Глава сорок вторая. Делос
4 октября 2025 г., 17:42
Афиняне решили, что потеряли своего великого поэта, и изливали свою злость на его защитника, потерпевшего поражение в судебном агоне, — Антифонте. Уличные поэты высмеивали его на агоре, торговцы встречали свистом и нарочно завышали цены, если рабы Антифонта приходили за покупками.
Во время жертвоприношений ста быков на Новый год, любовь толпы завоевал Никий. После Пилоса и Сфактерии он не вернулся в Афины, плавал вокруг Пелопоннеса, время от времени устраивая вылазки и грабя спартанские деревни. Ни эти набеги, ни захват пустого и каменистого острова Киферон не принесли Никию добычи, но позволили ему говорить, что он одержал с десяток побед, ибо около каждой разграбленной деревни он поставил трофей. Наверное, из мотыг крестьян, дудок и посохов козопасов, потому что с настоящим войском он в своей компании не столкнулся.
После Нового года начался месяц выбора чиновников. Первые его дни омрачила новость о разбое беглых рабов около Афин.
Боясь наступления спартанцев на Фракию, толпа выбрала Фукидида стратегом. Вместе с ним стратегом повторно переизбрали Никия. В память о подвигах на Сфактерии афиняне наградили стратегией Клеона.
Едва закончились выборы чиновников, в народном собрании начались обсуждения похода на Мегары и Беотию. Алкивиад не выступал на Пниксе, пропускал обеды в Пританее — честь, доставшаяся ему как победителю Немейских игр. Казалось, он отвернулся от общественной жизни и погрузился в бесконечную гулянку. Привечал в своем доме афинских аристократов и заморских купцов. Не пропускал пирейских пиров. Ездил на остров Саламин на празднование годовщины победы над персами и на Эгину на праздник гетер. Выпивал с Феком и Гиперболом, с которыми недавно сражался в суде. Принес жертвы вместе с Фринихом, который намеревался лишить его через суд гражданских прав за развратное поведение. Всю ночь качался голышом на волнах вместе с Эвклидом Мегарским и Саламбхко. Он мало спал, но не чувствовал усталости, будто заговор Антифонта, суды над Софоклом и Лахетом зарядили его энергией. Аристофан же безуспешно пытался восполнить свои силы то выпивкой, то любовными играми. Выпивал на пирах, на которые таскался за Алкивиадом, забыв о закуске, лишенный возможности поговорить с Алкивиадом, отделенный от него стеной из лицемерных улыбок и новых заговоров. Выпивал в одиночестве, отказавшись идти на очередной пир.
После каждой такой попойки в гостях или в пустом темном саду Аристофан искал близости с Алкивиадом, как жаждущий алчет глоток воды. Но, как первый глоток не насыщает жажду, а лишь царапает пересохшее горло, так и близость подстегивала тревогу. Выдыхая в губы Алкивиада и вылизывая его рот, пьяный Аристофан, вместо того чтобы забыться в наслаждении, захлебывался самоунижением.
— Я снова предал тебя. На Дионисии… из-за моего дурацкого выступления… Птоиодор едва не убил тебя… — шептал и скулил он. — Ты мог умереть из-за меня. Что бы я тогда делал? Мне бы ничего не оставалось, как броситься в море со скалы…
— Как несчастные влюбленные? — Алкивиад поцеловал его живот и потерся щетиной о его яйца.
Занимался рассвет, во дворе надрывались петухи и перекрикивались рабы.
Аристофан выгибался, смеялся, всхлипывал, но не мог заткнуться.
— Когда Софокл заговорил со мной, я думал только о себе. Я был восхищен, польщен, я зазнался. Я позволил ему сделать себя заложником и использовать против тебя… — Аристофан схватил Алкивиада за волосы, не позволяя ему сомкнуть губы вокруг своего члена. — Я приношу тебе только неприятности. Я путаюсь у тебя под ногами, я мешаю тебе. Я глуп, самодоволен и самовлюблен.
Алкивиад погладил его бедра.
— Я думаю только о себе, о своих пьесах, о театре и победе. Два года ты готовил поход в Беотию. Изворачивался, любезничал с теми, кто тебя унижал, оскорблял, клеветал на тебя. Мирился с Гиппоником, Арифрадом, Гиппократом, которые тебя задушить готовы… А я взял и разболтал со сцены о всех твоих планах… Я помог Софоклу заманить тебя в дом Антифонта. Что случилось бы, если бы Лахет не успел?
Алкивиад сложил губы как для поцелуя и пустил густую вязкую слюну на яйца Аристофана.
— Если бы Лахет поверил Софоклу и перешел на его сторону? Лахету ведь тоже грозило изгнание. Если бы переворот удался, из-за меня тебе бы пришлось выполнять приказы Софокла и Антифонта и делать за них грязную работу. И все из-за меня…
Сообразив, что ласками Аристофана не отвлечь, Алкивиад улегся на него, прижался грудью к груди, выдавливая из легких весь воздух.
— Ты перепил и несешь чушь, — прошептал Алкивиад. — Пьяный ты еще более самовлюблен и эгоистичен, чем трезвый, думаешь, что весь мир вертится вокруг тебя.
Аристофан попытался отвернуться, захотел вырваться из тесных объятий, убежать из Афин, исчезнуть, умереть, но Алкивиад дернул его за волосы и прижался губами к губам.
— Я люблю тебя за то, что ты всегда говоришь то, что думаешь. Я очарован твоими пьесами. Я восхищаюсь твоей верой в собственные слова. Но больше всего я люблю тебя за то, что никто и ничто не заставит тебя отказаться от своей музы и своих убеждений.
От этих признаний Аристофан залился слезами.
