоронах. — Несмотря на мой благочестивый образ жизни и мыслей, речь, которую я собираюсь произнести сегодня, внушает мне страх. На первый взгляд людям легкомысленным, нетерпеливым, поверхностным и скорым на суждения мои слова могут показаться непочтительными. Однако я уповаю на вашу мудрость. Ведь только мудрость и великодушие, которыми славится афинский народ, спасет мою семью от нищеты и позора. Аристофан смахнул муху с плаща Алкивиада. — Все, кто знает меня, подтвердят, что я не люблю склок и не выступаю в суде, а стараюсь решать все свои споры, обращаясь к друзьям обидчика, — сын Софокла протянул руки к бедно одетым старцам и жирным юнцам, которых он привел в качестве поддержки. — Сограждане, вы должны понимать, что подать иск против моего отца меня подтолкнула величайшая опасность. На самом деле я хочу не навредить отцу, но спасти его и обеспечить ему достойную старость, которую он заслужил как великий поэт и воин. Выступая его обвинителем, я же выступаю и его защитником. То, что на первый взгляд кажется сыновней непочтительностью, на самом деле есть не что иное, как сыновняя забота. Ведь долг сына — защищать и поддерживать отца в старости, когда он, в силу физической или умственной слабости, не может позаботиться о себе сам. Старики вокруг защелкали языками. Молодые замотали головами. — Я ни за что не отваживался говорить бы то, что собираюсь сказать, если бы моей семье не грозила опасность. Не думайте, что это обращение в суд далось мне легко. Вот уже несколько лет я наблюдал за ухудшением здоровья моего отца. Любой, кто пересекался с ним на рынке в последние десять лет, наверняка заметил, что Софокл часто забывает, зачем пришел. Мои рабы и рабы моего отца под пытками подтвердят, что мой отец давно не помнит имен домашних. Все вы знаете, что старость не щадит никого. Нередко те, кто обладал великим умом в молодости, в старости становятся похожи на детей. Народ заворчал и затопал. — Знаю, многие из вас не поверят мне и спросят, как такое может быть, ведь мой отец только вернулся из похода, в котором занимал должность стратега. Но прежде чем вы скажите это вслух, подумайте вот о чем: разве мой отец, известный на всю Элладу своими театральными и военными победами, вернулся бы из Сицилии с поражением, если бы его разум не предал его? Аристофан выпрямил спину до боли между лопатками. Последние дни Город гадал о том, кто поплатится за сицилийскую неудачу. Близорукий сын Софокла сыграл на опережение, решил присвоить себе состояние отца, пока народный суд не конфисковал его в пользу казны, Гиппербола и Клеона. Среди уплетающих лепешки и разливающих вино зрителей прошел шепоток, что Софокл вовсе не безумен, а расчетлив, он сам подговорил сына подать жалобу, чтобы сохранить свое состояние. Поклонники таланта Софокла едва не расцарапали лица тем, кто посмел усомниться в уме прославленного на всю Элладу поэта. Лучше остаться бедным, но избежать позорного клейма безумца. — Или же вы думаете, что афиняне ушли из Сицилии без добычи и победы, потому что они плохие воины и флот их слаб? Народ зарычал, замычал и захрюкал. Вода в клепсидре закончилась, наступил перерыв. Завсегдатаи афинских судов считали хорошим тоном во время перерыва повеселить публику шуткой. Сын Софокла не подвел и рассказал анекдот о том, как пьяный отец на Сицилии спел песнь лошади. Во время перерыва поклонники Софокла и его противники затеяли драку. Аристофан вскочил на лавку; возвышаясь над толпой, наблюдал, как Алкивиад разнимает нищих аристократов, а Критий и Ферамен оттаскивают пьяных батраков от Софокла. Софокл, высокий и крепкий старик семидесяти лет, и сам врезал одному из болтунов по зубам. Не в силах ждать, когда закончится перерыв, Софокл протолкался к алтарю. В отличие от сына зрение он имел превосходное, пнул канаты суда и велел притану, ведущему суд, перевернуть клепсидру. — Что за ужасную постыдную речь я только что услышал? Неужели мой сын у египтян нравам учился и укладу жизни! — Звучный, по-юношески звонкий и озорной голос старика Софокла заставил толпу притихнуть. — Говорят, в Египте мужчины в теремах сидят у окон, жены ж той порой вне дома средства к жизни промышляют. Так и у вас. Те, коим долг велит нести обузу трудовой заботы,— как девы нежатся в тени хором. Зрители замотали головами, наморщили носы, надули губы. Софокл поднял руки, успокаивая зарождающийся гул протеста. — Благочестивы, слышал я, Афины превыше всех. Лишь в них гонимый странник найдет надежный ласковый приют. Что ж? Оправдалась ваша слава? Или образ мой смутил вас? Так знайте, все свои деяния, если молвить правду, я претерпел скорее, чем свершил. Аристофан вскочил. Жар ударил в щеки. Слишком теплый день? Слишком смелая догадка? — Как называется эта пьеса? — закричал Аристофан. Он не знал, чья дерзость вызывает у него больший восторг. Своя — он осмелился прервать судебную речь самого Софокла. Или Софокла, который превратил судебный агон в театральный. — Это ведь пьеса! Твоя новая пьеса? Вместо того чтобы оправдываться и давить на жалость, ты решил зачитать судьям свою новую пьесу! И пусть потом зрители решат, может ли человек, сочинивший эти прекрасные стихи, быть слабоумным! Аристофан всегда поклонялся и завидовал таланту Эврипида. Софокла же любил за смелость, с какой он выступил против Перикла. Ненавидя захватническую войну и тираническую по отношению к союзникам политику перикловских Афин, Аристофан всегда считал Софокла единомышленником. Софокл встретился с Аристофаном взглядом, и лицо его посветлело, казалось, даже морщины разгладились. — Только истинный поэт способен разгадать замысел другого поэта. Я рад наконец с тобой познакомиться, Аристофан. Он знает меня, знает обо мне, следил за моими успехами? Аристофан почувствовал невероятную легкость во всем теле. Несмотря на разделявшее их расстояние, Аристофану показалось, что старик обнял его и надел на него венок. Зрители смотрели то на Софокла, то на Аристофана. Одни не донесли до рта булочку, другие — мех с вином. Аристофан оглянулся на Алкивиада и возликовал. Алкивиад смотрел на него снизу вверх, смотрел с восхищением и обожанием, как на репетиции, когда Аристофан первый раз зачитал ему свои стихи. — Я хотел бы продолжить свою защитную речь с вашего позволения, — Софокл поклонился Аристофану и народу. В знак согласия пьяницы зааплодировали, богачи затрясли тряпичными навесами. — Богов лишь ни старость не касается, ни смерть. Всё прочее всесильною рукою стирает время. Убывают силы и наших тел, и матери-земли, хиреет верность, коварство крепнет! — Софокл замолчал и всмотрелся в лица собравшихся. — И мягкий ласки ветерок — не вечно он будет веять, ни от друга к другу, ни от страны к стране. Сегодня