Ivel

      — Сонхва, мне страшно, — тонкие пальцы сжали тёмный, бархатной текстуры, пиджак своего друга. Продрогшее от холода хрупкое тельце льнуло к старшему, пыталось согреться теплом, исходящим от Сонхва. Мальчик опустил свой взгляд к каменным ступеням, на которых они сейчас стояли и дожидались главу Элема — Великого, Всемогущего преступной группировки, повелениям которого они должны следовать, противиться которым запрещено. Иначе смерть постигнет, засияет своими золотистыми, как пустыни, украшениями и заберёт с собой. Ребёнок такого не желал, он боялся смерти, он с ней не желал встречаться, потому и держался ближе к Сонхва, только возле него и находился.       Тот мягко взглянул на Уёна, слегка приподнял уголки губ, стараясь этим изобразить всю свою поддержку, хоть глаза и с боязнью смотрели на бледное дитя.       — И Амира с нами больше нет, — тихо сорвалось с губ.       Слёзы навернулись на глаза Чона после произнесённых слов, стоило глубоко отразить в сознании облик погибшего брата. Он обрывисто задышал, стёр рукавом своей кофты солоноватую жидкость, но не мог унять боль от нехватки рядом близкого, самого родного. Душа отзывалась воплями страданий, мир в мгновенье становился мерклым, словно ему совсем было мало той черноты, которым он обволок Кемер, словно ему не хватило. Лицо Уёна исказилось под пеленой печали, что затопила взор, из-за чего и черты лица Сонхва совсем размылись. Тот прижал к груди голову Уёна, шепча, что всё будет хорошо. Поглаживал ладонями тело друга, содрогающееся в рыданиях, старался прикрыть собой, только сам дрожал от страха. Сонхва очень сильно боялся, что ещё один его драгоценный человек будет унесён на небеса. За то, что давал волю распространяться своим чувствам, пробираться наружу, подобно ненавистным людьми росткам, прорывающимся к солнцу, даже если разломают, загубят. Любой, кто оплакивал, тревожился, охвачен болезнью или вовсе улыбался, всегда был убит. Ведь за каждую слабость в Элеме лишали жизни. Никто из взрослых не смотрел, что перед ними были ещё дети, не познавшие радости. Никто не задумывался о том, что они должны были встретить дивный мир. Им эти эмоции вырезали клинками, детей разрезали на куски на глазах у сверстников.       Чтобы и думать не могли о счастье, навсегда уничтожили его в памяти.       Это слово отдавалось кровавым гневом в каждом предшественнике, растекалось ядом по сосудам, срывало всякие морали. В преступной группировке нужны были сильнейшие, их тут отбирали, подвергали, а после оставляли тех, кто мог выдержать терзания, лишать людей жизней с улыбкой на лице, азартом в глазах. Тех, кто был достоин величать саму смерть и устраивать её парады.       В Элеме взращивали чудовищ.       Болезненные, слабаки, беспомощные им вовсе не нужны были.       Под сталью холодного оружия пало множество друзей Пак Сонхва, истреблены десятки детей, ведь они были не в силах справиться с утратой друг друга. Каждый рвал глотки холодными, грозными ночами об ушедших, скорбел и тосковал. Они давили в душе эту боль, старались не давать ей прорываться, почти живыми глотали её, как сумасшедшие. Ведь каждый желал продолжить своё существование, не быть зарытым в холодной земле. В месте, где нет могил, куда никто и никогда не носил цветы, не зарывался пальцами в траву и молил о том, чтобы умерший вернулся. Не вернётся, в этой войне никто никогда не возвращался. Как солдаты, что покидали свои дома, в надежде, что вернут Кемеру его свободу, так и воины Элема уже непонятно за что сражающиеся. У Уёна дрожали губы, синели от долгих рыданий и холода, от которого тот спасался вязаной кофтой. Но и она не помогала, не была сильна перед леденящим ветром, заставляющим стучать зубы. Они больше часа стояли вместе с остальными ребятами у главных ворот величественного особняка, дожидаясь, когда лидер окажется здесь. Неописуемый ансамбль сооружения встречал своими каменными колонами, разместившимися на устойчивых пьедесталах. Поражал масштабами, необычностью архитектурных элементов и роскошью, сияющей столетием, сохранившимся в айванах. Растущие кипарисы вдоль каменной кладки, казалось, уходили к самому небу, урывали лучи солнца себе. Сонхва, смотря на единственную растительность в окружении высотного ограждения, не пропускающего вид на остальной мир, вспоминал о погибших друзьях. Им нравилось играть вместе вокруг вечнозелёных деревьев, прятаться за их листвой или вовсе обнимать большие стволы своими крохотными ручками, соединяясь с природой.       