— Я причинил тебе вред… По незнанию, по глупости…
— Нет. — Алкивиад перехватил его ногу, прижал его колено к своему боку, уперся членом ему под яйца. Вынудил задержать дыхание и прекратить шмыгать носом и всхлипывать. — Ты проявил удивительную отвагу и стойкость. Люди и обстоятельства были против тебя. Твой друг-поэт, влиятельные аристократы, эфебы на тренировках. Но ты остался верен себе и своим словам. Ты знал, что после твоего выступления тебя захотят побить твои хоревты, один из самых могущественных людей города, люди, которых ты знаешь и которых не знаешь, но ты настоял на своем и довел свой замысел до конца. И именно за это я тебя люблю. Будь ты другим, ты не проник бы мне так глубоко в душу.
— Я доверился Софоклу…
— Что может быть мужественней, чем сохранить веру в людей, после того, как потерял отца и дом, остался один, жил на улице, после того, как лучший друг осмеял и опозорил тебя в театре. После того, как Гиппоник запер тебя в подвале. Аристофан, мое прекрасное видение. — Алкивиад поцеловал уголки его глаз и втиснулся в его задницу. — Не будь в тебе этой смелости доверять людям, несмотря ни на что, ты и мне не стал бы доверять. Не пусти ты меня в свое сердце, сегодня мы были бы чужими друг другу людьми. И я уверен, без тебя я был бы гораздо худшим человеком, чем рядом с тобой.
Движения Алкивиада, его руки и губы, а также нарастающее удовольствие вновь внушили Аристофану, что он особенный.
— Ты честный и искренний. Ты знаешь, чего хочешь. Рядом с тобой я становлюсь лучше, — Алкивиад потерся носом о нос Аристофана.
— Неправда, я не знаю, чего хочу…
— Тогда ты знаешь, что ты чувствуешь. А это еще важней. — Алкивиад вжался яйцами в его задницу.
Выплескиваясь на живот Алкивиада, Аристофан верил, что их соединила сама необходимость. Воображал, что отличается от окружающих Алкивиада льстецов и лицемеров, готовых использовать его и позволить ему использовать себя.
Нежась на груди Алкивиада, вдыхая запах его пота, Аристофан чувствовал, как тревога возвращается, пульсирует болью в висках и сдавливает грудь.
Как и раньше, Аристофан часто ходил на агору и слушал сплетни. Он не сомневался, что разговоры о сицилийских богатствах, вспыхивающие у прилавков с заморскими сладостями, оплачивали Гипербол и Феак. Аристофан испытал злорадное удовольствие, когда толпа на Пниксе освистала и закидала горохом Гипербола, предложившего новый Сицилийский поход. У Афин не было денег на новые рискованные предприятия. Но и жадность свою афиняне умерить не умели, потому поверили Феаку, когда он расписал щедрость и преданность своих сицилийских ксенов, и отправили его послом в Сицилию.
Клеон и Фукидид вступили в коалицию и совместно испугали народ потерей Фракии. Призвали афинян защищать свою колонию Амфиполь, свои золотые и серебряные рудники. Так как денег в казне не осталось, ради финансирования Фракийской экспедиции было решено поднять форос — дань, которую Афины собирали с городов Делосского союза. Афиняне единодушно проголосовали камешками за то, чтобы в этом году не дожидаться, когда форос привезут на Дионисии в Город, а уже осенью отправить священные корабли «Парал» и «Саламинию» собирать деньги с союзников.
Для одобрения народом похода на Мегары пришлось измыслить оскорбление. Старец с облезлой бородой поведал на Пниксе, как он отправился в компании друзей в паломничество в Дельфы, столкнулся с мегарскими изгнанниками, потерял поклажу, коней и друзей. Потерпел от мегарских аристократов унижение и страдание. Афинский народ всегда был гневлив и мстителен. К чувству мести за уничтоженные фиванцами и спартанцами Платеи взывали Гиппоник, Гиппократ и Демосфен, агитируя за Беотийский поход. Впрочем, они не позабыли упомянуть, что в храмах Фив, Сиф и Орхомена хранится много золота.
Беотия раскинулась плодородной долиной между Спартой, Афинами и Фракией. Болота и поля, обособленные крестьяне, не интересующиеся ничем, кроме своей земли. Несколько больших городов — Фивы, Сифы, Херонеи, Танагра, Орхомен — в которых последние тридцать лет правили олигархи. Раз в год, после зимнего равноденствия в главном и самом крупном городе Беотии, Фивах, выбирали беотархов от каждого крупного селения. В случае войны каждый беотарх вел в бой тысячу гоплитов и сотню всадников из своего селения.
Накануне смотра эфебов Аристофан затеял шуточную борьбу с Алкивиадом. На следующий день он светил перед почтенными старцами, алтарями и радостной толпой не только голой задницей и яйцами, но и свежими синяками и засосами. Во время общих забегов и упражнений лиловые и красные отметины на теле не позволили ему затеряться и слиться с толпой отстающих задохликов и кривоножек. Впрочем, к моменту финального построения пыль налипла на смазанные маслом тела и стерла все различия. Аристофан стал одним из сотен серолицых будущих гоплитов.
Когда Аристофан был ребенком, его отец перед каждым деревенским праздником снимал свои доспехи со стены и начищал до блеска. Отцовские доспехи наверняка смотрелись бы прекрасно на юноше высоком и статном. Аристофан же носил нагрудник, наручни, наколенники и щит как театральную бутафорию. Все равно что напялить подушку на живот, чтобы изобразить Клеона на сцене. Вот только выступать в чужих постановках Аристофан не привык.
Он мечтал о выпивке и обливании холодной водой, когда Никий вышел перед строем.
Прославленный, не знавший поражений стратег потел едва ли не больше бегавших целый день эфебов. Торжественно и громко Никий объявил о святой и угодной богам миссии. Никий решил очистить Делос. Священный остров, на котором родились Аполлон и Артемида, известный пышными всеэллинскими праздниками.