здесь, а завтра там менять готовы люди раздор на дружбу, дружбу на раздор! Зрители затопали ногами и засвистели, как в театре. Софокл писал эту пьесу по пути из Сицилии в Афины, сердце Аристофана забилось быстрей. Героем Софокла снова стал Эдип. Но не самоуверенный и своевольный царь Эдип, который своей заносчивостью и похотливостью навлек чуму на родной город. Тот Эдип носил на сцене шлем Перикла, двигался, как Перикл, говорил, как Перикл. Новый Эдип Софокла явился в пригород Колону не всемогущим царем, а стариком-изгнанником. Изгнанником, в которого после сицилийской неудачи рисковал превратиться Софокл. Изгнанником, низвергнутым с вершины славы и обесчещенным, которым стал в конце жизни Перикл. Новая пьеса Софокла клеймила тех, кто пришел к власти после Перикла. Со свойственными ему драматическими преувеличениями Софокл описывал политическую борьбу в Афинах после Перикла. Сыновья Эдипа, изгнав отца затеяли братоубийственную, противную богам войну за власть и повергли город в пучину гражданской войны. Они не гнушались ничем, использовали клевету, изгнание, предательство, покушение, похищение. Не только Аристофан чувствовал законченность цикла. Мужи рядом с ним тоже повторяли имя Перикла. Повторяли с благоговением и тоской. Люди на агоре негодовали и кривились. Вспомнили недавние беспорядки и прониклись ненавистью к предателям и заговорщикам. Тосковали по Периклу, он бы не допустил смут в Афинах. Обновленный Эдип Софокла обрушил весь гнев своей истерзанной души на враждующих пирейцев и аристократов, на отравителей и заговорщиков. — О разгорись же, распря роковая! О боги! Мне исход отдайте в руки грядущей битвы, поднятых мечей! Тогда тот, кто ныне властен, не сохранит свой власти. Горе постигнет тех, кто творит беззаконие. Клевещет на достойных и отправляет их в изгнание. Две мощные фигуры, два великих человека, Перикл и Софокл, соединились в одного и изливали свои обвинения и возмущения словами мифического царя. Эту речь мог бы произнести Перикл, восстань он из мертвых и увидь, как его преемники разрушают славу города, которую он построил. Этой речью Софокл проклинал тех, кто подал на него в суд, грозил ему изгнанием: Гипперболла, Феака и Клеона. Софокл не был бы любимым народным поэтом, если бы позволил своим пьесам противоречить друг другу. Грехи Перикла десятилетней давности, а заодно и свои военные неудачи он превратил на фоне зависти, подлости, предательства и злокозненности соотечественников в злую шутку богов. — Да, боги так судили, послали мне несчастье. Почему? Того не знаю, видно, ненавистен им и раньше был род мой. Аристофан покрылся гусиной кожей, люди вокруг вздыхали, вспоминая проклятие Алкмеонидов. — Меня обвиняете в убийстве вы? Скажи мне, праведник, когда бы тебя вот здесь, вот ныне враг убить задумал, выпытывать ты стал бы, кто он такой, иль быстро мечом предупредил удар меча? За этими словами Аристофан услышал одновременно и оправдание действий Софокла на Керкире и на Сицилии, и объяснение необходимости изгнания Периклом из Афин его политических противников, Кимона и Фемистокла. Обновленный Эдип Софокла не умер, но исчез в потоке света. Зрители сморкались и утирали слезы умиления, вспоминая Перикла. Самые чувствительные вскочили на ноги, хлопали и свистели, прославляя дар Софокла. Вместо того чтобы выносить приговор, старики судьи прятали под своим плащами сына Софокла, посмевшего обвинить великого отца в слабоумии. Над агорой садилось солнце и парили птицы. Торговцы прокладывали себе путь через гущу толпы. Муж в красном плаще в лучших театральных традициях поднес Софоклу амфору вина. Сразу несколько зрителей предложили совершить жертвоприношение. Судьи перехватили инициативу, вспомнили традицию, алтарь суда снова полили маслом, посыпали травой и печеньем. Сообразительные торговцы мигом принесли праздничные венки. Глаза Аристофана слезились от пыли и ветра. Он протер их раз десять, прежде чем понял, что выступление Софокла было настолько же удивительным, насколько продуманным и спланированным. После представления Софокл исполнил роль хорега — накормил и напоил зрителей. В сумерках на агоре было людно, как после собрания на Пниксе. Уже и не разберешь, кто присутствовал на диковинном суде, а кто примчался позже, узнав о стихийном празднике и дармовом угощении. Повсюду на агоре люди как умели пересказывали пьесу, кляли предателей и возмутителей народной распри, в жарких спорах упоминали спартанцев и пирейцев, убитого в Афинах Садока, лживые клятвы и потидейское предательство Пердикки. К полуночи в пьяных головах смешались вымысел и недавние события. К Алкивиаду постоянно кто-то лез пошептаться. То музыканты, то мужланы из Пирея, то знакомые торговцы. Когда к уху Алкивиада припал Критий, к Аристофану подошел Софокл. — Я принес ступку, в ней измельчу я города, — Софокл процитировал его комедию, и кожа Аристофана покрылась мурашками. — Во время похода в Сицилию больше всего я скучал по афинскому театру. Думаю, никто другой, кроме тебя, милый Аристофан, не поймет меня, если я признаюсь, что все больше склоняюсь к мысли, что появление в Элладе нового талантливого поэта — событие более важное и значительное, чем морские битвы и захват городов. Если я о чем-то и сожалею из того, что случилось со мной на войне, то только о том, что был далеко от Афин и пропустил твои выступления. — Ты не сказал, как называется твоя новая пьеса, — Аристофан захрипел, прокашлялся и с трудом закончил фразу. — Мне всегда плохо удавались названия. — Неправда, — Аристофан улыбнулся. Старик Софокл подмигнул ему. — А как бы ты назвал пьесу, которую только что услышал? — Старец Софокл взял Аристофана под локоть. — В землю гордых коней ты пришел, красоты отчизну дивной, в край блестящий Колон. — Аристофан закрыл глаза, слово в слово повторяя клепсидрой ранее услышанные слова. — Здесь день и ночь соловей поет. Звонко льется святая песнь в шуме рощи зеленой. Люб ему темнолистый плющ, люб дубравы священной мрак, приют от бурь и зноя. — Восприятие Аристофана всегда было похоже на глубокое море. Как глупые народные песенки, к нему прилипали лирические описания. Оправдывающиеся и обвиняющие персонажи приходили к нему во снах. Кричали на него, плакали перед ним. То, что трогало больше всего, то, что нравилось больше всего в чужих пьесах, больше всего и мучило. Мученья эти запоминались больше реальных обид и ссор. Как минимум, так было, пока он не встретил Алкивиада. Чувства к Алкивиаду пошатнули привычный внутренний уклад. — Ты ведь не случайно привел своего Эдипа-изгнанника в Колону! Ты сам родом из Колоны? Значит, наилучшим названием для пьесы будет «Эдип в Колоне»! — Ты прав, милый Аристофан. Я счастлив