Их тела под корнями этих самых деревьев, закопанные в земле, теперь с ней сплетены на вечность.       Из уст Чон Уёна вырвалось чихание, и он испуганно прикрыл рот. Карие глаза маленького мальчика бегали по взрослым мужчинам, боясь, что его заметили. Если узнают о недомоганиях, вырежут прямо у всех на глазах. Потому солдаты выползали белыми змеями, обвивались вокруг каждого ребёнка, шипели в самые уши, нагоняя страх и безжалостно забирали жизни. Своей Уён меньше всего желал лишиться. Потому он спрятался за Сонхва, надеясь, что его не заметят за более взрослым другом. Чон давно болен, и Сонхва никогда не знал чем. Но наблюдая за ним долгое время, понимал, в какие моменты ему особенно тяжело было справляться со своей болезнью, видел, как он сплёвывал изо рта кровь, растирая по всему лицу. Сонхва сжимал свои пальцы в кулаки, стоял за дверью в комнату, а решиться войти всё не мог. Ему не хватало смелости на то, чтобы вновь видеть его взор, застеленный грустью, и сил на то, чтобы ноги удерживали долгое время. Уён сейчас стоял слабо, постоянно опираясь на Пака, держал веки едва открытыми и всё тихо плакал. На бледном лице покраснел нос от рыданий, выдавая полностью его состояние. Он им бесшумно шмыгал. Ледяные пальцы потянулись к ладони Сонхва, чтобы обхватить её.       Сонхва разрешил ему эту вольность, утешая, давая надежду на то, что лидер Элема не убьёт их сегодня. Они смогут жить. Смогут выжить и собрать собственноручно дивный мир из обломков разбитых алмазов, из останков порушенного прошлого.       Ворота открылись, машины подъехали. Мелкий дождь остро отбивался по чёрным крышам бронированных автомобилей, чья поверхность отражала малый солнечный свет. На последних стёкла оказались разбиты, задние бамперы раздавлены почти полностью. На мокрую землю опадали капли крови, прямо к грязи, смешанной с мелкой травой, и только если приподняться выше, можно было разглядеть расчленённые трупы, оторванные руки и ноги, лежащие на поверхности этих машин. Сонхва сглотнул, стоило только увидеть человеческое мясо, невольно крепче обхватил палец Уёна в ладони. Не желая смотреть на безобразие Элема, он устремил свои тёмные глаза к небу. Оно тяжёлое, оно наказывало их вознесённую на костях страну своим видом. Вдалеке раздались первые раскаты грома, молния ярким проблеском среди свинцовых туч распорола небосвод.       Армия Элема почтительно склонила головы перед лидером.       Он вышел из своего автомобиля, облизывая пересохшие губы и направляясь к своим людям медленным шагом. Чёрный плащ развевался на ветру, в руках был меч, по которому скользила каплями кровь, смывалась дождём. Его влажные волосы прилипли ко лбу. Чхве Сан расплылся в оскале, смотря на детей, пожирающих взглядом каждый его поступок. Он в них видел всё: отвращение, лютый страх, дьяволов, пляшущих у вида изрезанных мёртвых, и наслаждался тем, с какой точностью глаза могли передать плоть, саму сущность их юных сердец.       Пришло время дать их бесам возносить революцию Элема.       Сонхва выпрямился, выравнивая возле себя и Уёна. Чтобы точно не попали под горячие руки от неправильной стойки.       — Сегодня под нами пала правовая система Кемера, — произнёс Чхве Сан, скользя безумным взглядом от одного ребёнка к другому. — Их останки вы можете видеть на крышах машины. Что делать с ними, решать только вам: сжечь, закопать или вовсе сожрать, — уголки губ ядовито приподнялись вверх, — на всё ваша воля.       Мужчина внимательно смотрел на реакцию детей, замечая, как некоторые потянулись к машинам. Кто-то из них озирался по сторонам, боясь осуждающих взглядов остальных ребят, другие же шли вперёд уверенно, не борясь с внутренними страхами. Именно они выжигали всё в тех, кто остался позади. Чхве Сан ожидал их расправы над идущими против новых законов, нового порядка в стране.       — Сонхва, — шепнул тихо отец мальчика, стоя частью армии группировки. Он звал сына, чтобы тот обратил на него внимание. И когда добился тёмных глаз, устремлённых на него, подтолкнул: — иди тоже.       Сонхва отрицательно помотал головой, только крепче сжимая руку Уёна.       — Ну же, не позорь меня перед остальными, — и получил тот же ответ от сына.       