Никий не в первый раз обращался к Делосу как способу поддержать свою репутацию благочестивого мужа. Во времена чумы, дабы очистить Афины от скверны, добродетельный Никий привез с Делоса десяток овец и принес их в жертву на афинских улицах. Второй раз, чтобы обеспечить Афинам покровительство Аполлона, любимый богами удачливый Никий выкопал мертвецов из делосских камней и перехоронил их на близлежащем Микеносе. В год, когда Аристофан стал афинским гражданином, Никий запланировал избиение делосских жрецов и выбрал для этого двести юнцов, закончивших военную подготовку, но не имеющих военного опыта.
Эти юнцы только что, срывая горло, поклялись защищать Афины и их границы во Фракии, Беотии, на Керкире, Хиосе, Самосе, Пилосе и Делосе.
Имя Аристофана тоже оказалось в списке Никия. После официальной торжественной части Никий угостил народ вином. Друзья и родственники бросились поздравлять новоиспеченных граждан Афин и дарить им подарки. Каллистрат повесил на шею Аристофана защитный амулет медузы Горгоны и прослезился:
— Могло быть и хуже, мой милый. Твое имя могло попасть в список новобранцев фракийской, мегарской или беотийской экспедиций.
— Тогда бы тебе пришлось надолго оставить Афины, — К Аристофану протиснулся Сократ и вручил ему «осленок» с вином. — На год, а может, и дольше. Ты пропустил бы Ленеи и Дионисии. Не говоря уже о том, что не сумел бы подготовить к ним пьесу.
Все верно, Аристофан присосался к вину, если он хочет оставаться поэтом, он должен в этом году повторить свой успех. Он должен поставить пьесу на эти Ленеи. И его новая пьеса должна быть лучше всего, что он писал до этого.
Но Аристофана не покидало неприятное чувство, что за ним наблюдают, его направляют и контролируют. Каждый день, обнимая Алкивиада, Аристофан ждал, что Алкивиад попросит его поехать с ним в Беотию, как попросил об этом Сократа. В глубине души Аристофан надеялся, что, когда Алкивиад его попросит, Аристофан заглянет ему в глаза и найдет в них миллион причин поддаться порыву и поступить неразумно, уехать вместе с ним и быть счастливым.
***
Остров Делос лежал в центре Эгейского моря, дальний от Афин в цепи Кикладских островов. Говорили, всего их было двести. Большинство из этих двух сотен — торчащие из воды скалы. Ни один Кикладский остров не мог сравниться размерами с Самосом, Родосом, Лесбосом или Керкирой. Самые крупные Кикладские острова: Кеа, Китнос, Наксос, Парос, Андрос, Микенос — были подобны Эгине или Саламину. По легенде, на Делосе нашла приют беременная Лето, скрываясь от гнева Геры, ревнивой жены обрюхатившего Лето Зевса. На Делосе Лето родила Аполлона и Артемиду. На Делосе эллины построили Аполлону первый храм. Раз в четыре года эллины собирались на Делосе, чтобы песнями, состязаниями и жертвоприношениями порадовать Апполлона, его мать и сестру и попросить у них удачи. Центром Афинского архе, военного морского союза, Делос стал не только из-за популярности своего святилища, но и из-за географического положения. Делос лежал в центре Эгейского моря. Прыгая с острова на остров, от него можно было добраться как до материковой Греции, так и до Ионии и персидских сатрапий, а еще до африканских берегов. Провожали экспедицию Никия на Делос, как священное посольство на всеэллинские игры. Никий оплатил хор и угощения. На носу триеры жрецы спалили внутренности быков. Повар Никия искусно разделал, приправил и прожарил бычьи туши. Поэты во главе с Эвполидом кривлялись и плясали на насыпях Зеи, подсчитывая доходы Никия. Лаврентийские рудники, сдача рабов в наем, продажа соли с острова Миной, который Никий захватил два года назад. Во время народных гуляний Никий не пил, не ел, для танцев был слишком грузен, для бесед — ленив. Даже Аристофан, видевший его только по праздникам и на Пниксе, заметил, что Никия всегда окружали одни и те же люди. Поэты трепали имя Никия всю ночь. А на утро, едва забрезжил рассвет, Аристофан поднялся на триеру и увидел на палубе следы копыт. Он поплывет на том самом корабле, на который Никий погрузил кавалерию для захвата острова Киферон. Сделал он это не иначе как для того, чтобы пустить пыль в глаза народу. На гористом маленьком Кифероне всадникам негде развернуться, разве по пляжу скакать и то лучше не переходить в галоп, не то налетишь на камень, коню брюхо выпотрошишь, себе голову размозжишь. Судя по почерневшим и потрескавшимся скамьям для гребцов, этот корабль плавал с Никием и за солью. И к Пилосу, и к Керкире. Говорили, Никий начинал свою общественную карьеру триерархом, снаряжал корабли для походов стратегов Перикла и Кимона. Возможно, этот корабль — один из первых кораблей, снаряженных Никием. Возможно, он даже старше Аристофана. Разноцветные доски на палубах и бортах свидетельствовали о том, что корабль много раз латали, используя разные породы дерева. Рядом с Аристофаном на скамью гребцов плюхнулись Перикл и Мантиней, племянник Алкивиада, сынок Аксиоха. Аристофан встретил его впервые на Элевсинские праздники. Тогда Мантиней носил золотую стрекозу в волосах и выпрашивал у Алкивиада коня для тайных мальчишеских состязаний. Весло в руках Аристофана и Мантинея было размером с трехлетнюю сосну. Под пальцами засечки, буквы, имена, рисунки. Признания в любви и оскорбления. А Мантиней и Перикл принадлежали к семьям, поддерживающим заговор Софокла. Оба дежурили на Пирейских воротах. Оба видели в отчаянных действиях Софокла шанс отличиться, добиться уважения и славы. Участие в заговоре представлялось