убедиться, что ты так же одарен, проницателен и сообразителен, как твои пьесы и молва о тебе, — Софокл сорвал с головы пробегающего мимо мужа венок и надел его на Аристофана. Из усмешки старика, разменявшего седьмой десяток, выглянул мальчишка, очаровавший своими песнями закаленного в боях знаменитого афинского стратега Кимона. Аристофану захотелось спросить, правда, что говорят, будто Кимон и сам любил петь и играть на кифаре так сильно, что делал это едва ли не на каждом пиру. — Я хочу угостить тебя вином, милый Аристофан. Отметить наше знакомство в надежде, что за ним последует крепкая дружба, которая в будущем станет опорой и наградой для нас обоих. Ты ведь пришел на агору не один? Мне кажется, я видел рядом с тобой Алкивиада. Аристофан оглянулся. Алкивиада окружили торговцы. — Я пошлю к нему раба с приглашением навестить нас в доме Антифонта, — пообещал Софокл, увлекая Аристофана за собой. Аристофан уже бывал у Антифонта, когда Конна обвинили в убийстве. За последний год Антифонт полностью перестроил сад и виноградник, засадил смоковницами рощу, переложил мозаику в бассейне. Только на стенах портика остались прежние изображения, прославляющие победы хозяина в состязаниях и его участие в афинских праздниках. Также теперь в доме Антифонта, известного своей школой красноречия, вилось множество его учеников. Разного возраста и достатка, одетые в белое, красное, пестрое. Все они спорили, улыбались и перемигивались, поздравляя Софокла. Если на агоре среди обвинителей, судей и недоброжелателей Софокл со своим звонким голосом и дерзким ямбом выглядел мифическим героем, то на пиру у Антифонта, в окружении роскоши и друзей, он воспарил над льстецами, как македонский или фракийский тиран. Как окружение царей привыкло подчиняться их прихотям, так и приближенные Софокла охотно удовлетворили причуду поэта и усадили Аристофана по правую руку от него. Освободили для него ложе, подкинули подушек. Аристофан встретился взглядом с учителем гимнастики из Ликея, с хорегом, готовившим хор к элевсинским мистериям, Эвфилетом, напавшим на Алкивиада на Бендидиях, и многими другими, с кем он ни разу не разговаривал, но кого часто видел на агоре и на праздниках. Аристофан посетил сотни пиров. Входил в дома аристократов и пирейцев вслед за Алкивиадом. Его терпели, его не замечали или разглядывали, с ним мирились, как с приятелем Каллистрата или Алкивиада. Но никто раньше не звал его на пир потому, что ценил его общество и остроумие. Хозяин Антифонт вручил Аристофану кубок вина и венок. Спел схолию в его честь. Аристофан с удовольствием поддержал традицию и одарил кубком, венком и схолией сидевшего по левую руку от него Софокла. Когда круг речей закончился, Антифонт пустился в воспоминания. — Разве мог я знать три года назад, защищая в афинском суде двух родосских грубиянов, что мальчишка, которого они посылают ко мне с письмами, окажется великим поэтом. Жизнь поистине удивительная штука. И только люди, на долю которых выпало много испытаний, способны по достоинству оценить все шутки богов. Сегодня никто не посмеет недооценивать тебя из-за твоей молодости, Аристофан. Как только ты выступил в театре и выиграл главный приз на Ленеях, все увидели в тебе человека глубоко чувствующего и дальновидного. Аристофан глотнул вина, Антифонт упомянул его победу на Ленеях и умолчал о его поражении на Дионисиях. Так выглядит лесть, о которой его когда-то предупреждал Алкивиад? Аристофан и предположить не мог, что искупаться в лести так приятно. — Многомудрый Антифонт, я слышал, ты преуспел не только в написании судебных речей, но и в толковании сновидений, — Аристофан с удовольствием перехватил инициативу в беседе и показал свою осведомленность. — Многим моим друзьям мои толкования сновидений помогли преуспеть в жизни и оказали больше пользы, чем гадания по внутренностям жертвенных животных. Танцовщица зазвенела браслетами. — Тогда, надеюсь, ты не откажешься разгадать мучающую меня загадку. Раб склонился, наполняя кубок Аристофана. — Говори смело, что тебя волнует. Ветер пригнул пламя жаровни, разнося по портику запах трав. — Если двое человек увидели во сне две разные версии одного и того же события, чей сон сбудется? Антифонт постучал пальцем по своим губам. За его спиной раб поднял поднос с фруктами над головой, пропуская раба с грязными блюдами. — Твои вопросы, Аристофан, как и твои стихи, о многом заставляют задуматься. Аристофан рассмеялся: — Один человек сказал мне, что сбудется сон того, кого увиденное во сне событие касается напрямую. — Тот, кто тебе это сказал, был очень мудр. — Или хитер. Алкивиад появился, когда танцовщицу в центре зала сменила кифаристка. — Здравствуйте, друзья! — Алкивиад, в одной сандалии, с растрепавшимися венками на голове и шее взмахнул руками и пошатнулся. — Примите ли в компанию очень пьяного человека? Или мне уйти? Смешки, вздохи, возгласы то ли радости, то ли удивления. — Даже если решите прогнать, позвольте мне сделать то, ради чего я явился: поздравить с прекрасной победой Софокла. На агоре я не смог к нему подобраться. Хоть здесь разрешите… По мнению Аристофана, Алкивиад переигрывал: икал, спотыкался, нарочно лез через столы и переворачивал чаши. Учитель гимнастики, который обзывал эфебов собачьими выблядками, поддержал Алкивиада под локоть. — Милый Алкивиад, я очень рад, что ты пришел. На агоре мне показалось, что ты избегаешь меня, и я очень огорчился. — Софокл раскрыл объятия, будто готов был подхватить Алкивиада, если он упадет. — Как мог я избегать тебя? — Алкивиад оттолкнул учителя гимнастики, забрал кубок у Эвфилета и приземлился на ложе рядом с Аристофаном. — Неужели ты так плохо обо мне думаешь? За что ты ко мне так несправедлив? Может, тебе на меня кто-то наговорил? Алкивиад снял венок со своей головы и придирчиво его осмотрел. Откусил торчавшие кверху листья и водрузил ромашки и пшеницу на голову Софокла. — А ведь я был его первым поклонником, Аристофан, — Софокл улыбнулся. — Первым, кто его поцеловал. Помнишь, Алкивиад? — Еще бы мне не помнить. На том пиру было так же много народа, как здесь, — Алкивиад обвел взглядом собравшихся и завалился спиной на плечо Аристофана, будто не мог сидеть ровно. — Милый Аристофан, — Софокл понизил голос, — хочу предупредить тебя как друга: у нашего Алкивиада очень переменчивый нрав. То он прыгает к тебе на колени и напрашивается на ласку, то, не успеешь ты моргнуть, упорхнет к другому. Сегодня он дружит с победителями всенародных игр, завтра — с пирейскими оборванцами. И каждый, кто думает, что знает его, ошибается. Даже его друзья детства не могут угадать его намерений. — Ну сколько можно, Софокл, корить меня ошибками мой юности? — Алкивиад притворно