Ivel

      Мира под небом нет.       В толпе легко затеряться. Руки невольно расцепились, вырвались из крепкой хватки, и Чанхи совсем не заметил, как Сана унесло большим потоком людей от него. Никто не учил, как вести себя в таких случаях, как не поглощать панику и не давать ей вырваться судорожным вздохом, испуганными глазами, ищущими только одного, только брата.       А когда нашёл прижатым к земле, не смог сдержать в груди свой вопль.       Чанхи надрывно кричал, расталкивая людей вокруг. У него щипало глаза от слёз, тревожные мысли стягивали горло и душили представлениями о том, что он может не успеть спасти. В этот момент не было ничего важнее, кроме как забрать Сана. Выстрелы продолжались, свинцовые пули отбивались, проникали в тела окружающих людей, которые не успели скрыться, а Чхве ничего вокруг не видел, не слышал. У него страх сковал кости, разум. И он страшился не за себя, не за остальных прямо сейчас, а за брата. Терять нельзя. Терять будет больно, ведь Сан всегда смысл жизни. Он рядом с детства, не давал в обиду и думал об одном счастье брата. Сан никогда не жаловался, не возражал разным идеям Чанхи, играл вместе с ним и пытался скрасить тяжёлое детство мальчика. Он не обижался, если вдруг Чанхи начинал слёзно обвинять его в том, что желал не такую судьбу, не ругал в ответ, а бесконечно беспокоился и не спал ночами, сторожа сновидения младшего. И сейчас, думая о совершённых ошибках по отношению к нему, Чанхи становилось так стыдно. Вина ложилась тяжёлым грузом на его плечи, придавливала к земле. Он всё старался отталкивать людей, но все попытки, казалось, были тщетны. Если бы он только знал о последствиях, держался бы рядом с ним, чтобы никто не мог сломать прочную цепь переплетённых пальцев братьев. Или вовсе бы не согласился пойти с Саном на площадь, отговорил от такого. Если бы Великий, Всемогущий поведал ему об этом всевозможными способами, Чанхи хотя бы обнял брата этим утром, зарываясь в тёмные волосы, прижался к худощавому телу Сана, сказал бы о том, что тот его семья, которая заменила ему всё на свете.       — Чанхи, успокойся! — кричал Ёнхун, стараясь привести юношу в чувства. А он тонул в своей темноте, видел только обессиленное тело Сана в бесчеловечности нации и толкал локтем от себя ближайших мужчин, ударяя в живот. До Сана осталось совсем немного, ему никто не должен мешать.       — Чанхи! — всё ещё был слышен заглушённый голос Ёнхуна, ничем не выделяющийся под мыслями парня. — Ты так погибнешь.       Чхве ощутил, как к горлу подкатывала паника, вторя морской пене, а разум захватывала пустота. Он судорожно вцепился в рукава своей толстовки, капюшон которой совсем недавно поправлял Сан. И от воспоминаний об этом у Чанхи сотрясалось всякое спокойствие, вторя площади, разрушающейся среди созерцателей ужаса сегодняшнего дня. Имя брата вырывалось из его губ дрожащим шёпотом, а позже тонуло в громком всхлипе. И среди шума, как под толщей воды, тонули и его мольбы не трогать сломленного Сана, дать ему возможность пошевелить пальцами рук, попытаться встать. Но люди всё продолжали безжалостно наступать на его свернувшееся тело, согнутые колени, не видя того, как он пытался защитить голову руками. Чанхи слёзно смотрел на них, не понимал, чем же они в этот момент были лучше Элема. Им было всё равно на то, что от их действий погибала его семья.       — Сан! — вопль сорвался с его искусанных уст, глотку жгло от криков. — Я сейчас подойду. Подожди только. Мы… придём домой, и я буду помогать тебе поливать твои цветы. Ты ведь так их любишь. А я… — «а я так люблю тебя», сил не хватило договорить. Он из последних останков своей души дошёл до Сана, оттаскивая его в безопасное место и падая перед ним на колени. Чанхи коснулся судорожными движениями его лица со множеством образовавшихся синяков, осторожно попытался поднять всё тело. Горячие слёзы парня падали на бледную кожу брата, словно они были тем дождём, что смыл бы сейчас кровавые реки.       Подоспевший Ёнхун не давал всем окружающим растоптать их, сражался за то, чтобы Чанхи успел вернуть Сану жизнь. А тот оглаживал дрожащими руками смолистые волосы, прижимал к себе ослабшее тело так сильно, только бы дать собственное тепло, согреть в этот холодный день.       — Сан, я не знаю, что делать, — надрывно плакал он, пропитывая толстовку брата солоноватой жидкостью. Он всё не отвечал. — Ты у нас всегда понимал, как оказать помощь. Я не следовал твоим инструкциям, не хотел обучаться, а сейчас… я даже не знаю, как тебя спасти, — Чанхи не слышал себя, говорил всё, что всегда копилось, не озвучивалось. Он ощущал на себе отсутствие абсолютно всего от понимая того, насколько он бесполезен. Чанхи приложил ухо к груди брата, растворяясь в его равномерном биении и осознание того, что Сан ещё жив, вселяло надежду. Чанхи будет молить Великого, Всемогущего, лишь бы дал возможность и дальше слышать его. — Очнись, пожалуйста, я… больше не буду так себя вести. Я обещаю, что буду слушать тебя во всём… Только очнись, Сан.       — Ловлю на слове, — ему послышался тихий, совсем неразличимый среди криков на фоне шёпот Сана. Но Чанхи, находившийся так близко к нему, разобрал каждое слово, задохнулся в собственных слезах от того, что был услышан. — Со мной всё хорошо, Чанхи.       — Что мне делать? — спросил он, а Сан медленно поднял губы в улыбке, стараясь запечатлеть неземную веру во взгляде младшего. Чанхи осознал в полной мере, что лишившись, начал больше ценить присутствие старшего брата, отпечатывал все свои эмоции на лице, не скрывал беспокойства. Он перестанет огрызаться, будет принимать каждое его решение, только бы Сан ходил живым по земле.       — Просто держите меня, я буду опираться на вас, — сказал старший, но волнение в Чанхи не угасло. — Всё, правда, не так плохо. Дойдём до дома, и буду восстанавливаться.       — Л-ладно, — голос у Чанхи всё же дрогнул, но он постарался собрать в себе всю силу своего характера, не утонуть в пережитой печали и сейчас быть опорой для Сана. Потому парень встал и аккуратно поднял за собой брата, с помощью рядом стоявшего Ёнхуна ставя его на ноги. Даже если тело Сана до безумия болело, что ему желалось сорвать все мышцы и кожу, только бы каждый участок не вопил о повреждениях, он всё равно не говорил ничего обоим. Он дотерпит.       Всегда терпел.       Так решил для себя Чхве.       — Сан, всё хорошо? — спросил Ёнхун, а младший посмотрел на него из-под полуприкрытых век, кивнул, слабо улыбнувшись. Он заметил в его руках небольшой пистолет, вероятно, подобранный, а может, свой. Ким старался защитить парней, и от этого у Чхве возникло чувство безопасности. Они они смогут избежать ярости Элема, успеют спасти свои жизни, и если попадётся змей группировки, Ёнхун убережёт их от смерти.       — Сейчас главное — повернуть в тот переулок, а дальше уже сможем коротким путём добраться до нашего дома, — проговорил Чанхи, стараясь собраться, проанализировать ситуацию и найти пути решения. Может, он и не смыслил в медицине и ботанике настолько хорошо, как Сан, но преимуществом всегда было ориентирование на местности. Брат иногда шутил, что и компас не нужен, если рядом будет Чанхи. Вспоминая об этом сейчас, он позволил себе короткий смешок. Хоть и ощущал себя тревожно, находясь в кровавом потоке бедствия, стремился настроить себя на позитивные мысли, сердцем-фильтром пропустить всё плохое, выбросить.       Сан крупно вздрогнул, когда услышал автоматную очередь, увидел, как повалились тела граждан, а мимо голов пролетели свинцовые пули. Он сжал пальцы, прикусил губы до крови, только бы терпеть. Ему нельзя оплакивать, паниковать в этой ситуации и если он даст боли пробраться сквозь трещины, то навсегда затеряется в печали, как в чёрной дыре, космическом пространстве. Сан взглянул на Чанхи, который обеспокоенным взглядом смотрел на Ёнхуна, безмолвно кричал. Страшно. Змеи пробили тот хрустальный купол спокойного состояния, который младший построил вокруг себя. Проникли в глубины сознания, вырвали беспокойство, обнажили перед всеми его боязнь, что пули в следующий раз найдут своё место в их плоти. В Ёнхуне чувствовалась безмятежность, он контролировал свой ледяной разум, давал закрасться хладнокровию в голову, но вместе с тем граничил с волнением. Так как руки были заняты удерживанием Сана, огнестрельного оружия, он не мог потянуться к возлюбленному, огладить его щёки пальцами, дать прикосновениями часть своих сил. Потому смотрел на Чанхи со всей уверенностью и стойкостью.       — Чанхи, — чуть твёрже, чем обычно, произнёс он. Парень в эту же секунду поднял на него взор, встретился с тёмными глазами, и чудовища, вопящие в голове, стихли. То напряжение, что он ощущал, рассеялось, как туманности над Кемером. Его спасение тут. Его защита возле. — Я рядом с вами, слышишь? — он кивнул, прикрывая глаза, смаргивая собравшуюся влагу в уголках глаз. — Что бы ни случилось, всё будет хорошо.       — Ёнхун, — прошептал полными губами, не озвучил громко, — я боюсь, — откровенно и с каплями отчаяния. Он поражён страхом, разбит на осколки драгоценных камней, мириады атомов.       — Верь мне, Чанхи, — вместо всех других речей.       Он мог бы вновь сказать о том, что рядом, что смерть обойдёт стороной, или то, что не нужно бояться. Но это не подействовало бы. Он бы продолжил судорожно сжимать тело Сана своими пальцами, находя в этих движениях своё успокоение, и смотреть большими испуганными глазами на Ёнхуна. Только Ёнхун знал — под рёбрами у него неземная сила, что хранилась внутри, скрытая за сердечными мышцами. Ей просто нужно раскрыться под стержнем, опорой. А они всегда запечатлены в возлюбленном, он уверен в этом. Сейчас для Чанхи было важнее вынырнуть из большого потока людей, уцелеть, а после оказаться дома. В его голове эти три пункта чётко выстраивались, но сердце продолжало неспокойно биться. Страх сжимал все внутренности, казалось, что мир целиком и полностью поглотил в своей черноте, разорвал руки и ноги, сжевал. Но выбора не было,и Чанхи обязан выбраться вместе со своей семьёй из этого круговорота человеческого безумия. Он в очередной раз старался собрать осколки своей раздробленной души, сжал тело старшего брата своими пальцами, пытаясь дать понять себе, что он не один. Сан всегда рядом. Чанхи кивнул. Он в последний раз зажмурил глаза, мысленно повторяя, что бесконечно верил Ёнхуну, прежде чем открыть, лицезреть смерть и поглощать каждый раздирающий алмаз её страданий.       — Всё будет хорошо, — прошептал Сан, с надеждой в карих глазах смотря на младшего.       Военные начали штурмовать территорию.       Они спешно продвигались вперёд, подступая с трёх разных сторон и продолжая отстреливаться от белых змеев. Некоторые из служащих эвакуировали толпу людей, давая им безопасный проход к местам, в которых была укрыта жизнь от свинцовых пуль. Солдаты продвигались вперёд к Элему, давая отпор. За нацию. За Кемер. В каждый оглушительный выстрел вкладывали ту боль, что пережили за годы великого бедствия, за потерянных людей, товарищей, командиров. Они все были зарыты в сырой земле, в то время как преступники продолжали господствовать здесь, устраивать свой кошмар, которому не было конца. Отряды пробивались к центру, расчищая себе путь. Воздух был пропитан кровью, порохом, новобранцы еле смотрели на горы трупов, от вида которых душа выворачивалась наизнанку. Хотелось вырвать глаза и вместе с ними сердце, что болело ещё больше от мысли, что они не успели. Сколько же людей погибло, сколько было ранено и всё потому, что количества военных, охраняющих площадь, не хватило. Они все поддались чарам змей, мнимо поверили в то, что, если Элем спрятался за морями Кемера, война завершилась. Эмир Али ронял слёзы, оплакивая свою дочь, что прямо сейчас лежала у его ног, истекала кровью. Её мёртвые, совсем разбитые, глаза смотрели на чёрное небо. И стоило только отцу перевести на неё взор, как вопль, рвущий глотку, распарывающий связки, срывался с уст. Его дыхание спирало от ненависти к тем, кто лишил его единственного света в этой непроглядной тьме. Мужчина выстреливал из подобранного огнестрельного оружия во всех, кого видел.       — Истребить всех! — оглушительный крик лидера змей вызвал в Чхве Сане тревожное чувство, что в зрачках выцвела последняя вера. Теперь старший не мог предположить, выберутся ли они сегодня, окончится ли расстрел, потому что думать о лучшем получалось с трудом.       Они прорвались сквозь толпу, уклоняясь к краю, вышли из сердцевины происшествия, что теперь с лёгкостью можно было пройти к переулку, о котором говорил Чанхи. Только Сан, завидев раненого солдата, не смог остановиться, затормозил движение, заставив Ёнхуна и Чанхи удивлённо посмотреть на него.       — Не время, Сан, — проговорил Ким, не понимая внезапного порыва Чхве, который и сам ранен был настолько, что еле передвигал ногами. Но Сан тянулся к тому, мысленно даря себе силу тем, что сможет спасти, сохранить жизнь и подарить Кемеру ещё одного солдата. Не сгнившего.       — У него должна быть с собой индивидуальная аптечка, — промолвил Сан, пройдясь взглядом по рукам Ёнхуна и Чанхи и не обнаруживая их собственную, что они, вероятно, потеряли, пока бежали.       Он с помощью парней подошёл к военнослужащему, лежащему на ледяных камнях, опустился на колени, шипя от внезапной боли, и проанализировал ситуацию, судорожно рассматривая плачевное состояние мужчины. Чхве ловкими движениями стянул с него рюкзак, находя в нём антибиотики, перевязочный пакет, обезболивающее и жгут, но решил сперва перевернуть на живот, боясь за проходимость дыхательных путей, удушение языком или кровью. Парень старался вспомнить всё, что говорила ему мама, когда они вместе оказывали медицинскую помощь людям до того, как те окажутся в больнице. Каждый, кто хоть как-то мог помочь человеку, был крайне важен в это время, потому по ним никогда не открывали огонь, относились с благодарностью.       — Здравствуйте, — проговорил Сан, завидев, как мужчина медленно потянулся к ножу, что лежал возле, — меня зовут Сан, я хочу оказать вам помощь. У вас обильное кровотечение, поэтому я наложу вам жгут, — слова путались, голос дрожал от переживаний за время.       