им лучшим посвящением в граждан, чем дурацкий смотр эфебов. Мантиней и Перикл знали, что Аристофан был с Алкивиадом у Антифонта, и засыпали его вопросами, надеясь, что он расскажет им больше, чем пославшие их на опасность отец и дядя. Мантиней и Перикл хотели знать, почему Софокл и Антифонт передумали и подчинились клеветникам-обвинителям. — Софокл и Антифонт поняли, насколько их план необдуман, плохо подготовлен и трудноосуществим, потому и отказались от него, — этот ответ Аристофан находил самым остроумным. Но Периклу и Мантинею он не понравился. Они призвали в свидетели других эфебов. Оказалось, каждый пятый, сидевший на веслах на трех палубах Никия, участвовал в заговоре и болел за него всей своей непоседливой неосмотрительной юной душой. Несмотря на жару, эфебы загалдели, хвастая, что удержали бы город от беспорядков три дня. А если бы понадобилось, то и дольше. Под этот шум в полдень Аристофан прикрыл глаза и потерял сознание. Он слишком много пил и слишком мало спал последние дни. Он очнулся вечером на пляже мыса Сунион. Хвастливый и практичный Мантиней принес Аристофану вина и мяса от общего костра, у которого новоиспеченные юные афинские граждане спорили о том, кто виноват в опустошении афинской казны и поражении афинян на Сицилии. На высоком холме мыса Сунион врезался в звездное небо храм Посейдона. Между колоннами храма мелькали факелы. Алтарь перед храмом дымил, подкармливая богов жертвой.***
На рассвете, позавтракав вчерашними лепешками и сполоснувшись в морской воде, бывшие эфебы сели на весла. В этот раз Аристофану досталась верхняя палуба, и он мог видеть темные камни и светлый песок на морском дне. Вода была спокойной, а небо ясным. Никий появился на берегу, переговорил с кормчим. Кормчий поднялся на корабль и велел гребцам оставить весла и вытащить корабль на берег. Гадатель Никия, Диопиф, выпотрошил голубя на алтаре и прочитал по внутренностям, что день будет неудачным. В полдень Никий совершил еще одно гадание, на этот раз зарезали козу. Ее печень оказалась черной, что являлось скверным знаком. Никий отправил Никерата и еще нескольких юношей в соседнее селение за быком. На закате жрец Посейдона перерезал горло быку, а Диопиф разложил внутренности на алтаре. Вокруг собрались все эфебы. Перед гаданием им было приказано совершить очистительный ритуал: вымыть лицо и руки, сжечь венки. Внутренности быка тоже не сулили ничего хорошего Никию и его людям. Диопиф — не Дельфийская Пифия и избегал метафор и рифм, выражался детально и конкретно: отплыви афиняне к Кикладам сегодня, их корабли разбились бы о камни. Завтра будет сильный ветер. На следующий день предсказания снова не задались. Скрутив в узлы кишки жертвенной овцы, боги пообещали афинянам потерю весел и носового руля. Никий раздумывал полдня, а потом пожертвовал храму Посейдона свой серебряный кубок из добычи на Сфактерии. Так как Сфактерия была необитаема, Аристофан предположил, что Никий нашел один из пиратских схронов на острове. После такого щедрого подношения на закате боги высказали наконец афинянам свою благосклонность, пообещав спокойное море и попутный ветер. Успех гадания незамедлительно отпраздновали вином и выпечкой. Следующий день Аристофан вместе со всеми пел, махал веслами и подкреплял силы смоченным в вине хлебом и в этот раз продержался до вечера. Корабль Никия встал якорем около острова Кеос, родины софиста Продика и поэта Симонида. Никий, его гадатель, кормчие и юные воины-гребцы поднялись на гору и принесли жертвы в храме Аполлона. Небо темнело по мере того как разгорался жертвенный костер. К жертвоприношению и ужину афинян присоединились местные аристократы. Пятерка розовощеких выходцев из одной семьи успешно заправляла островной общиной в пятьдесят человек. Эта община рыбаков регулярно посылала священные посольства на Дельфийские, Олимпийские и Немейские всеэллинские игры. Афинянам представили кеосского бегуна, который два раза подряд побеждал в Олимпии. Старик-олимпионик, который щеголял не по годам густой и темной шевелюрой, поспешил похвастаться своим потомством. Его внук неплохо играл на кифаре и приятным голосом исполнял песни Симонида. Юный кифадер был также не лишен вкуса и после всем известной, принесшей Симониду всеэллинскую славу эпитафии спартанцам, погибшим в Фермопильском ущелье: «Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне, что их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли» исполнил менее известные стихи: — Нет у людей ничего долговечного. Так же, как листья деревьев, сменяются роды людские. Редко, однако же, кто, слушая эти слова, воспринимает их сердцем своим, — потому что надежда В каждом живет, с юных лет укореняясь в груди. Каждый, пока не увял еще цвет его юности милой, Много несбыточных дум носит в наивном уме. Мысли о старости, смерти грозящей его не тревожат. Нет до болезней ему дела, пока он здоров. Жалок тот неразумный, что даже подумать не хочет, что ненадолго даны смертному юность и жизнь! Ты же, постигший это, ищи до самой кончины Благ, от которых душе было б отрадно твоей. Отвернувшись от шумевших у костров эфебов и кеосских жителей, Аристофан посмотрел на залитое лунным светом море. Водная гладь дрожала, волны бились о берег в неумолимом вечном ритме. Насыщенный влагой ветер открыл Аристофану тайну: Симонид Кеосский сочинил стихи о краткотечности жизни, стоя сто лет назад на том же самом месте, где сейчас стоит Аристофан. Сколько бы лет ни прошло, пятьсот или