надул губы. — Будь у меня двенадцатилетнего хоть часть моего настоящего разума, я бы не слезал с твоих колен даже во время землетрясения. Воспитанные на пошлых шутках Элевсинских шествий гости Антифонта заулыбались и заерзали на ложах. — Не слушай Софокла, юный Аристофан, в нем говорит обиженный поклонник. — усмехнулся Антифонт. — Признай, мой Антифонт, что в этот раз твое понимание людей тебя подвело, — смеясь, Софокл раскинул по плечам длинные седые волосы. — Ты отправил к Алкивиаду посланником Крития. Но Критий не сумел увлечь Алкивиада выгодой, которую ему сулит наше предприятие. Я же с самого начала был уверен, что если Аристофан присоединится к нам, то и Алкивиад согласится нас выслушать. — Я ни к кому не присоединялся! — Мысленно Аристофан вернулся на агору. Алкивиад шептался с Критием. Софокл льстил Аристофану и наблюдал за Алкивиадом. Увидев, что Алкивиад отказался от приглашения Крития, Софокл позвал Аристофана к Антифонту, чтобы заманить Алкивиада. — Да, Софокл, сегодня ты дважды доказал, что люди охотнее подчиняются поэзии, чем разуму. — Я не знаю, о каком предприятии они говорят, — Аристофан сжал руку Алкивиада. Они сидели на одном ложе плечом к плечу. Хитон и даже волосы Алкивиада так сильно пахли вином, что у Аристофана засвербело в носу. — Ах, Аристофан, — Алкивиад взъерошил его волосы и заглянул ему в глаза. Со стороны его жесты наверняка выглядели как интимные ласки и пьяная распущенность. — Вспомни басни Эзопа. Птицы появились раньше неба, земли и богов и правили миром по праву первородства. — Алкивиад улыбнулся. — Когда еще не было Дариев, Мегабизов, Фемистоклов, Периклов, петух был тираном. Он и сейчас носит красную царскую тиару и серьги и сохранил царские повадки. Стоит прозвучать его песне под утро, как встают для работы ткачи, гончары, кузнецы, заготовщики кожи, мукомолы, портные, настройщики лир, обуваются быстро, хоть и ночь на дворе, и бегут на агору. Они так часто с Алкивиадом обращались к птичьим импровизациям наедине и на людях, что птичьи фантазии стали их тайным языком. Что Алкивиад хотел Аристофану сказать? Он вовсе не сердится, что Аристофан невольно навязал ему компанию людей, от которых он хотел держаться подальше? — И павлины еще не забыли, как в давние времена им люди поклонялись за перья яркие, громкий голос и высокий рост. — Алкивиад уткнулся носом в волосы Аристофана. Напротив Аристофана старик Пириламп набивал рот сырными шариками. В молодости Пириламп ездил в Сарды заключать мир с персами, персы полюбили его за высокий рост, звучную болтовню и подарили ему павлинов. — В древние времена люди поклонялись воронам и дарили им подарки, в страхе, что вороны выклюют глаза всем жертвенным быками. — Алкивиад подул на шею Аристофана. Арифронт, бездарный брат Перикла, морщился, снимая кожуру со смоквы. Выходец из древнего рода Бузигидов, он выращивал быков для жертвоприношений во время Элевсинских праздников. Птицы, о которых говорит Алкивиад, — это афинские аристократы. — Сын вороны мнит себя коршуном, требует, чтобы, завидя его, люди перед ним на землю бросались, — выдохнул Алкивиад Аристофану на ухо. Афинский стратег Гиппократ, сын Арифронта, насупив брови, отрывал лапки жареным голубям. — И фракийский журавль, — Алкивиад подмигнул Аристофану, — когда-то много власти имел. И войском управлял, и города осаждал, царям угрожал и обидчиков своих с родины изгонял. Аристофан улыбнулся: Алкивиад говорил о Гагноне. Он изгнал Гиппократа с Коса, осаждал Пинду, угрожал Пердике, руководил Потидейской экспедицией и основал Амфиполь. — И чайка, по праву принадлежности к древним птичьим родам, с давних пор привыкла носиться по прибрежным городам и питаться с чужих столов, — Алкивиад потерся щекой о плечо Аристофана. Дядя Алкивиада Аксиох на пир к Арифронту пришел в милетских сапожках, сардской шапочке, финикийском плаще, абидосских украшениях. Благодаря Аспасии он сдружился со знатью ионийских городов, владел землей, сдавал дома в наем в Абидосе. — И попугай, который постоянно повторяет за Пифагором, верит, что заслужил славу, потому что его родня спасла Афины от персов, — Алкивиад уложил голову на плечо Аристофана. Эпилик из Филаидов, худший хорег, которого знал Аристофан, тоже присоединился к Антифонту. Вместе с Гагноном пришел его сын Ферамен с раскрасневшимися щеками. — А это что за птица? — Алкивиад кивнул в сторону Эвфилета. Юный аристократ смотрел на Алкивиада, не скрывая ненависти, не в силах простить старые обиды. — Вечно летает с разинутым ртом. Поддержка Софокла состояла из отпрысков древних благородных семей, мужей, которые не сумели добиться уважения и влияния в общественной жизни, и тешили свою гордость историями о правлении достойных. Ведомые во всем и вечно ищущие, к кому примкнуть, чтобы поправить свои дела. Эти приспособленцы не стали бы пировать с человеком, которому грозит атимия и изгнание. Они здесь, потому что увидели выгоду в предприятии Софокла. А главное — они поверили, что Антифонту и Софоклу удастся добиться желаемого. — Я знаю, о чем ты думаешь, Алкивиад, — Софокл покачал головой. — Я был таким же, как и ты. Самоуверенный и беззаботный, я не прислушивался к советам стариков и ждал с нетерпением, когда стану стратегом. Я верил, что, став стратегом, я совершу великие дела, увеличу славу Афин и прославлюсь сам. Но оглянись вокруг, Алкивиад. Афинская казна опустела. Военные операции не приносят Афинам прибыли. Вместо этого каждый новый военный поход длится дольше, чем предыдущий, и отбирает больше денег и человеческих жизней. Как долго Афины могут себе позволить такую убыточную политику? Форос, который афиняне получают с союзных городов, не покрывает афинские расходы на военные экспедиции. Лучшее тому доказательство — эсфора, экстренный налог на военные нужды, который собрали в прошлом году с богачей. Да и городов, которые согласны платить афинянам форос, с каждым годом становится всё меньше. Наши союзники бунтуют, отлагаются от Афин, ищут помощи у наших врагов — персов и спартанцев. Афины подавляют восстания, возвращают себе власть, теряя в этой борьбе корабли и людей. Афины несут убытки и не получают никакой прибыли. Что получили Афины после разрушения мятежной Митилены? Весь Лесбос не сможет платить столько фороса, сколько платила Митилена, когда была процветающей торговой гаванью. Теперь на месте Митилены клерухии, земельные наделы для бедных афинян. Скажи, какая в этих клерухиях польза городу? На уничтожении Митилены нажились только афинские батраки, получившие землю! Боюсь, что, когда ты достигнешь тридцатилетнего возраста, милый Алкивиад, Афинам не нужны будут стратеги, потому что у них больше не будет войска, не будет, чем платить воинам. По