Сан попросил Чанхи приподнять тому ноги, когда солдат кивнул, прикрыв глаза. Никому не желалось смотреть на мрачный небосвод в последние минуты своей жизни.       — Вас нужно госпитализировать, — прошептал он, с силой затягивая жгут на руке, превозмогая собственную боль в конечностях, а после обработал небольшие ранения антисептиком, на что мужчина с силой кусал губы, только бы крик не сорвался с них и не привлёк внимание Элема. — К сожалению, мы не сможем этого сделать, так как я сам ранен, но, возможно, тут поблизости найдутся военные, которые смогут вам помочь? — у Сана тряслись руки, пока он оставлял возле жгута записку о времени наложения.       — Не нужно, — прохрипел он, отрицательно покачав головой, на что Ёнхун сжал уста в тонкую полосу, только бы не начать противостоять. Он не понимал, зачем нужно было терять время на того, кто не готов больше бороться за свою жизнь. — Просто оставьте меня.       — Нет, — от переживаний за жизнь чужого в уголках глаз Сана скопились слёзы, тут же опадая жгучими каплями на тело солдата. Он быстро стёр их тыльной стороной ладони, мысленно ударяя себя самыми колкими «терпи, тебе не время». — Мы не можем.       — Оставьте тут и скорее бегите. Змеи ползут за всеми, не оставят в живых, — и никаких проблесков светлого в потухающем голосе, чьи слова всегда будут преследовать своей печалью в грозных сновидениях. Ёнхун не смотрел на парней, склонившихся над военным, а страшась, глядел по сторонам, боясь, что кто-то действительно окажется рядом. Он сжал длинными пальцами пистолет. Металл отдавался холодом под подушечками пальцев, успокаивая Кима и словно говоря ему о том, что тот хотя бы сможет защитить.       В то же время на территории кровопролития, столкновения двух армий, змеи устраивали раздор. Они вырезали людей холодным оружием, пробивали мясо пулями и испивали яд, растёкшийся лужами по земле, довольствуясь своим безумием — нескончаемым, вечным в Элеме. Ветер трепал смолистые волосы, открывая ровный лоб, по бронзовому лицу стекали брызнувшие капли крови, когда Сонхва приставил остриё меча к горлу военного. Он вспорол одним ловким движением холодного оружия, поджал губы и стёр пальцами алые кристаллы человеческой жизни, что сейчас валялась трупом под ногами. Полы чёрного плаща Сонхва развевались, вторя стеблям очернённых цветков, мужчину околдовывал блеск самой смерти, обрётшей его форму, и привкус крови, оседающий на языке, манил к себе. Пак заметил торжество в дьявольских глазах лидера, обретающих оттенок раскалённого камня при свете тёмного неба. Крики становились громче, багровых морей больше. Чхве Сан-старший перезаряжал автомат и вновь направлял его на противников, пронизывая тела пулями, изувечивая и растаптывая под своим голодом живых сердец, человеческого мяса. Он схватил еле живого солдата за шею, дёрнув к себе, и внимательно смотрел на языки ненавистного пламени на дне зрачков новобранца. Чхве Сан толкнул язык за щёку, наслаждаясь тем, какие стрелы ярости пронизывали его. Но что они для самого дьявола?       — Мне не нравится, — промолвил он, хмуря брови.       Через несколько секунд с его уст сорвался смех, подобный тем звучаниям, что были в глубинах грешной, беспросветной бездны, что у них называли джаханнамом. Он надавил большим пальцем на уголок чужого глаза. Юноша стиснул челюсть, сжал губы, задышав чаще, стараясь сдержать рвущийся наружу крик и не дать остальным услышать его, обеспокоенно прибежать на помощь, а после лишиться жизни. Он должен стерпеть перед смертью, должен стерпеть перед своим отрядом. Сонхва подошёл ближе, помогая лидеру зафиксировать голову военного в одном положении. Адский пёс, коим его называли в группировке, наблюдал из-под век, как на лице старшего играла одержимость.       — Во имя дивного мира, во имя Элема, — произнёс Сан с оскалом, зарывая руку внутрь глазницы и сдвигая глазное яблоко.       Новобранец истошно закричал от неподвластной боли, разрушающей физическое покрытие, разъедающей кислотой его душу. Он раздирал ногтями собственные ладони до крови в боязни вопля, слёзы бежали дорожками, смешиваясь с красной кровью и он дрожал всем телом. Сан вытолкнул глазное яблоко наружу, одним резким и грубым движением выдирая глаз, разрывая соединённые с ним мышцы, нервы и ощущая при этом пальцами склизкую и мокрую жидкость. Мужчина смотрел на прекрасный окровавленный орган в его ладонях.       — Нужно было проделать то же самое с дочкой эмира. Господин Али никогда бы такого не забыл, — смех сорвался с уст лидера, когда он сдавил в кулаке глаз, а после раскрыл руку и представил собственному взору месиво. Сонхва бесцветно смотрел на то, как тот продолжал наслаждаться видом алого торжества, в котором рубиновые ткани украшали бордовыми реками бледную кожу, оставались брызгами на одеждах.       — Ему хватило пули в лоб, — сказал Сонхва, отпуская тело солдата и пиная его ногой, чтобы не мешалось.       — Это было не так зрелищно, — опьянённый запахом крови, по которой так успел заскучать, с ядовитой улыбкой протянул господин Чхве. Элем держался в тишине все девять месяцев, обвёл вокруг пальца правительство, заставив подорвать их же оружейные склады, которые ошибочно выдавали за собственность группировки. Они притаились хладнокровными в кустах, внезапно напали, вонзая свои острые клыки. И всё ради этого момента.       — Оставим эмира в живых? — спросил Сонхва.       Его адский пёс, его великое наследие, его чудовище, прирученное к смерти, убийству. Последующий дьявол Элема, повелитель мёртвых морей Кемера, величественных мавзолеев и кораблей с красными, развевающимися парусами. Последующий властитель страны, омываемой волнами и сверкающей водной гладью. В девятнадцать лет он вырезал больше тысячи, подорвал два небоскрёба. Он — второй страх в стране, цербер этого порочного мира, в котором жестокости нет конца и края. Сонхва люди боялись не меньше, чем лидера, никогда не зная, что Пак мог с ними сделать. Потому что он лишён чувств, лишён понимания граней добра и зла, человечности и алчности. Чхве Сан гордился, однако никогда не говорил этого, не намеревался раскрыть слабости перед ним. Сонхва был выращен не в тех условиях, чтобы получать ласку и Сан её не предоставит. Мужчина глянул на личный меч Сонхва, на котором блестела гравировка «по твою душу», что мальчик когда-то выбрал сам. Он вспомнил как он, смотря на лидера с изумлением, неким восхищением, просил о таком же красивом холодном оружии. А когда получил желаемое, напомнил своей улыбкой Сану о его погибшем сыне. Если бы тот остался жив, если бы продолжил освещать своим мерцанием океана жизнь Чхве, то вместе с отцом бы сейчас сражался, закрывая своей спиной от опасностей и позволяя самому быть защищённым родителем.       — Он нам ещё пригодится, — ответил лидер и направил автомат на приближающегося солдата, тут же повалив его на землю одним выстрелом.       — Хорошо.       