тысяча, другие поколения, другие люди, говорящие на ином языке, слушающие иные песни и верящие другим мифам, будут подниматься к храму Аполлона на Кеосе и смотреть на то же море и тот же берег, что Аристофан и Симонид. Отплытие с Кеоса задержали из-за плохих предсказаний. Первую половину дня Никий и его люди совершали очистительные ритуалы. В полдень на солнцепеке плели и жгли венки для богов. Вечером боги сжалились над смертными и через внутренности молодой овцы пообещали попутный ветер. Аристофан наблюдал за Никием. Знакомая по агоре настороженность и строгость исчезли с лица старика. Во время вечернего пира Никий улыбнулся, обвел взглядом своих людей и посмотрел на Аристофана. Беззлобно, доброжелательно, как на друга. Эта перемена в Никии, его непривычная открытость и беспричинная умиротворенность, которую он на миг показал Аристофану, натолкнули Аристофана на странную мысль. Никий одинок и замкнут, в гаданиях, ритуалах, жертвоприношениях он ищет выход из своего одиночества и чувство единения с окружающими его людьми.***
Наксос был самым большим из Кикладских островов. Во времена, когда Афинами правил отец народных праздников Великие Панафинеи и Великие Дионисии тиран Писистрат, Наксосом правил его друг, тиран Лигдамон. Если в Афинах и на материковой Греции тирания раз за разом увядала, по принципу дельфийского пророчества, данного коринфскому тирану Кипселу: «Городом будешь править ты, но не твои дети», то на островах вроде Наксоса тирания удерживалась несколько поколений. На пристани Наксоса Никия и его юное войско встретил тиран Лигдамон, прямой потомок того самого Лигдамона, приятеля Писистрата. Нынешний тиран Наксоса Лигдамон, несмотря на полноту, коротконогость и почтенный возраст, был быстр, как белка, и болтлив, как сорока. Он с удовольствием показал юным афинянам наксосские достопримечательности. Знаменитые мраморные каменоломни. Колонны из этого мрамора украшали построенные Периклом Пропилеи на афинском Акрополе, храмы в Коринфе, Дельфах и Олимпии. Маленькую ювелирную мастерскую и огромный рынок рабов. Наксос принадлежал к внешним Кикладским островам, расположившись на краю Кикладского архипелага, он еще в древности стал излюбленным местом стоянки для кораблей, идущих из Афин в Ионию и Африку. Из-за малого населения острова торговля ювелирными изделиями и специями на Наксосе не прижилась, зато невольничий рынок процветал. В честь прибытия афинян наксосцы устроили жертвоприношения и пир, внутренности сожженных на алтаре коз и кур смешали с мукой и овощами. Столы накрыли на агоре. Центральная площадь Наксоса высоко возвышалась над морем и обдувалась всеми ветрами — венка на голове не удержать, музыку за свистом в ушах не расслышать. Спев схолию Никию, Лигдамон назвал Никия своим давним и близким другом. Несмотря на бодрую торговлю мрамором с Афинами, последний раз Лигдамон посещал Афины при Перикле. Лигдамон сказал, что утратил веру в афинскую демократию после того, как народное собрание отстранило Перикла от стратегии, осудило его за злоупотребление общественными средствами и приговорило к штрафу в пятьдесят талантов. Посмеиваясь, Лигдамон пояснил, что дела с современными Афинами он предпочитает вести через друзей. Лигдамон спросил о судьбе Софокла. Конечно, его афинские деловые партнеры сообщали ему последние афинские сплетни. Наверняка друзья Лигдамона из Ионии держали его в курсе сплетен Самоса, Милета и персидских сатрапий. Из Милета было и темное вино, которым Лидамон угощал гостей, подмешивая в него персидские острые специи. За последние два года Аристофан достаточно часто наблюдал за Периклом-младшим, чтобы понять, что в его внутренней жизни было три действия, как в пьесе. Пылкая речь, вспышка возмущения или одушевления, в зависимости от ситуации; обида, а иногда и бегство, апатия в финале. На Наксосе Перикл задерживал дыхание при каждом упоминании его отца. На закате небо окрасилось охрой. В темноте над агорой воссиял убывающий месяц, он отражался в зрачках людей, животных и в лужах. Перикл взорвался, когда речь в очередной раз зашла о его отце. Один из афинских юнцов заявил, что Перикл был плохим правителем, потому что оставил казну после себя пустой, а город — в руках демагогов, псов народа. Перикл хотел побить обидчика, но так как оба были пьяны, драка напоминала постановку из комедии. Оба смазали кулаками по воздуху, крякнули, охнули и упали в лужи вина. От свиты Никия отделился старец. Прорицатель Диопиф, сутулый, с крючковатым носом, замахал на Перикла и его соперника палкой и закаркал о позоре. Бледный, как мрамор, Перикл сразу сделался красным. — Не смей говорить мне о позоре, Диопиф! Ты и Никий погубили моего отца! Вы сговорились с Клеоном и изводили судами и обвинениями сначала его близких людей, потом его самого. Вы оклеветали Анаксагора! Фидия! Аспасию! — голос Перикла сорвался. Перикл пнул камень. — В который раз я убеждаюсь, что человеку низкого происхождения никогда не стать достойным афинским гражданином, — прошипел Диопиф. — Народу не следовало жалеть Перикла и давать афинское гражданство его бастарду, нажитому от грязной шлюхи. Перикл рванулся вперед, и на этот раз он бы не промахнулся. Аристофан перехватил его за пояс и повалился вместе с ним на камни. — Угомонись, — Аристофан опутал племянника Алкивиада руками и ногами. — Пусти! Отстань! Убирайся! Брыкаясь, как жертвенный баран, Перикл протащил Аристофана по острым камням, наградив его и себя десятком царапин и