улицам будут ходить банды разбойников, грабящие честных граждан. К твоему тридцатилетию город захватит гражданская война. Неужели такого будущего ты желаешь себе и своему нерожденному сыну? Соблазнившись на льстивые речи Софокла, думающий только о себе и театре, Аристофан оказался в центре заговора. Восхищенный новой пьесой Софокла, он заигрался словами и стал пешкой в политической игре. В этот раз он не сможет остаться просто наблюдателем, ему придется принимать сторону. Аристофан повернулся к Алкивиаду. Алкивиад взял на колени тарелку с аттическими сырами, будто речь Софокла разбудила в нем голод. — Софокла не было в Афинах этой весной. Он не видел, как близко мы подошли к гражданской войне, — писатель защитных речей Антифонт, выпрямил спину и поднял высоко голову, словно выступал в суде. — Сначала мы изгнали спартанских послов, принесших мирное предложение. Потом свободные люди стали вести себя как рабы, и, вместо того чтобы обсуждать важные дела в народном собрании и думать о благе государства, они нападали друг на друга, ведомые завистью и личными обидами. Куда подевалась хваленая рассудительность афинян? Каждый день перед Великими Дионисиями город сотрясали новости об отравлениях, убийствах, грабежах и похищениях. Я знаю, ты был на улицах, Аристофан, разговаривал с народом, успокаивал его и вразумлял, умолял людей перестать громить метеков и грабить соседей. Пьеса, с который ты выступил на Дионисияx, Аристофан, потрясла меня до глубины души и встряхнула весь город. Своими стихами ты предостерег афинян от новых военных походов и присвоения чужих земель и доказал, что переживаешь о благе Города. Несмотря на твой юный возраст, ты обладаешь отвагой говорить то, что думаешь, не страшась возмущения толпы, не боясь разочаровать своих друзей и не угодить своим покровителям. Знал ли Антифонт, что в беспорядках, возникших после выступления Аристофана на Дионисиях, Птоиодор Фиванский ранил Алкивиада ножом? Ощутив отголосок давнего чувства вины, Аристофан провел ногтями по предплечью. Алкивиад перехватил его руку и поднес к губам Аристофана сыр. — И кукушка царицей египетской была, люди до сих пор выстраиваются в очереди, чтобы испросить ее о своей судьбе. — Алкивиад посмеялся над Антифонтом, его путешествиями, сонниками и учениками. Аристофан попытался выдавить из себя улыбку, но не смог. — Мы не хотим ничего, чего бы Аристофан ни требовал и ни предлагал со сцены. Мы хотим заключить мир со спартанцами и не захватывать новые земли, пока не уладим внутренние дела, не пополним казну и не восстановим добрые отношения с союзниками, — Софокл доверительно наклонился в сторону Аристофана. В огромном пиршественном зале не все гости Антифонта могли слышать их разговор. Но те, кто слышал, кивали и наглаживали бороды, как старики, сплетничающие на лавке перед домом врача. — Через два дня, — Софокл вздохнул, — мне предстоит отчитываться перед народным собранием о своих делах в Сицилии. Накануне ночью эфебы из семей моих друзей и их друзей перекроют Пирейские и Фриасийские ворота и преградят путь на Пникс для корабельной черни и пирейских торгашей. Я также позаботился о том, чтобы на народное собрание пришли все крестьяне из моего родного дема и демов моих друзей. Меня поддержат театральные бутафоры, ремесленники и жрецы из Элевсина, — Софокл благодарно посмотрел на Арифронта. — На Пниксе соберется больше шести тысяч афинян, число достаточное, чтобы голосование за новый закон призналось состоявшимся. Меня поддержат пританы, казначей и смотрители рынка. Зная, что вскоре я могу лишиться всего, я не жалел денег и поспешил распорядиться своим имуществом на благо города. Эвфилет и пара его приятелей в дальнем углу портика затеяли игру в черепки. Аристофан потер вспотевший лоб: Софокл раздал взятки всем собравшимся здесь, таким образом он привлек на свою сторону и молодых, и старых аристократов. — На моем месте, Алкивиад, ты поступил бы так же, как я. Если бы родной город, который ты любишь больше всего на свете, для которого отдаешь все свои силы и не жалеешь жизни, захотел тебя уничтожить, ты бы постарался вернуть себе отчизну любой ценой. — Софокл выдержал театральную паузу, рассматривая Алкивиада. Дождавшись, когда Алкивиад встретится с ним взглядом, Софокл продолжил: — Через два дня на Пниксе я выступлю перед народом, но я не стану оправдываться за сицилийские дела, я поставлю на голосование закон об отмене мистафорий и выиграю голосование. Нам давно следовало отстранить от управления государства бедняков, батраков и наемников, которые не способны позаботиться о благосостоянии своей семьи и приходят голосовать на Пникс за плату. Два года назад Аристофан и сам распространял подобные идеи. Но теперь в памяти у него ожили воспоминания о городских беспорядках, отрезанных языках, разбитых головах, разграбленных домах, и заныли сломанные в плену у Гиппоника пальцы. Сегодня Аристофан готов был повторить слова Сократа: ты хочешь справедливости и лучшего для города, но неужели ты думаешь, что удастся избежать судов и вырезанных языков? — Следующим шагом я введу имущественный ценз. Городу пойдет на благо, если мы сделаем нашими советниками в государственных делах тех, кого хотели бы иметь советниками в наших частных делах. — Софокл глотнул вина и прочистил горло. — Но я не наивен, я стар и многое повидал на своем веку. Как бы хороши ни были реформы, соперничество аристократов ввергнет город в пучину гражданской войны. Меньше всего я желаю, чтобы афиняне начали резать друг друга. Ради блага нашего города я сделаю все, чтобы аристократы и влиятельные люди города заключили союз, который продержится до конца войны со Спартой. Аристофан выдернул нить из подушки и испортил прекрасный шелковый узор. — Я прошу тебя, Алкивиад, помочь мне предотвратить беспорядки и заключить соглашение между пирейцами и аристократами. — Софокл протянул к Алкивиаду раскрытую ладонь, как актер на сцене. — Я знаю о ссоре Гиппоника и Арифронта. Знаю, что Гиппоник привлек Демосфена к Беотийскому походу, чтобы потеснить Гиппократа, сына Арифронта. Я уговорил Гиппократа отказаться от Беотии. Оставить славу и добычу от завоевания Беотии Гиппонику и Демосфену. Я уверен, что, если эту добрую весть принесешь Гиппонику ты, это положит конец вражде между Гиппоником и Арифронтом и убедит Гиппоника поддержать меня. Я также прошу тебя передать Демосфену мои извинения за нашу размолвку около Пилоса. Скажи ему, что я признаю, что он гораздо лучше меня разбирается в стратегии, и после введения имущественного ценза я добьюсь того, чтобы его сделали стратегом-автократом и другие стратеги подчинялись ему. Рабы потушили светильники и подмели пол. Занимался рассвет. Начавшийся