Сан прошёл дальше, заприметив нечто интересное для своего голода, чем сможет утолить желание разорвать человечину, насытить смерть, сидевшую в его теле и правившую его руками, его глазами. Только Сонхва не последовал за ним, не вызвал собственными действиями вопросы со стороны лидера группировки. Потому что Чхве Сан не запрещал змеям наслаждаться сотворённым раздором, топить площадь в крови, изводить врагов в адской агонии. Пак вглядывался вдаль, застыл прицелом тёмных глаз на небольшом скоплении людей, которое пряталось за разрушенными колонами, склонилось над лежачим солдатом и попало в поле зрения адского пса. Сонхва пошёл по их душу, сжимая в своих длинных пальцах рукоять меча, рассекая воздух клинком. Он никогда не оставлял в живых.       Сегодня не должно было стать исключением.       Однако мужчина, приблизившись, замер. Трое парней находились возле раненого военного, закрывшего веки. Один был повёрнут спиной к Сонхва, придерживал ноги, другой держал пистолет и смотрел в сторону, не понимая, что тот, от кого он желал защитить, стоял позади, а третий заставил потеряться. Пак забыл, как дышать, потерялся во времени, ведь черты его лица были идентичны лидеру. Тот же разрез глаз, те же острые скулы, нос, брови. Он видел их с самого детства в лице безжалостного змея Элема, он видел их всего несколько минут назад и уж точно знал, что тот не мог так быстро переместиться совсем на другую территорию, спасать солдата. Лидер преступной группировки будто создал свою абсолютную копию, и как только факты сложились в чарующий узор, Пак Сонхва понял. Перед ним потерянный ребёнок лидера, о котором в прошлом старшие солдаты Элема периодически говорили, но в свои юные годы Сонхва никогда не задумывался почему в особняке не слышно детского звонкого смеха.       А сейчас возле него кровь змея, истинный наследник.       Сонхва нашёл уязвимое старшего, осколок прошлого, о котором лидер ему никогда не говорил.       — Отставить, — произнёс мужчина, словно коснулся загробным шёпотом троих, заставив вздрогнуть.       У Чанхи дрожь захватила тело, мысль о том, что заметили, заставляла сжать губы и испуганно смотреть на свою семью. Позади них палач. Сан вторил ему, только со страхом в расширившихся зрачках, глазами, блестящими от собравшихся слёз, смотрел на адского пса. Он знал, он был наслышан. Сонхва появлялся на каждом экране телевизора, гремел на весь Кемер, его деяния вгоняли в ужас, и меньше всего Сан желал встречаться с ним, молил Великого, Всемогущего о том, чтобы не быть убитым этим чудовищем. Ёнхун, как и всегда, сохранял хладнокровие, направил пистолет на Пака, не пугаясь внезапному появлению змея. К этому нужно было готовиться, потому что люди Элема бесшумно расползались по территории всей страны, а затем убивали, губили в собственном яде. Террористическая группировка себе не изменял в непредсказуемости. Сегодня все стали свидетелями.       — Элему мало убить больше пятидесяти за сегодня? — вдруг заговорил Ёнхун, нервно сжимая ствол до побеления костяшек пальцев.       — Истребить всех — приказ, — у Сонхва скулы были очерчены призрачным светом большой звезды, подбородок опущен, губы поджаты, в зрачках скалились дьяволы. Они отыскали своё в лице наследника, теперь желали отобрать, а приказ господина Чхве не будет действовать. Сонхва не позволил бы себе упустить возможность лишить лидера сердца, показав того, кто убьёт в нём всё изнутри. Его клинок, слабость Элема, теперь в Чхве Сане. В том, кто задыхался от страха, что сжимался цепями у шеи. Он не видел, не слышал и превращал вселенную в пепел. Он ногтями впивался в собственные ладони, только бы душа не ревела, слёзы не брызнули алмазами, разрезали сухую кожу. Он смотрел лишь в пропасть глаз Сонхва, понимая, что перед ними враг.       Змеи ползли за всеми, в живых не оставят.       Сонхва не оставит.       Одному Великому, Всемогущему известно, что адский пёс сделает с ними.       Теперь ни просвета, ни капли надежды на выход. Небо сгорело в стеклянном взоре, вспыхнуло именем адского пса, облитым кровью. Сама его чернота пала к ногам того, покрывая тёмными тучами.       — Убей меня, дай сбежать им, — проговорил Ёнхун, не теряясь ни на минуту от слов мужчины и пройдясь взглядом по Чанхи, который был в уязвимом месте. Спиной к Сонхва. Адский пёс с лёгкостью мог перерезать холодным оружием горло, отрубить голову, что покатилась бы к ледяной земле, создала ещё одно красное море.       — Твой героизм ни к чему, и ты прекрасно знаешь об этом, — Сонхва потянул уголок губ вверх, пальцем постукивал по рукояти, ожидая, когда воткнёт своё оружие в мясо. Глаза не сверкали искрами, не выражали ничего, вторя ледникам. Он — полная противоположность лидеру.       — Они ещё совсем дети, чтобы нападать на них, — Ким нахмурил брови, сжигал того взглядом, не отступал от своих слов. — Будь человеком, — выплюнул слова с ядом, посмотрел после с нескрываемым презрением, вспоминая о том ужасе, что творили змеи на протяжении десятков лет, обгладывая каждую кость этой страны, сжирая каждого. — Хотя сомневаюсь, существуют ли вообще люди в Элеме.       Сонхва вновь остановил взгляд на Сане, сжавшемся от испуга. Он зажмурил покрасневшие глаза, пытался втянуть воздух своими полными губами, не слышать выстрелов раздающихся абсолютно везде, не чувствовать присутствие адского пса. Свинцовые пули, взрывы и крики, как очередной зов белых змеев на Кемер. Из-за боли в конечностях он не сможет сбежать вместе с Чанхи и Ёнхуном от него, затормозит шаг и подставит их прямо к смерти, что облизнётся дьяволом, тут же заберёт жизнь. Сан не знал, что можно было предпринять, как можно было избежать этого тяжёлого момента и нести своё существование хотя бы ещё несколько дней. От мыслей, терзающих его сердце, подобно шипам роз, желалось кричать, драть горло и омывать рыданиями собственные руки, что бессильны перед этим миром. Сонхва подошёл ближе, чувствуя серебристые потоки эмоций в юноше и видел, как слёзы бежали по его щекам вниз, очерчивали шею, усыпанную веснушками, падали в ключицы. Сан содрогнулся всем телом, ощущая чужой запах ириса, сандала настолько близко с собой, его веки всё были прикрыты, сердце сжато, как бутоны в безжалостных руках. Внезапно для всех Сонхва внедрил меч в спину почти дышащего солдата, получая судорожный вздох с уст военного, захлебнувшегося собственной кровью. Он покрутил холодное оружие в его плоти, провёл ниже, вдавливая в органы, заставляя испытывать зверские издевательства, и грубо вытащил лезвие из человеческого мяса, видя, как брызнувшие рубиновые капли стекали горячей рекой по чарующему, слишком красивому, лицу Сана, охваченному ужасом. Чанхи и Ёнхун вторили его состоянию, с криком, что застрял в горле, смотря на разрубленного. Души рухнули.       — Сегодня его смерть заместо вашей, — произнёс Пак и ушёл в обратную сторону. Он молился Великому, Всемогущему слепоте господина Чхве, не видевшему того, как он впервые ослушался его приказа. Впервые разорвал цепи Элема, сплетающиеся у морды адского пса, оставил в живых.       Чудовище отпустило.