ссадин. Когда вспышка ярости Перикла прошла, он покорно поплелся с Аристофаном к колодцу. Умывшись и напившись, Перикл уставился на каменоломни в низине. На агоре, у алтарей, афиняне и наксосцы задирали и подначивали друг друга. — Эй, Перикл, я забыл тебя поздравить, — усмехнулся Аристофан. — Наконец-то ты стал совершеннолетним и вступил в права наследства. — Нет у меня никакого наследства, — сплюнул Перикл. — Ты же слышал, народное собрание оштрафовало отца и отобрало всё его имущество. Мне оставили только его земли за городом, в Ахарне. Но Арифрад их продал, и теперь у меня ничего нет. В афинские суды часто обращаются новоиспеченные граждане, чьи опекуны растратили их наследство, пока они были несовершеннолетними. — Ты подашь на него в суд? — Нет, — Перикл мотнул головой и уставился на Аристофана. — Арифрад беден, с него нечего взять. Если мне понадобятся деньги, я всегда могу обратиться к своей матери-шлюхе. — Это слова Арифрада? Перикл кивнул и глубоко вздохнул. Аристофан вспомнил свою первую встречу с Периклом. Тогда он тоже страстно защищал отца и обижался на Аспасию. Взяв на себя заботу о десятилетнем Перикле, Арифрад сделал все, чтобы настроить его против матери. — Арифрад прав, Аспасия не откажет тебе в помощи. Перикл мотнул головой, потом произнес: — Алкивиад пригласил меня пожить у него. Аристофан провел ногтями от кисти до локтя. Почему Алкивиад ему не сказал, что пригласил Перикла? Может, сказал? Между делом, на очередном пиру, когда Аристофан был слишком пьян? Перикл поежился. — Ты выглядишь так, будто охотнее всего ты отправился бы в Беотию, Мегары или Фракию. Столовался и спал с ослами, чем в доме друга. Слушался бы приказов Никия и Диопифа, чем пировал с Алкивиадом. А может, ты скучаешь за Арифрадом? Привык, что он указывает тебе, что делать и думать? — Аристофан отвесил Периклу подзатыльник. — Из нас двоих, Аристофан, у тебя больше прав называться афинским гражданином, чем у меня. Твои отец и мать родились в Афинах. В отличие от тебя, Аристофан, у меня нет таланта. Мне двадцать, и я не одержал ни одной победы. Я не ездил на всеэллинские игры, ни разу не принес победы своей филе на городских праздниках. Никогда афинский народ не награждал меня венком, как тебя. И лучше бы мне действительно отправиться на войну и доказать, что я заслуживаю уважения, иначе я так и останусь бастардом, которому дали афинское гражданство из жалости к его отцу. На миг Аристофан проникся к нему сочувствием. Перикл впервые говорил с ним откровенно. Аристофан редко задумывался о том, каково это, не знать, чему хочешь посвятить свою жизнь. Однако сострадание Аристофана к Периклу быстро развеялось. Легче было сопереживать эвбейскому рабу Каллистрата, чем афинскому аристократу, страдающему от чужих и своих предрассудков. — Хватит ныть. У тебя в городе есть влиятельные родственники. — Я совсем не знаю Аспасию. — Тогда ты знаешь Алкивиада и сможешь многому у него научиться. Перикл хмыкнул и тихо пробормотал: — Иногда мне кажется, что и его я совсем не знаю. Мы жили в одном доме, но из-за разницы в возрасте мало общались. Сколько себя помню, вокруг Алкивиада всегда вились мужчины. Когда мне исполнилось шесть лет и я начал посещать Ликей, все вокруг только и говорили об испорченности Алкивиада, его бегстве из Афин с Демократом, его пьянках, его любовниках. В наши короткие встречи, Алкивиад всегда был пьян. А потом он сбежал в Потидею. Исчез на три года, вернулся после смерти Перикла. После своего возвращения он всегда был со мной обходителен и внимателен. Но… Я не понимаю его. Он то занимается общественными делами, исполняет хорегии, побеждает на Немеях, ездит в Сарды и на Сфактерию. То опять пускается в загулы, окружает себя людьми низкими и сладострастными. Он помог этим низким людям изгнать из города Софокла. И это меня пугает. Пугает, что Алкивиад такой, как говорит о нем Арифрад: жестокий и расчетливый, ему наплевать на благо города, он стремится только к личной славе и власти. — Бедный маленький Перикл: мать шлюха, дядя, добровольно взваливший на себя расходы за твое содержание, развратник с тиранскими замашками. — Аристофан говорил то, что думал и не старался смягчить для Перикла правду. От мысли, что точно так же Алкивиад воспитывал Халкидея, Аристофан рассмеялся.***
Отплытие с Наксоса на Делос откладывалось десять дней. Боги, внутренности животных, дребезжащий голос Диопифа твердили о подводных течениях, сговоре делосцев с персами и ионийцами и ни за что не хотели отпускать Никия на Делос. Боги то приписывали делосцам гордыню, подлость и желание убить афинян, то безумие, насланное богиней Ночи. Никий хмурился и приносил жертвы. Его лицо ненадолго разглаживалось, пока жертвы — венки, печенье, внутренности животных — горели на огне. Может, ему следовало выпить для смелости? Чем дольше затягивалось это представление, тем больше Аристофану казалось, что Никий отыгрывает в этом представлении свои страхи. И правда, в гаданиях боги перечислили все причины, по которым афинян могла постигнуть на Делосе неудача. Покончив с причинами, боги переключились на следствия и пугали Никия и его людей тем, что персы устроят на Делосе свою базу, захватят наксосские каменоломни и рынок рабов, распространят свою власть на Киклады и будут атаковать оттуда Сунион, Пирей, Эвбею и лаврентийские рудники Никия. Аристофан разглядывал потные и закопченные от дыма жертвенных костров лица и шелушащиеся от частых омовений тела бывших эфебов. Большая