на агоре пир в честь судебного агона длился всю ночь. Собрание гетерии Антифонта мало чем отличалось от пирующих в распутном доме Аспасии. Старики заснули около столов, похрапывали и бормотали во сне. Молодые покинули свои ложа: кто уединился с рабыней или флейтисткой, кто ушел к бассейну освежиться и размять мышцы. — Ради блага города я решил отступить от древних предрассудков и признать вес и влияние новой пирейской знати. Я слышал, Анит давно вынашивает план экспедиции в Понт, чтобы обеспечить афинян хлебом. Я считаю эту идею благородной и полезной. Я готов вложиться в предприятие Анита не только деньгами, но я уговорил моего друга и опытного воина Ламаха стать в этой экспедиции помощником Анита. Я думаю, для общего дела будет лучше, если ты, Алкивиад, передашь мое предложение Аниту. Подушка разошлась под пальцами Аристофана, из шелкового мешка полез нежнейший гусиный пух. — Я всегда внимательно следил за твоим взрослением, Алкивиад, — Софокл широко улыбнулся и приложил ладонь к сердцу. — В последние годы ты принес афинянам две важные удачи: договор с персидским царем и захват пленников на Сфактерии. Я не прошу тебя оказать мне услугу просто так, но обещаю отблагодарить тебя в десятикратном размере. Я знаю, что главная твоя цель — служить Афинам и завоевать на этом пути личную славу. Уже этой осенью, после Нового года, я сделаю тебя послом в Спарту. Я доверю тебе самое важное политическое дело — заключение договора со спартанцами. И если кто-то упрекнет меня в том, что я делаю это, чтобы польстить тебе или купить тебя, я скажу, что искренне верю, что ты — единственный человек, у кого хватит ума и хитрости обменять спартанских пленников на выгодные для Афин условия мира. Алкивиад улыбнулся. Так же он улыбался разбушевавшейся толпе с забора своего дома, поэтам, обвиняющим его в разврате, и Гиппонику, пытающемуся его задушить. Аристофан научился читать его улыбки, за этой сияющей улыбкой Алкивиад скрывал душевное смятение, ломал и перестраивал себя под обстоятельства. — Сразу за отменой мистафорий мы объявим амнистию. С Пандионовой колонны исчезнут все обвинения. И против тебя, Алкивиад. И против Каллистрата, Аристофан. До сих пор Аристофан мысленно выискивал противоречия и слабые места в речи Софокла, теперь он задумался о том, что делать. Что будет делать Алкивиад? Что будет делать он сам в сложившейся ситуации, на пороге государственного переворота? — Насколько я понимаю, вы хотите, чтобы я принес хорошие вести Аниту, Гиппонику и Демосфену, — медленно проговорил Алкивиад. Не впервые Аристофан видел, как, приняв решение, он нарочно замедляет свою речь, изображая задумчивость, внушая слушателю, что мысль его не поспевает за его словами. — Хотите, чтобы я использовал все свое очарование и хитрость, чтобы убедить этих достойных мужей в пользе и выгоде ваших нововведений. — В словах Алкивиада появилась ирония, мелькнула и тут же спряталась за самодовольством. — Что ж, лучшего человека для этого дела вам не найти, как и для роли посла в Спарту. — Я достаточно хорошо разбираюсь в людях, Алкивиад, и понимаю, что своего успеха в обществе ты добился не столько благодаря своим деньгам и знатному происхождению, сколько благодаря расчетливому уму. — Антифонт смахнул со своего хитона муравья. — Поэтому я не стану от тебя ничего утаивать и раскрою перед тобой все наши замыслы. Ты и я, Алкивиад, никогда не были близкими друзьями, но нас объединяет то, что мы оба привыкли продумывать каждое слово и действие. Ни ты, ни я не станем впутываться в сомнительные авантюры. Уверен, во время сегодняшнего разговора ты уже задал себе мысленно вопрос, как мы собираемся добиться дружбы с Филаидами и разрушить влияние Писсандра. Спешу тебя заверить, ради этой цели мы не пожалеем ни денег, ни времени, ни сил. Сейчас Фесалу выгоднее дружить с Писандром. Но общими усилиями и с поддержкой друзей мы изменим эту ситуацию. Твой дядя Аксиох дружит с родней Аспасии, которая правит Милетом и Самосом. Аксиох уже отправил письма своим самосским ксенам с просьбой закрыть ростовщические конторы Писандра на Самосе и на Родосе. В обмен на услугу мы обещаем им деньги, безналоговый постой в афинской гавани для их кораблей и афинское гражданство. С помощью самосских друзей Аксиоха мы сначала лишим Писандра прибыли, потом обвиним его в афинском суде в злоупотребление властью в союзных городах. От этого Город получит тройную пользу. Во-первых, Афины завоюют симпатии союзников, страдающих от афинских ростовщиков. Во-вторых, Клеон лишится поддержки Писандра, с твоей помощью он лишится также поддержки Анита и останется в изоляции. Третья выгода в том, что падение Писандра привлечет на нашу сторону Филаидов. Чтобы убедить Филаидов в наших добрых намерениях, мы отменим периклов закон об афинском гражданстве и признаем их рожденных от фракийских жен детей гражданами Афин. — Гражданами Афин станут так же дочери Аспасии, рожденные от Перикла, — громко объявил Софокл. — И ее сын от Лисикла. Мы вместе, Алкивиад, ты и я, сможем найти девочкам Аспасии достойных мужей. — Почему бы и нет, если ты согласишься женить одного из своих сыновей на дочери Аспасии, — подмигнул Софоклу Алкивиад. — Я сделаю это с радостью. Аристофан невольно фыркнул: аристократы всегда скрепляли свои заговоры браками. От такого брака-заговора Алкивиад и появился на свет. Перикл купил его отца Клиния, отдав ему богатую невесту из Алкмеонидов. — Совсем забыл! — Алкивиад хлопнул себя по лбу. — Я пригласил сегодня в гости Горгия. Аристофан, окажи мне услугу, сбегай в Скамбониды, извинись перед Горгием, объясни, что я опаздываю. Скажи, что, если он согласится меня дождаться, мои слуги не пожалеют вина и устроят ему постель. — Я думаю, Антифонт не откажется послать в твой дом раба, Алкивиад, — Софокл щелкнул пальцами. — Не стоит лишать нас общества Аристофана. Я ведь только с ним подружился. Я долго не был в Городе и о многом хотел бы тебя расспросить, Аристофан. От кого еще я узнаю, не появились ли в городе новые многообещающие голоса, какие песни пишут теперь на свадьбы, кто платит лучше всего поэтам за выступления на пирах? Я надеюсь, что ты не откажешься пересказать все театральные новости и сплетни, — Софокл подмигунл Аристофану. — Прости мне мой эгоизм, Алкивиад. Надеюсь, ты не будешь завидовать и ревновать, если, пока ты договариваешься с Демосфеном, Гиппоником и Анитом, твой друг уделит время старику. Аристофан рассмеялся. — А вы не боитесь, что такой честный и отважный поэт, как я, потом напишет пьесу о том, как два старика взяли его в заложники и кормили перезревшими сливами? — Аристофан кинул сливу в старую собаку, искавшую кости под ложем Антифонта. — Скорее, это