* * *

      — Хорошо постарался, — в тишине кабинета послышался негромкий голос господина Чхве и его пальцы зацепили стакан с янтарным алкоголем, тут же поднося к губам. Ему не хватило крови, криков разбитых людей, которым пришлось склонить свои головы, только бы дьявол позволил дальше жить, потому глаза всё ещё были помутнены тёмным желанием убивать.       Сонхва склонил голову, благодаря мужчину.       — Перестройка системы органов правления была бесполезна. Смены министров ни к чему хорошему не привели. Только пустили пыль в глаза Элема, народа, — хмыкнул Чхве.       Власти прогрызали всем глотки, заставляли верить нацию в каждое их действие для блага, однако спасали собственные положения в устойчивой социальной системе, набивали золотыми слитками роскошные дома и бесчеловечными решениями добивались прибыли для высокопоставленных личностей. Они возомнили себя богами на вершине волн Кемера, не слышали мольбы простых смертных и первое время наступления Элема не ставили в приоритет защиту граждан. Во главе с Чхве Саном и его покойной женой образовавшаяся преступная организация собрала вокруг себя людей, что не побоялись встать против правительства. Они сотворили своё первое кровавое море в павшей столице ради искоренения зла, которое переваливало в стране, самовольно ограничившейся электрическими границами от союза с государствами. Однако никто имел понятия, чем однажды всё обернётся и насколько изменит идеологию группировки предательство со стороны Мюриде, её исчезновение с единственным сыном. Змеи, что творили добро для людей, теперь истребляли их и с обезумевшим лидером не оглядывались назад.       Ресницы отбрасывали на скулы тени. В свете тусклых ламп глаза всё ещё сверкали безумной рябью убийства в задохнувшемся Кемере. Окна были распахнуты, давая насладиться тёмным небом с синими вспышками гроз. Ветер колыхал листы бумаги на дубовом столе, обдавал своей прохладой лицо, и несколько капель дождя ощутимо чувствовались на коже. Сонхва вглядывался в черты его лица, всё ещё сравнивая с тем юношей, которого оставил сегодня, короновал наследником Элема. И не мог поверить. Он помнил, как старшие ведали о прошлом господина Чхве с влиятельной семьи в столице. Сан отличался от многих добротой, отзывчивой душой на проблемы низшего слоя населения и потому пошёл против своей же системы с поднятым оружием. У него была жизнь посреди заледеневшей пустыни в сердце возлюбленной, жены и следовательнице любого зова Элема. Она и подарила ему сына, что сопроводил с отцом свои первые вздохи и получил поцелуи в его маленькие ладошки, сжатые, как и его сердце до тысячи звёзд. Принц кровавого Элема, затерялся в трущобах, пропитанных болью человечества и был последним напоминанием о прошлом Чхве Сана.       У змея был свой мир, запечатлённый в дитя, носившем его же имя.       Сонхва нашёл его.       — Посмотрим на действия эмира, — сказал лидер, отпивая и пристально посмотрев на Пака. — Увидел что-то на моём лице?       — Нет, — проговорил тот, всё ещё не сводя взора с господина Чхве.       — Мы не предпримем никаких попыток идти против, пока эмир Али будет принимать решение о поставленном условии официального внедрения людей Элема в свою правительственную систему.       — Хорошо, — произнёс Сонхва. — Мы нашли тех, кто сообщил военным о нападении на площадь, — он известил о предателях, видя, как зрачки затопились сгустком злости. — Я разберусь с ними.       — Отрежь их поганые языки, — распорядился тот, сильнее сжимая стакан в своих руках. — Никто в Элеме не смеет предавать меня, — и посмотрел на адского пса.       — Хорошо.       Сонхва поклонился мужчине и вышел из кабинета.       Он ослабил пояс чёрного плаща и помассировал одной рукой шею, разминая её перед тем, как займётся терзанием жертвы, загнанной в клетку. Из неё не выбраться, и предатели оставались жалкими самоубийцами, что собственноручно прокладывали прямую дорогу к смерти, ожидая, что правительство их спасёт. Только и тем безразличны те, кто отвернулся от собственной стороны и отправился к другой. Какова вероятность того, что они не распространят их информацию по своим сетям? Сонхва на это хмыкнул, оглаживая подушечками пальцев рукоять меча. Он прошёл дальше по коридорам особняка, что с давнего времени был главным зданием Элема и местом, в котором мужчина провёл всю свою жизнь до совершеннолетия. Здесь держали детей, раненых, женщин для мнимой безопасности, разрабатывали структуры и схемы дальнейших нападений и устраивали собрания всего войска. Это обитель злодейства лидера, тот Ад, что он сам сотворил в порочном, ультрамариновом Кемере. Сонхва спустился по лестнице к нижним этажам, свернул к неприметной дверце и, отворив её, оказался в подвале. Место, из которого ни за что не уйти живым. Стены были заляпаны каплями свежей крови, на бетонном полу валялись кишки, остатки мозга, расчленённые руки и ноги, зверски вырванные из плоти. К одинокой лампе с тусклым светом липли мошки, ударяясь о стенки разгоряченного стекла, мухи кружили над сгнившими трупами, плодя личинки.       — Господа, когда вы проведёте зачистку этого места? — задал вопрос Сонхва, регулируя чистоту в помещении. Солдаты кивнули в знак приветствия уважаемому человеку в группировке, прекратили разбираться с предателями, склонившими головы и падавшими в ноги лидера, оказавшимися трусами, что сразу же сдали данные правительственной стороне. Пак закинул меч на своё плечо, пройдясь дьявольским взглядом по своим людям, облачённым в такие же плащи, и одному-единственному выжившему пленному.       — Сразу после его смерти, — ответил ему Ким Сону, поднимая уголки губ в широкой улыбке и указывая на пленного. Младшему нравилось рубить людей, наслаждаться не меньше каждого змея в кровавой группировке. Однако с приходом Сонхва он в те же секунды убрал холодное оружие, теперь уже передавая власть в подвале Паку. — Этот отморозок был главным среди них. Он тут всё спланировал и до последнего пытался связаться с эмиром. Мы оставили его на вас.       — Показали, как расправляются с предателями? — Сонхва обратил внимание на мужчину. На дне тёмных глаз скреблись дьяволы, зарываясь в глазницы своими когтями, упирались багровыми рогами в шею предателя, который прямо сейчас стоял на коленях.       — Не так, как вы.       От услышанных слов предатель, опущенный на ледяной пол, побледнел ещё больше. Он дрожал всем телом, что не выдерживало боли, ощущал холодные капли пота на лбу, не мог их стереть сломанными пальцами и всячески старался не втягивать носом запах крови, что с наслаждением вдыхал в себя Сонхва.       — Безнаказанным не останется никто, — произнёс Пак, подходя к нему ближе, медленно подползая, как истинный зверь. — Закон Элема.       — Ты страшнее лидера, — прошипел тот, зарывая страх и не смея обнажать его перед дьяволом, что тут же превратит в свою силу, надавит сильнее, раскрошит кости до мельчайших частиц. Он знал, насколько жестоким мог быть Сонхва, воспитанный змеями. Он предводитель многих солдат, перед которым хладнокровные были готовы преклониться. И тогда Аду, господствующему на земле, не будет конца. — И тебя ждёт расправа большая, чем его.       — От кого? — уста дьявола растянулись в улыбке. Он коснулся остриём холодного оружия грудной клетки пленного и провёл вверх к лицу, оставляя за собой неглубокие порезы и выступившие капли багровой крови.       У Пак Сонхва были странные глаза.       — Великий, Всемогущий накажет тебя хуже, чем всё вместе взятое человечество, — пленный задыхался от ощущения холодного металла меча у своего подбородка, но продолжал говорить, прерываясь на попытки втянуть воздух разбитыми губами. Зрачки расширились, пульс участился, сердце застучало настолько громко, что его оглушительный звук бил по голове, прорывался шипами в мозг. Рядом стоящие мужчины помогли раскрыть рот шире, разжимая его, грубо оттягивая стенки пальцами.       — Хочешь пугать меня Богом? — рассмеялся Пак, надавливая сильнее на десну. Тот всячески пытался вырваться из плена крепких рук. Из его глаз брызнули слёзы, которые он не смог сдержать перед острой болью, сверлящей каждую нервную клетку, оголяющую её до предела. Направляя меч глубже, Сонхва удовлетворял себя видом мужчины, забившегося в конвульсиях, кричащего имя адского пса. Кровь потекла из его рта, пачкала нагое тело, которое украшали вырезанные ножами змеи, синяки от ударов. Он потянул свои дрожащие руки, не запечатанные в кандалы, ко рту, чтобы судорожно стереть с себя красную жидкость, но не мог воплотить эти действия в реальность. В голове раз за разом он отображал, как смоет с себя алую жидкость, выдернет лезвие из верхней челюсти, избавит от боли, затупившей разум, но не мог ничего сделать. Ужас застыл в карих глазах. Он попятился назад, боясь приближения Сонхва, который становился всё ближе. Адский пёс нагонял дикий страх в забившееся сердце, боявшегося хищника, что раскроет пасть, вцепится в мясо и выдернет его куски. Цербер только так и умел. — До сих пор так считаешь?       Пугал до невозможного.       Слёзы смешивались с кровью, слюнями, вытекающими из открытого рта, соплями, забившими нос от рыданий. Мужчина кричал от разрывающей боли, что всё ещё находилась в нём, мотал головой в разные стороны, пытаясь как-то освободиться от того, что сидело в нём глубоко внутри. Взгляд становился мутнее, он готов был потерять сознание от того, что больше не мог сдерживаться, терпеть страдания, возложенные за попытку уберечь людей от голода Элема. Предатель больше не стыдился своих эмоций, больше не мог выносить, ревел во всё горло, облачая истинный облик своей слабости. Скрёб ногтями окровавленный пол, раздирая пальцы до мяса, закатывал глаза и хрипел, словно в него вселились бесы, пустили по венам раскалённый металл. От страха перед Сонхва, который явно не готов был заканчивать с пытками, насаживая лезвие сильнее, он не смог сдержаться и вырвал желчью, заблевав всё вокруг.       — Какой же ты мерзкий, — проговорил Сону, на которого попала большая часть его опустошённого желудка. Хоть Ким со своим товарищем удерживал обессиленного пленного, но со всей злостью пнул его ногой в брюшную полость за свой заляпанный костюм, не удержал на месте. — Отвратительная сука.       Сонхва на это действие ухмыльнулся и, вынув холодное оружие, разрезал его язык, исполняя приказ. Кусок плоти упал на холодный пол, а пленный от его вида закричал сильнее, только сейчас понимая, что совершили.       — Ты отнял жизни наших воинов, сообщив о нападении на площадь властям, и понёс за это наказание лидера, — взгляд больше не выражал пламени, в нём застыла смерть, что смотрела пустыми глазницами прямо в душу, улыбка сошла с лица. — Но ты предал нас и сейчас понесёшь моё.       Предатель не слышал его, находился на грани жизни и гибели, которой теперь так ждал. Забрала бы поскорее, не дала пережить те эмоции, что выливались за края, затапливая слезами подвал. В его глазах тонули люди, он молился, чтобы так случилось и молил Великого, Всемогущего не оставлять адского пса освобождённым от кармы. Сонхва прорылся испачканным мечом сквозь ткани к грудной клетке, вводя сталь глубже, на что мужчина едва сорвал голос, заполняя сырое помещение своим воплем. Солдаты группировки безумно смотрели на то, как Пак сделал разрез кожи, вскрывая.       Кровь и смерть — рождение адского пса. Он упал в пропасть чёрных дьяволов, тянущих к нему свои руки, хватающих, проникающих в полость тела, в котором пусто — нет сердца. Пак Сонхва воскрес на трупах своей семьи, подорванных зданиях и разделанных душах. Господин Чхве взрастил своё чудовище. Пленный от болевого шока повалился на ледяной пол, в то время как мужчина отбросил в сторону своё оружие, уже пальцами зарываясь сквозь рёбра к бьющемуся сердцу. Разрывая соединённые с органом сосуды, он грубо выдернул его, сжимая в своей алой руке. Адский пёс отбирал чужие заместо того, которого больше нет между его рёбер. Он поступал так с врагами, и каждый в группировке прекрасно об этом был наслышан. Сонхва не оставлял ни единого шанса выжить, и в этом был хуже главы.       — Ты переходишь дорогу Элему. Ты должен понимать, за что несёшь свою смерть, — он повернулся к остальным, вонзая в них свой ледяной взор антрацитовых глаз, из которых выползали белые змеи, срывали клыками плоть каждого. — И вы тоже. Должны знать, что будет, если перейти на сторону правительства.

* * *

      — Ты молодец, — Ёнхун поглаживал ладонью спину Чанхи, успокаивая его плавными движениями. Тело младшего содрогалось от плача, который он не мог скрыть. Теперь не нужно было держать всё в себе, казаться сильным, сейчас можно было выпустить из себя каждый осколок чувств, что парень прожёвывал молча, не жалуясь на боль, раздиравшую его внутренности. Несколько влажных пятен осталось на футболке старшего, и Чхве всячески старался их оттереть, роняя слёзы. — Ты хорошо справился.       — Я не знал, как помочь Сану, — прошептал он, нервно кусая свои покрасневшие губы, и вновь уткнулся в шею Кима, вдыхая приятный запах его кожи. Сидеть на коленях возлюбленного всегда было комфортно, а сейчас он льнул к нему за большей лаской, своим утешением. — И даже когда ты столкнулся с наследником Элема, я ничем не смог тебе помочь. Я ни на что не пригодный, — его худощавое тело окоченело от холода, потому Ёнхун накрыл того своей курткой, согревая ещё не ушедшим с неё теплом.       Сан попросил оставить его одного, дать передохнуть после тяжёлого дня. Потому двое находились в небольшом заброшенном здании с ветхими стенами, бродившими крысами в поисках пищи, задувающим ветром сквозь щели. В полной темноте нельзя было включать свет, потому что солдаты правительства и Элема могли следить за территорией и лишить жизни любого. Они рубили всех.       — Ты должен признать, что даже если бы ты вмешался, мог бы подвергнуть себя большей опасности, а после и нас, ведь мы бы вступились за тебя, не смогли бы бросить или дать пожертвовать собой, — прошептал Ёнхун, перебирая его тёмные пряди волос, ощущающиеся шёлком под пальцами, и вдыхая их запах, по которому так успел соскучиться.       — Но… — Чанхи поднял голову, сталкиваясь взглядом с Ёнхуном, а тот потянулся рукой, аккуратно и со всей нежностью стирая солоноватую жидкость с его мягких щёк.       — Я бы не выдержал, если бы с тобой что-то случилось, — тихо, совсем тихо сказал он, и Чанхи понимал, с какой тяжестью он произносил сейчас эти слова, боясь за Чхве не меньше, чем он за старшего. В тот момент страх стиснул горло, он безмолвно глотал рыдания, боясь, своими действиями вызовет гнев адского пса, и с мольбой, невероятным отчаянием смотрел на Ёнхуна.       — Так и я не могу выдержать, — он чувствовал себя защищённым в этих руках, что продолжали оглаживать его тело со всем трепетом, одаривать своим теплом, настоящим солнцем, которого так не хватало в очернённом небе. И знал, что парень никогда не встанет против него, не будет находиться в другой стороне его мира, наоборот, всегда рядом и всегда близко. Но глаза были разбиты отчаянием. Они говорили больше. Молили. Чанхи сжал в ладонях его хлопковую рубашку, не отпуская от себя, цепляясь за него, как за свой проблеск в мире, погрязшем в темноте. — Тебя могли убить, а Сану чуть не раздавили все конечности. И хорошо, что сейчас с ним не всё так ужасно, но если подумать о том, что могло произойти... мне становится так плохо и я не могу прекратить винить себя.       — Ничего хорошего не случится, если ты будешь об этом думать, — мягко проговорил он, стараясь помочь избавиться от тех оков, что всё ещё болезненно сжимали Чанхи, не покидая его голову, врываясь воспоминаниями о произошедшем несколько часов назад. — Ничего уже не вернуть и ничего уже не исправить. Мы должны быть счастливы, что избежали всего плохо.       И никаких мыслей возражения больше не возникало. Ёнхун правильно говорил — сейчас они должны довольствоваться тем, что обошлись без повреждений, без смерти. Потому Чанхи кивнул, принимая в себя всё то, что старался до него донести старший. А тот в ответ коснулся губами его виска, оставляя свой поцелуй.       — Я люблю тебя, Чанхи, — промолвил он, стирая поцелуями слёзы на щеках, покрасневших веках и водя пальцами по его пояснице, успокаивая этим ещё больше. Он создавал колыбель для его сердца, что стихнет, подобно океану после шторма.       — Больше, чем небо? — Чхве втянул воздух полными губами, зарылся пальцами в густых волосах Ёнхуна, гладя ими кожу головы своего любимого, и тянулся к поцелуям, как к своему спасению.       — Больше, чем светлое небо, о котором я так мечтаю.       Оно у Ёнхуна запечатлено в Чанхи. Радужки были красивее сиреневых закатов, золотых восходов прошлого, зрачки сияли ярче звёзд на мрачном небосводе, а его слёзы омывали ладони старшего вместо дождя. И в нём есть солнце. Оно пряталось в грудной клетке, оно сокрыто в сердце, что продолжало светить рядом с ним.       — И я люблю тебя, — шептал Чанхи, опаляя горячим дыханием губы и сползая руками к крепким плечам, цепляясь за них, — больше, чем весь мир. Ты у меня заместо него, — и вновь поцеловал, вновь придал этим жизнь. — Я бы так хотел, чтобы всё это закончилось. Мы смогли бы жить вместе в твоей квартире, и Сан тоже был бы рядом. Ты её и обустроил так, какой она могла бы быть в далёком прошлом. И каждый день мы бы встречали вместе с улыбками. А потом... мы бы не бежали по улицам с аптечкой в поисках людей, которым нужно было оказать помощь. Ведь все были бы здоровы. Я не могу перестать мечтать об этом. Я не могу перестать грезить о дивном мире, до которого нам так далеко, Ёнхун.       — Не далеко, Чанхи, — помотал головой Ёнхун, давая этим крохотную надежду. — Наша страна будет спасена. И мы сможем достичь того мирного будущего, о котором так мечтаем. И… — протянул он, вдруг прикрывая глаза, лишив себя вида своего прекрасного возлюбленного, что начал обеспокоенно смотреть на него, и чувствовал, как следующее с тревожностью вылетало из его уст: — Я больше не буду жить в той квартире.       — Почему? — его глаза забегали по лицу мужчины, ища в нём ответ. Только он молчал, всё больше настораживал. — Случилось что-то плохое?       — Я решил, что мне будет лучше найти новое бомбоубежище. То, что будет ближе к остальным людям. После всего пережитого за сегодня нужно будет оказать им больше помощи, написать об этом статью и стараться защитить. Ты знаешь, там было очень много детей и пожилых людей, которым тяжко справляться со всем этим.       — Да, но… — Чанхи понимал, всё понимал, но не желал отпускать дальше от себя. В самое пекло Ада, людских агоний. Там опасно. Там страшно. Это место было бы хуже, чем то, в котором сейчас жил Ёнхун. Там сердце рвалось от сострадания из груди, там ноги бежали скорее от тех, кто найдёт в человеческом мясе свою пищу. Своё единственное для выживания в голодной среде. Потому он отрицательно замотал головой, сильнее прижимаясь к Киму, обвивая его шею руками, и сам не заметил, как глаза начали блестеть от очередных слёз. — Почему ты? Почему никто другой не может?       — Мир не спасётся, если человек будет перекидывать эту важность на другого, Чанхи, — и вновь стёр образовавшуюся жидкость, скользящую рекой по щеке. — Ты должен это понимать.       — Я понимаю, — он закусил нижнюю губу, заглушая в себе вырывающиеся рыдания от услышанной новости. Чанхи не желал отпускать в понимании, что возлюбленный сможет погибнуть в этом новом месте, где собрались людские пороки. Но и должен был принимать решения Ёнхуна, всячески поддерживать его, ведь любил настолько, что ни за что не хотел жертвовать. — Я просто… я очень боюсь за тебя, Ёнхун.       — Всё будет хорошо, Чанхи. Не забивай свою голову плохими мыслями и думай только о хорошем, — ободряюще проговорил он, целуя своё небо в лоб. Пусть остаётся ребёнком с розовыми призмами, сквозь которые бы продолжал смотреть на мир, а старший будет оберегать его до своей смерти. Будет его стражником, не дающим острым стрелам тяжёлой реальности проткнуть плоть, добраться до светлой души. Пусть Чанхи думает о мирной стране под звёздами. — Пойдём домой, уже холодно.       Бомбоубежище стали называть домом.

* * *

      Последние девять дней Сана прошли пытками. Так ощущал их парень, ведь не мог свободно передвигаться без чьей-либо помощи, взваливал поиски пропитания и всю работу на Ёнхуна и Чанхи, за что винил себя. Он падал, стоило самому ступить на холодный пол, попробовать сделать несколько шагов. Без обезболивающих было трудно, поэтому приходилось терпеть, кусать губы до крови, выплёскивая на них свои крики. Он не мог говорить о своей боли, считая, что этим будет только обременять свою семью, потому топил подушку в своих слезах, выливая в них всё то, что скопилось в душе. Всё то, чем не мог поделиться с Чанхи, потому что был уверен — у него без Сана стало больше забот, меньше времени на себя и меньше сил. Парень видел, как брат устало вваливался в их дом, опускался на колени перед старой кроватью, на которой Сану приходилось существовать эти дни в лежачем положении, и обеспокоенно гладил лицо того, кого мог навсегда потерять.       — Тебе легче? — спрашивал он, отчаяние продолжало поглощать Чанхи. Сан это чувствовал, ведь знал своего брата, как себя, ведь наблюдал за ним с самого малого возраста, зажимал рот младшего, когда они прятались от людей Элема, убивающих солдат, и защищал. Вечность будет защищать. Потому хотел, чтобы он не чувствовал себя ещё хуже, улыбался ему, всегда отвечая:       — Мне легче.       Сан все эти дни проходил через собственные мучения. Ему не легче. Он восстанавливал силы, забывался, сбегал подальше от пульсирующих костей рук и ног, проваливаясь в сон. Там, где хорошо. Там, где проходили все боли, залечивались раны. И они ушли. Спустя неделю Сану было уже не так тяжело, он мог пройти на кухню, опираясь руками о стены. А сегодня решился перебороть себя, устав от того, что в тяжёлое время ничем не занимался. Сегодня Сан вышел к миру, что обитал за стенами квартиры. Он знал, что придётся сложно, если по пути встретится опасность в виде оголодавшего человека или солдат любой из сторон, но лежать без дела больше не выносил. Таким человеком был Сан.       Каждый шаг — свинцовые пули. Сан, хромая, шёл до магазина с одной только целью: на последние деньги купить больше продуктов, приготовить ужин и обрадовать Чанхи и Ёнхуна маленькой роскошью, которой они так редко наслаждались. Что-то больше одной консервы, разделённой на троих, всегда было богатством. И многие в стране не могли познать его, потому Чхве иногда недоедал, оставлял немного и отдавал оголодавшим детям. Чхве понимал, как сложно было выживать в юном возрасте, особенно тем, кто остался без родителей. О своём собственном детстве Сан всегда думал с улыбкой. Ему было тяжело, как и всем, он старался свыкаться со звуками летящих снарядов от которых шатались окна и стены, закрывались двери, выживать среди убегающих людей, вопящих в панике о спасении. Расцветать в войне, где каждая минута — боль. Зудящая, распарывающая, страшная и мучительная. И среди всех этих страданий человечества был маленький светлый проблеск — мама. Её сила не давала сломиться, она укрывала своей спиной, защищала до последнего вздоха и каждую радость старалась разделять со своими детьми. Она для Сана навсегда останется чудом, его самым прекрасным небом, которого они все лишились. Он с воспоминаниями о ней будет бороться с всепоглощающей жестокостью, будет помогать людям, как делала она, бегая со своей аптечкой из одного дома в другой, по руинам и разрушенным поселениям, но спасая крохотные жизни. И парень несоизмеримо был ей благодарен за то, сколько любви она подарила своим детям, сколько любви дарила окружающим и сражалась за них до последнего.       С мыслями о ней он пробрался по трущобам в магазин. Помещение выглядело со стороны заброшенным, словно в нём давно не было людей, а крысы всё продолжали бегать по углам, уже не прятались и поедали гнилые трупы человечины, валяющиеся на ядовитых улицах. Сан прикрыл нос рукавом своей толстовки и, пытаясь избежать столкновения с мышастыми тварями, пробрался внутрь.       — Здравствуйте, — поклонился Сан, замечая у входа хозяйку, стоявшую за кассой. Её синяя форма была заляпана красными каплями крови, и Чхве всячески надеялся, что не людскими.       Она кивнула ему, слегка улыбаясь. Женщина выглядела худощавой, у неё выпирали кости рук, глаза были большими, и сероватый цвет кожи ассоциировался у Сана с дымом, пылью и Элемом. Об Элеме он меньше всего хотел вспоминать, потому, поджав губы, последовал вперёд, выбирая на почти пустых полках то, что мог бы приобрести. О свежих фруктах и овощах можно было не мечтать. Чёрное небо поглотило былые красоты этого мира, возможность питаться тем, что прорастало раньше, изменило климат и влекло за собой рушимые последствия. И парень каждый раз удивлялся, как все они ещё жили среди этого мрака, как не погибли в темноте, как приспособились к ужасу.       — Всё новое недавно расхватили, — сказала женщина, а Сан кивнул ей в знак благодарности за такую информацию.       — А скоро будет поставка? — спросил Чхве, надеясь на положительный ответ. Иначе придётся искать еду в более отдалённых районах, уходить дальше от дома или вовсе голодать.       — Пока ничего не известно, — ответила она ему, опуская глаза на свои руки, что теребила. Лампочка в помещении мигала, почти не светила, и Сану от этого приходилось постоянно потирать глаза, чтобы лучше разглядеть оставшееся.       — Эмир обещал, что улучшит нашу жизнь, — произнёс парень, слабо улыбнувшись. Он искренне верил в каждое его слово, не мог допустить того, чтобы сомнения пролезали в душу и плодили своих паразитов. Эту веру в лучшее у него не сломить. — Они работают над обогащением земли и электричеством. Значит, скоро всё обязательно образуется.       — Я тоже на это надеюсь, — подхватила его слова женщина. — Я тоже была на площади. Его слова воодушевляли пытаться бороться со всем, что возложено на наши плечи, но никто не догадывался о том, что змеи придут, — люди сами именовали их змеями, боялись произносить «Элем», словно сделают это, и они тут же окажутся здесь, перережут глотки. — И очень жаль дочь эмира. Я понимаю его горе. В тот день умер и мой сын, пока пытался защищать нас от них.       — Я сочувствую, — Сан склонил голову, прикрывая веки. Слышать о смерти тяжело. Перенимать её боль на себя ещё хуже. Чхве не знал, как лучше поддержать женщину, как взрастить ей крылья, которые жестоко вырвали, потому проговорил: — Эмир Али спасёт нашу страну. Давайте же верить в это.       — Всё обязательно будет. И пропитание, и больше ресурсов для нашего выживания, и мирные дни без взрывов, пожаров и разрушений. Солдаты и наши власти избавятся от Элема, перебьют всех до единого и принесут свободу Кемеру. Мы спасёмся.       Она кивнула, ободряюще улыбаясь ему, и Сан видел, как её глаза блестели под тусклым светом. Она верила в них, даже лишившись своей галактики, запечатлённой в ребёнке. Сан ответно улыбнулся ей, решив больше не доводить женщину до болезненных воспоминаний, прошёл дальше сквозь стеллажи и заметил нетронутую консервную банку, которую тут же взял в руки. Он обрабатывал в своей голове всё то, что услышал от хозяйки, пропитывался её горем, словно оно было его, словно это он каждый день проводил с маленьким мальчиком, что очень напоминал Сану его самого. Потому что он так же старался защитить свою семью. Глаза загорелись при виде сушёных кусочков персика. Парень широко улыбнулся, обнажая свои зубы, и забрал пачку, поднося всё к кассе. Он вывалил содержимое на стойку и засунул руки в карманы спортивных штанов, собирая в них маленькие монетки. Кассирша не пробивала продукты, ценное электричество на такое не тратили, и терпеливо ждала, пока парень рассчитается. Довольный находкой Сан теперь благоухал счастьем. Ему не нужно было много для радости, только розоватые сушёные персики, которые они пробовали лишь однажды.       — Спасибо большое, — сказал Чхве и, поклонившись, вышел из магазина. В чёрном пакете, в который он всё собрал, находились его яркие сокровища, украсившие эти девять дней, что он считал одними из ужасных в своей жизни. Ведь был съеден самим собой и своими терзаниями. И не было чудовищ страшнее, чем собственные мысли поздней ночью, доводящие до тихих рыданий, выворачивающих всю душу наизнанку. С такими потрошителями не сравнится и Элем.       Найдя по дороге железную балку, Сан опирался на неё, чтобы не свалиться в долгой дороге. Ноги вновь начали болеть, и он понимал больший риск, в который втянул себя. Но если бы вернулся в то мгновение, когда вышел за порог дома, всё равно бы всё повторил. Парень не жалел, что выбрался, ведь это повлекло за собой маленькую радость. Она непременно принесёт улыбки Чанхи и Ёнхуну. Слыша вдалеке чужие хрипы, крики и плач ребёнка, что ни за что не забыть, не выкинуть из собственных стенок черепа, Сан поспешил домой скорее. Он чувствовал себя отвратительно от мысли, что ничем не смог помочь бедной девочке, растерзанной очередным оголодавшим убийцей. И так мерзко от себя было впервые. На руках появились невидимые волдыри, грязь, которую не отмыть, ни за что не стереть, она теперь в него въелась, проникла в самую душу и ни за что не исчезнет. Он не мог ничего с больными конечностями, навлёк бы и на себя смерть, попытавшись сразиться с безумцем. С тем, кто давно лишился рассудка, не видел граней и отдавался животным инстинктам. Растерзать, выцарапать, сожрать.       — Как же ты ужасен, Чхве Сан, — прошептал парень, впившись ногтями в ладони, срывая на своё тело злость. Зубы болели от той силы, с которой он их стискивал, чтобы не закричать от давящих мыслей, голова гудела, кружилась. Он самоуничтожал себя, вбивая в голову, как слаб перед всем обществом, в котором жил и с которым боролся.       Сан забежал в дом с невероятной скоростью, взбирался по лестнице, переступал сквозь большие дыры в них, словно убегая от чудовища, что гналось за ним, сбегал от звуков в своём сознании, вопящих всё сильнее. Они его вскрывали, пролезали червями к сердцу, забившемуся в агонии, и иссушали настолько, что ничего светлого там не осталось. Никакой радости, с которой он выходил из дома. Вот так просто лишиться себя, пройдясь один раз по ядовитым улицам. Он чуть было не споткнулся о крысиный труп, но вовремя успел зацепиться за поручень. Потому, обойдя, продолжил наступать на ступени, каждый раз надеясь случайно провалиться вниз. Смерть перекроет тех чудовищ, что гудели в голове, поможет сбежать от них.       Но не спасёт от того, кто приложил её к своим ногам.       Сан насторожился, заметив, что дверь была открыта. Он точно помнил, как закрывал её перед тем, как уйти. Потому крепче вцепился в свою железную балку, медленными шагами проскальзывая внутрь, ощущая под рёбрами чувство тугого узла затягивающегося волнения. Он выдохнул, выпуская через рот холодный воздух, стараясь не обволакивать себя страхом. В нос бросился яркий запах крови и пороха, из-за чего Сан начал переживать сильнее, молясь небесам, чтобы не Чанхи. Чтобы не застал тело брата в кровавом море, чтобы не подносил мёртвого парня к своему сердцу, что в ту же секунду перестанет стучать, не обнимал оледеневшее тело. Не переживёт. Сан помчится за ним, прощаясь со своей жизнью. Потому что защищать уже будет нечего. Бороться не за что.       Но, застав адского пса, стоящего у окна, он распахнул взор пушистых ресниц и замер на месте. Сонхва смотрел в огни поселения, запустив руки в карманы своих брюк. Кожаный плащ мягко переливался под серебристым светом, проникающим внутрь помещения, чёрные волосы трепались под лёгким ветром, тени ложились на его точёные черты лица, топили в своей темноте. Он не обернулся, продолжая смотреть на отражение парня и взглядом, вторящему мазуту, скользить по его бездонным глазам.       — Здравствуй, Чхве Сан.       За ним пришёл кошмар Элема.