часть из них смеялась над гадателями в театрах и не упускала случая пнуть бродячего предсказателя на афинской агоре. Треть их улыбалась суевериям Никия в первый день неудачных гаданий на Наксосе и на второй. На пятый день повторяющихся гаданий, ритуалов очищения, жертвоприношений все, как один, и афиняне, и наксосцы ждали, когда полоса неудач закончится. Затянувшееся ожидание, совместные повторяющиеся действия заставили разношерстную толпу думать и мечтать об одном и том же. Если кто-то в начале и сомневался в гадании, теперь он усердно очищался и следил, чтобы ветер не унес с алтаря предназначенные богам травы. Никто не хотел стать причиной неудачи, стать хуже других, стать одиноким. Одиночество как смерть, всегда бродит рядом, подстерегает человека на каждом повороте его судьбы. Возможно, острее всего угрозу одиночества люди ощущают, когда окружающие заняты общим делом. Поливая алтарь маслом, Аристофан чувствовал себя лицедеем и притворщиком. Он вдохновлялся людьми, но писал стихи в одиночестве, а потом выносил написанное в одиночестве на люди и ждал, что окружающие полюбят его за его строки. Вновь и вновь повторяющийся цикл. Его личный ритуал, его день и ночь, путешествие от страха одиночества к радости признания и единения с другими, а потом обратно. Лигдамон Наксосский взялся сопровождать Никия на Делос и снарядил корабль. Старик-тиран правил Наксосом тридцать лет и всегда держал нос по ветру. Делосские храмы были построены из наксосского мрамора. Рынок рабов Наксос и Делос издавна делили поровну. Однако после того, как Перикл забрал в Афины делосскую казну, Лигдамон делал все, чтобы укрепить свои связи с Афинами, и помогал им подчинить себе Делос. Отплыв на рассвете, афиняне достигли Делоса в полдень. Пристали в одной из гаваней, разделенных искусственной насыпью. На рыночной агоре их встретила пара стариков-рыбаков. Пытаясь продать афинянам свой улов морских гребешков, они сообщили, что жрецы заперлись в храме Лето, матери Аполлона и Артемиды. Вместе с другими юными афинянами Аристофан прошел по аллее львов. Двенадцать мраморных гигантов Делосу подарили наксосцы. Идею такой необычной постройки подал наксосец, служивший наемником в Египте. Разбогатев на войнах фараонов и насмотревшись на аллеи сфинксов перед египетскими храмами, он захотел украсить похожим чудом эллинский храм. У подножия постаментов со львами копошились ящерицы. Черепаха ползала около построенного Периклом на Делосе круглого здания. Рыбаки не соврали: улицы Делоса были пустынны. Без людей, с летящим в глаза песком, ветреный Делос выглядел заброшенным десятилетия назад. И только кучки пепла на алтарях, венки на статуях богов, собаки и овцы, лакающие из луж пролитое вино, слизывающие кровь жертвенных животных и подбирающие разбросанное зерно, свидетельствовали о том, что вчера делосские жрецы здесь приносили жертвы и пировали. А потом они заперлись в храме Лето. Нигде Лето не строили таких больших храмов, как на Делосе. Двери храма были деревянными, оконца под крышей — не шире ладони. По команде Никия эфебы приставили к стенам лестницы, заглянули внутрь храма и подтвердили, что жрецы сидят у алтарей. Аристофан слышал на агоре, что со времен Перикла афиняне часто назначали в делосский храм афинских жрецов. Но, видимо, даже эта политика не уберегла делосских жрецов от опасной и пагубной дружбы с персами, перешедшими на их сторону эллинами из Колофона, поддерживающими персов изгнанниками из других ионийских городов. Согласно подсчетам эфебов, убежище в храме Лето нашли около сотни человек. По словам Лигдамона, делосский храмовый комплекс обслуживали около двух сотен человек. Скорей всего, когда афиняне прибыли на Наксос, кто-то из наксосских рыбаков известил об этом делосских жрецов, и часть из них покинула остров. Возможно, они отплыли в Ионию. Возможно, спрятались на близлежащих островах. Не исключено, что, пока Никий и его люди очищались в гавани Наксоса, на другой стороне острова родня Лигдамона привечала беглецов с Делоса. Никий решил отложить переговоры на вечер, а жаркое время дня использовать для отдыха. Вместе с Диопифом и Лигдамоном он расположился в делосском Пританее. Многие из афинян тут же бросились рыть пол в пустых сокровищницах, пересказывая друг другу легенды о богачах, которые, в страхе перед ворами, не просто отдавали свое богатство на хранение в храмы, но и зарывали его в землю на храмовой территории. Кое-кому и правда удалось найти под стенами храмов пару бронзовых чаш. Другие шептались и хмурились, вспоминая известный всем эллинам запрет причинять вред просящим пощады у алтарей людям и проклятия, которые обрушиваются на тех, кто этот запрет нарушает. Вспомнили спартанцев и Килонову скверну. Богобоязненные спартанцы предпочли заморить ненавистного Павсания голодом, чем нарушить запрет богов и оторвать молящегося от алтаря. Афиняне Алкмеониды, предки Алкивиада и Перикла, были не столь щепетильны и богобоязненны, они перебили сидящих у алтарей на Акрополе неудавшегося тирана Килона и его соратников. На Делосе не было плодородной земли. Единственная река острова, Иноп, летом полностью пересыхала, зимой наполнялась дождями. Если в храме был колодец, вода в нем после лета упала и ушла глубоко под землю. Запасы хлеба делосцы пополняли каждую декаду поставками с Наксоса. Даже если люди в храме будут экономить еду, через двадцать дней они начнут голодать. В темноте, умилостив богов жертвами, Никий подошел к храму и затянул