мы, Аристофан, все здесь собравшиеся, заложники твоего таланта, — Софокл передал Аристофану блюдо со сладостями. — Помню, когда я был ребенком, — Алкивиад вытянулся на ложе, уложив голову и плечи на живот Аристофана, — однажды в Ликее во время состязаний юноша метал копье и попал в мальчика, пробегающего по краю поля и убил его. Протагор и Перикл несколько дней спорили о том, кто виноват. Бросивший копье юноша? Устроители состязаний? А может, мальчик, который по неосторожности, оказался там, где его не должно быть? Или, может, учитель мальчика, который в неподходящий момент послал его на другую сторону поля? Я был тогда слишком юн, не мог участвовать в споре, не мог понять, что речь идет не об атлетах, а о политике. — Милый Алкивиад, я тоже был в те дни в Ликее. Я дружил с Периклом и очень ценил его ум. Я помню об этом споре. И по-прежнему считаю, что во всем виноваты устроители состязаний, — Антифонт провел пальцем по своему золотому кубку, не иначе как подарок от заморских ксенов-аристократов. Или ионийских ксенов-ювелиров Аксиоха. — Ведь тот, кто управляет, должен следить за безопасностью доверенных его заботам людей. За смерть раба несет ответственность хозяин. За проигранную битву и гибель воинов отвечает стратег. Только такой порядок удерживает полисы от гражданских войн. — Мне кажется, Перикл считал, что виноват учитель мальчика, пославший его в неподходящий момент в неподходящее место. Ведь мальчиков учат беспрекословно подчиняться приказам отцов и стариков. Аристофан стиснул зубы: Алкивиад говорит об эфебах. Сыновьях и племянниках собравшихся здесь стариков-заговорщиков. Тех, кому они поручили закрыть и удерживать Пирейские и Фриакийские ворота, чтобы корабельная чернь не пробилась на Пникс. — Вот уже двадцать лет я учу молодых людей красноречию, — Антифонт обвел взглядом зал, ища своих учеников. — Да ты и сам, Алкивиад, дружишь с Сократом, знаком с Протагором, и Горгием Леонтийским. Горгий был учителем Гермократа Сиракузкого. Однако Горгий стал лучшим другом Афин. А Гермократ — нашим врагом и постоянно злоумышляет против нас на Сицилии. Разве кому-нибудь в голову пришло винить в этом Горгия, его учителя? — Мне кажется, — Алкивиад смотрел в потолок и растягивал слова, словно перепил или очень устал, — что в конце концов Протагор убедил Перикла, что, дабы избежать путаницы и ошибки, наказывать всегда следует того, кто бросил копье. — Будучи ребенком, ты всегда отличался прекрасной памятью, Алкивиад. Потому ты и вырос в рассудительного молодого человека. Протагор именно так и сказал. А еще он сказал, что, если бросивший копье победил в Олипмии или Дельфах, или каким-то другим образом принес много блага и славы для родного города, то этим он искупил грех убийства. После полудня вокруг дома Антифонта поднялся шум. Толпа стучала кувшинами и старыми щитами, а двери пинал вечный бедняк вояка Лахет. Менее удачливый и смекалистый, чем стратег Демосфен, Лахет, как и он, всю свою жизнь провел в походах. Как и Демосфен он был ближе к своим солдатам, чем стратег-аристократ Софокл. Под дом Антифонта Лахет привел бедняков, что столовались с ним в Сицилии и грабили поля вокруг Регия и Леонтин. Провальная и убыточная для Афин и аристократов экспедиция в Сицилии для этих бедняков была двумя годами, когда они досыта ели и регулярно получали жалование, которое при смекалке можно было отложить. Лахет требовал его впустить. Корабельная чернь пела песни, под которые они махали веслами долгие месяцы. Антифонт бросил короткий взгляд на Алкивиада. Как и Аристофан, он понял, что перед тем как прийти за Аристофаном и погрузиться в омут заговора, в который Аристофана заманили лестью и обманом, Алкивиад заручился поддержкой Лахета. Вот только насколько опасна толпа за воротами, Антифонт не мог оценить. Словно давая ему подсказку, ответ на невысказанный вопрос, Алкивиад поднялся с ложа и потянулся. Если учесть, что на нем был только короткий хитон, то этим потягиванием он выставил на всеобщее обозрение свое прекрасное тело, совсем как мальчишка в Ликее или атлет на состязаниях. Он ничего не делал просто так. Ни один жест, ни одно слово он не совершал бездумно, но всегда стремился убедить зрителей, что действует спонтанно, растерян, удивлен, пьян, развратен, самовлюблен. — Это Лахет? Я ведь не ошибаюсь, это Лахет надрывается там на улице? Эй, дружище Лахет, это ты? — Алкивиад умел кричать так громко, что его слышали тысячи зрителей в театре и на Пниксе. — Дружище Лахет, я задолжал тебе мину. Ведь вчера ты перепил меня в состязании! Милый Антифонт, давай же быстрее впустим Лахета, мне не хочется, чтобы он на весь город поносил меня как обманщика. Уверен, его друзья подождут за воротами. Стратеги Софокл и Евридемонт приплыли в Сицилию, потому что Афины были недовольны Лахетом. Первое, что они сделали, это отстранили Лахета от стратегии, низвели его в звание простого гоплита. Но когда Лахет вошел и уселся напротив Софокла, казалось, собственное разжалование волновало его меньше, чем Софокла. Едва Софокл попытался извиниться и оправдаться, Лахет отмахнулся и почесал затылок. — Может, я и заслужил этого, может, наделал ошибок и действовал недальновидно. Может, вместо того чтобы снова и снова атаковать Мессену напротив Регия, мне стоило больше сил уделить тому, чтобы заручиться поддержкой Катаны. Но из меня всегда был плохой переговорщик. — Ну что ты, дорогой Лахет, Мессена — важная цель. Штурмуя Мессену, ты повторил подвиг, который Гомер приписывал Одиссею — проплыл между Сцилой и Харибдой, — Софокл хвалил Лахета и оправдывал его смещение своим подчинением народному собранию, он явно не знал. чего от Лахета ждать. — К тому же на вторую зиму ты добился успеха, захватил Мессену, изгнал олигархов и посадил в городе дружественных нам демократов. И если ты не смог привлечь Катану на нашу сторону, то это только потому, что никто не смог бы. Сиракузы каждые пятьдесят лет разрушали этот город, и катанцы живут в постоянном страхе и больше других народов боятся перемен. Старики вяло вспоминали сицилийские распри, пока не сошлись с облегчением для обоих, что оба потерпели поражение и теперь им обоим грозит изгнание. Аристофан не первый раз замечал, что в разговоре Лахет всегда оказывается ведомым. В споре с Сократом. Сегодня в прениях с Софоклом. Начал с позиции силы, теперь выглядел опечаленным и растерянным. Его можно было бы назвать прирученным и обезоруженным, если бы не крики корабельной черни за воротами. Они окружили дом, и было понятно, что они не выпустят Антифонта и Софокла на улицу. Не позволят им пойти на народное собрание и осуществить их план, поставить на голосование вопрос об отмене мистафорий. Даже если на Пникс не пробьются пирейцы, никто, кроме Софокла, не обладал достаточным авторитетом, чтобы поднять вопрос об отмене закона Перикла. — Длузья, давайте же выпьем за великие дела, котолые совелшили Софокл и Лахет на благо Афин. Такое впечатление, что из-за глупой неудачи на Сицилии все забыли, как много славных побед плинесли Софокл и Лахет Афинам. Помню, в детстве я бегал встлечать колабли с Самоса. Смотрел на Софокла и мечтал стать таким же великим стратегом, как он. Я всегда восхищался честности Лахета. — Алкивиад легко и естественно взял на себя роль устроителя пира. Спел схолии Софоклу и Лахету. Польстил Антифонту, назвав его своим учителем. Затеял жертвоприношения на закате и словесную игру в сумерках. Позволил Софоклу и Антифонту блеснуть красноречием. Высказал восхищение. Под утро около Алкивиада уселись Ферамен и Мантиней, юный племянник Алкивиада по отцовской линии. Парочка других юных аристократов, которые чутко чувствовали перемены, тоже постаралась завоевать расположение Алкивиада. Ночь подошла к концу. Запели петухи. Если прислушаться, можно было услышать, как афиняне собираются на Пниксе. Трубят глашатаи, играют флейты. Никто из собравшихся в доме Антифонта заговорщиков не смог выйти на улицу. Как опытный хорег, Алкивиад затеял утренние омовения и очищения. По мере путешествия солнца по небосводу ускользала возможность Софокла и Антифонта выступить в народном собрании и изменить законы Афин. Эфебы, которых Софокл и Антифонт наняли перекрыть Пирейские ворота, не были готовы устроить драку в центре Афин и схватиться с чернью, окружившей дом Антифонта. К вечеру запасы еды и вина в доме Антифонта истощились. — Дологой Антифонт, я тли дня пользовался твоим гостеплиимством, — улыбнулся Алкивиад. — Позволь мне отплатить тебе тем же. Одолжи мне своего лаба, и я пошлю его в Скамбониды, чтобы плинесли из моего дома выпивку и закуски. Антифонт устало кивнул. У стариков слезились глаза. То ли от выпивки и дыма жаровень, то ли от бессонницы, то ли от поражения. Огромная компания, которую Антифонт собрал в своем доме, ради поддержки государственного переворота пьяно икала и всхрапывала, вздремнула под утро, не вставая из-за столов проспала весь день. А на закате следующего дня, кода подоспели великопленно приготовленные угощения из дома Алкивиада, среди прочего — любимые сырные пироги Аристофана, Антифонт и Алкивиад начали продумывать защитные речи для суда. Алкивиад взялся защищать Лахета. Антифонт — Софокла***
В день суда над Софоклом на Пниксе собралось около шести тысяч афинян. Стояла предновогодняя жара, и воздух над алтарям слоился. От жары толпа впала в сонливо-раздражительное настроение. Бедняки качали войлочными шапками, люди побогаче трясли парусиновыми навесами. Настроением толпы заправлял Клеон. Прославившись победой на Сфактерии, он не изменил своим повадкам, сделавшим его любимым псом народа. Кричал, прыгал, носился меж рядами и хлопал знакомцев по плечам. Припомнил Софоклу его нерешительность в делах Пилоса и расправу с керкирскими аристократами. Афинской казне пошло бы на пользу, если бы Софокл взял их в плен и позволил их родственникам заплатить выкуп. Клеон заставил народ, как в театре, подвывать и вскрикивать. Дойдя до разбора сицилийских промахов Софокла, приписал ему неспособность предотвратить собрание представителей сицилийских полисов в Геле. Подогревая народное возмущение, Клеон описал сокровища в сицилийских храмах, обилие зерна и стратегическую пользу от обладания зерном, которая привела бы афинян к победе над Спартой. Вывернул так, что Софокл выглядел главной причиной незаканчивающейся войны со Спартой и опустевшей афинской казны. Одержимый обидой и гневом, народ забросал горохом защитника Софокла, Антифонта из Рамнута, и проголосовал камешками за изгнание Софокла. Быстрый исход суда над Софоклом заставил Алкивиада на следующий день изменить стратегию его защиты Лахета. Обвинителями Лахета выступили красавец-аристократ Феак и пирейский производитель ламп Гипербол. Они в Сицилии служили триерархами, оплачивали постройку и снаряжение кораблей. Триерархи допускались на коллегию стратегов на правах советчиков, но не могли повлиять на ее решения. Феак и Гипербол обвинили Лахета в том, что он взял взятку у месенских изгнанников и передал им город. Во время обвинительных речей Пникс нетерпеливо гудел, люди вставали с лавок и пересаживались к друзьям и знакомым. От упоминания взятки перегревшийся на солнцепеке афинский народ прогневался и затряс кулаками. Феак потребовал конфискации имущества Лахета и его изгнания. Алкивиад не стал испытывать терпение народа, перечисляя прошлые заслуги, и сделал ставку на ненависть афинян к спартанцам. — Как и я, вы, афиняне, знаете, как поступают спартанцы. Вы знаете, что они лишили гражданства своих аристократов, которых мы захватили в плен на Сфактерии. Спартанцы бросают своих граждан, когда они попадают в беду. Когда их постигнет несчастье. Поступая так, спартанцы не только предают своих, но и ведут себя необдуманно и опрометчиво. Ведь юноши, которых мы взяли на Сфакетрии, принадлежат к лучшим спартанским семьям. в будущем они могли бы принести много пользы своему государству. Но, став изгнанными, они не забудут, как государство обидело их, и могут стать для Спарты источником многих проблем. Мы, афиняне, всегда славились своей рассудительностью. Мы не должны поступать, как спартанцы, и, принимая решения, всегда обязаны думать о пользе и выгоде. Если мы хотим наказать Лахета, то надлежит сделать это с наибольшей пользой для нашего государства. Я не прошу вас простить Лахету его поражение на Сицилии. Но, боюсь, что, отказываясь от такого опытного воина, как Лахет, город потеряет больше, чем приобретет. Если вы не доверяете Лахету командование и считаете, что, подчиняясь ему, афиняне потерпели неудачу, так разрешите ему воевать за Афины в Беотии. Разрешите ему быть гоплитом в простой афинской фаланге, ведь среди вас есть много тех, кто ходил с ним в походы и помнит, как он держал щит, тесня врага и защищая ваши жизни. Через три дня те же афиняне, что голосовали за изгнание Софокла, с плачем рвали на себе одежду, провожая Софокла на корабль. Софокл тоже не сдерживал слез, но когда он произносил прощальную речь, голос его оставался звонким и громким: — Граждане, почему вы изгоняете нас из Афин? Почему пытаетесь убить? Мы никогда не причиняли вам вреда. Вместе с вами мы участвовали в священных ритуалах, самых прекрасных жертвоприношениях и праздниках. Вместе с вами мы танцевали, учились и воевали. Вместе переживали опасности на суше и на море ради свободы и счастья нашего государства. Чайки водили хоровод вокруг корабля Софокла, пока он не скрылся за мысом.