привычную для афинян речь. Сила на стороне Афин, сама необходимость требует, чтобы делосцы подчинились сильному. Справедливость требует, чтобы афиняне наказали делосцев за их связи с персами. Милосердие справедливо проявлять к равным, ради завоевания их дружбы. Подчиненных же полезно, а значит, и справедливо, строго карать, чтобы другие союзники не вздумали отложиться от Афин и тем самым положить начало всеобщим бедам и разгулу несправедливости. Жрецы, укрывшиеся под пеплосом богини Лето, проклинали и поносили афинян. Даже послали две стрелы из узких окон. Потом были гадания, жертвоприношения и пир. Ночные прогулки к амфитеатру и гранитной палестре, стадиону, ипподрому, купание в фонтане Миноса и священном озере. Песни и пляски вокруг статуи обнаженного Диониса и его свиты из кривоногих силенов. На пятый день внутри храма поднялся крик. Десять жрецов бросились на меч. Остальные затеяли драку. На десятый день двери делосского храма открылись и на солнце вышли мужи в заляпанных кровью хитонах. Сколько оружия было в храме? Дюжина мечей? Или только ножи для жертвоприношений? Большинство выживших были стариками. — Гляди, эти пятеро здоровяков дрожат, будто только что перебили соперников голыми руками, — прошептал Мантиней рядом с Аристофаном. Боясь заглядывать в храм, Аристофан застыл истуканом среди общего шума и суеты. Афиняне и наксосцы забегали в храм, гремели вынесенной из храма утварью, пинали сдавшихся, вытаскивали погибших, укладывали трупы в ряд и, перебивая друг друга, пытались восстановить произошедшие в храме события: — Этот старик перерезал себе горло жертвенным ножом. Эти двое повесились на собственных поясах! Один задушил другого веревкой для жертвоприношений. Этому, похоже, проломили голову. А этим мальчикам разбили лбы о стены. Сидевший перед Аристофаном на веслах афинянин с горбатым носом снял кольцо с пальца мертвого жреца. Косоглазый юнец, который вместе с Аристофаном плелся в хвосте забегов в палетсре, примерил снятые с мертвеца сандалии. Никерат, сын Никия, ходил между трупами, вглядывался в лица и шмыгал носом. Деревянная массивная дверь храма качнулась, и мальчишка в одной набедренной повязке бросился на Никерата с ножом. Аристофан сделал шаг вперед, нож вошел в его плечо, а делосский мальчишка врезался грудью в грудь Аристофана. Падая, Аристофан видел его расширенные зрачки и оскаленные зубы. Аристофан не понял, отчего потерял сознание: оттого, что ударился головой или оттого, что кто-то размозжил древком копья голову упавшего на него мальчика. Он очнулся далеко от залитого кровью храма. Среди жертвенных костров. Никий устроил праздник в честь Аристофана и подарил ему серебряную чашу. Диопиф, прорицатель, перевязал плечо Аристофана. Спасенный Аристофаном Никерат крутился вокруг, пытался угадать и исполнить любое желание Аристофана. На следующий день Никий настоял, чтобы Аристофан не садился на весла, а отдыхал под его навесом. — Я понимаю, почему Алкивиад не поддержал Софокла. — В дневное время Никий обильно потел, даже в тени он часто моргал и щурился, словно солнце высушило его глаза. — Накануне суда над Софоклом Антифонт пришел ко мне и рассказал о намерении Софокла отменить мистафории. Антифонт обещал мне должность стратега-автократа, если я поддержу в народном собрании закон Софокла. Я сказал Антифонту то же самое, что скажу тебе: не стоит браться за то, что не сможешь довести до конца. Большинство переворотов проваливается, потому что заговорщики не доверяют друг другу. А те, которые удаются, неизбежно ведут к гражданской смуте. Новая власть изгоняет из города своих врагов. Изгнанники обращаются за помощью к спартанцам и персам. Почувствовав угрозу своей жизни, заговорщики пожертвуют чем угодно, лишь бы удержать власть; они заключат договор с врагами и позволят им грабить своих крестьян, сжигать свои поля и виноградники. Аристофан растер между пальцами хлебный мякиш. Зачем Никий затеял этот разговор? — Ты знаешь, что такое эсимнет, Аристофан? — Солон Афинский и Питтак Митиленский были эсимнетами. — Эсимнет — это мудрец, которому народ во время гражданской смуты передает власть над собой, веря, что он усмирит враждующие гетерии аристократов и наведет в городе порядок. Эсимнет — это мудрец, который прославился добрыми делами и совершил много блага для города, но никогда не мечтал о власти, потому что знает, что власть — это большая ответственность. Аристофан прикусил язык, что-то похожее говорил Сократ об идеальном правителе вечность назад на горе Мунихи. Аристофан, слышал, что Сократ в последнее время часто навещал Никия в Алопеке. — По моему глубокому убеждению, сейчас положение афинян мало чем отличается от смуты во времена Солона. Мы уже начали изгонять из города лучших людей, как это было в Митилене, когда митиленцы изгнали Алкея. Я верю, что назначение эсимнета — единственный путь к спасению Афин. Я также убежден, что единственное, к чему стоит стремиться благородному человеку в Афинах, — это завоевать народное уважение и стать избранным народом эсимнетом. И я полагаю, что Алкивиад считает точно так же. Еще один неудачник, которому Сократ подарил великую мечту? Зачем Сократу морочить голову Никию, как не для того, чтобы он не объединился с другими аристократами, не примкнул к очередному заговору, не пополнил ряды сильной и многочисленной гетерии. Никий боится народной молвы. Поверив в свое великое предназначение, он будет держаться в стороне от любых политический объединений.