Чон Уён смотрел внимательно на то, как отец друга старался незаметно от взгляда лидера приблизиться к ним и вывести того на растерзание пороками, чтобы забыл о человечности, утопил себя в жажде крови. Потому на его больших глазах выступили слёзы, сверкая слабостью перед остальными. Он понимал, как не желал Сонхва подчиняться злу. Злу, что порождал Элем. Уён шмыгнул носом, привлекая внимание окружающих, выдал свои чувства.       Чхве Сан заострил на нём змеиный взор, улыбаясь шире.       — Господин Пак, говорите громче, не стесняйтесь, — обратился он к мужчине возле. Тот нервно сглотнул, на лбу мгновенно выступили капельки пота от страха перед ним, от мыслей за то, что мог сотворить безумство с его семьёй, с ним самим. Лидер особо жесток, вторых шансов не давал. Отец Сонхва покачал головой в разные стороны, не смея смотреть в глаза. — Ваш сын слабак, раз не может выйти.       Он произнесёнными словами обжигал, смотрел на мальчика, предвещая трусость, бегство.       — Не подчиняться не значит быть слабым, — стойко ответил Сонхва, закрывая Уёна. — Моя сила в том, чтобы защищать.       — Тогда не повезло тебе родиться среди нас, защитник, — усмехнулся Сан, оглаживая пальцами рукоять собственного меча, обрамлённую драгоценными камнями оттенка бирюзы. — Можем тебя выкинуть прямо сейчас к армии правительства, может, пригодишься, — ему нравился стержень мальчишки, непоколебимый смертями, страхом, не пригвождённый к горю. Чхве Сан разглядел в нём будущее их могущества.       — Если это уменьшит число погибших детей, то я рискну, — произнёс ребёнок, не сдаваясь, не предавая собственные суждения.       — Боюсь, что теперь не получится, — заулыбался шире мужчина, — ты раскрыл себя.       Сонхва обескураженно уставился на него, не понимая смысл речи старшего. Беспокойства кружили беспорядком в черепной коробке, словно пожирали тлёй былую храбрость мальчика. В голове звенело множество мыслей о том, что он уже натворил и что может случиться после, не убьют ли отца за вольность его сына, не пострадают ли остальные.       — Покажи мне свою силу, Сонхва, — Чхве подошёл к мальчику уверенным шагом, а с приближением его в нос бросался ярый запах крови. — Убей его, — он направил остриё на Уёна, вынуждая двоих испуганно открыть рты, задрожать всем телом, — и я обещаю, что больше не стану трогать детей.       — Так нечестно, — выдавил Сонхва, сжимая кулаки, только не боясь смотреть в глаза. И хоть страшился за жизнь друга, он готов был поставить собственную жизнь в этот момент.       — Одного за сотни, всё честно, Сонхва.       Мысль, представления о том, как он уничтожит собственного друга, возвратит птицам смерти, смердели в сердце. Перед ним искажались последователи революции, являя только чёрные силуэты с оружием в руках. Вид на сталь, автоматы душил голыми руками, срывал кожу, обнажал беспомощность, что сплеталась на рёбрах белой змеёй — истинным цветом гибели. Она тянула свои кровавые руки к Уёну, обнимала с трепетом, забирала к себе. У Сонхва ревела нечеловеческим воплем душа, желала закрыть с ним веки и больше не раскрывать, стоило только взглянуть в зрачок, расширяющийся от боязни.       — Я не могу, — промолвил Сонхва, останавливаясь взором на мече, который протягивал лидер. Слёзы начали застилать глаза, подобно снегу, холодящему землю. Он мотал головой, задыхался от того, какую мольбу читал в глазах младшего, того, кто стал братом за короткое время, семьёй. Чон тянул к нему свои худенькие руки, что можно было бы разломать все кости одним касанием., пытался истерзанными губами говорить. Только Сонхва не слышал, не видел.       Он затерялся в безжалостной ряби этого мира.       — Ему ведь всего одиннадцать лет, — проговорил отец ребёнка, заступаясь за сына, чтобы не марал руки в юном возрасте.       — Не столь важно, — Сан положил ладонь ребёнка на рукоять холодного оружия. Тот пытался выдернуть руку, оттолкнуть самого мужчину, посылая проклятья с жгучими дорожками на щеках. Однако сил у старшего было больше, власти над ним в разы. Чхве сдавил пальцами шею пальчика, чтобы не рыпался, стоял позади него, направляя, управляя. Словно Сонхва был воплощением его клинка, оружия массового убийства. — Он слаб, Сонхва, — прошептал лидер на ухо, — болезнь сама заберёт его через некоторое время. Не лучше ли умереть мгновенно?       Мальчик отрицательно покачал головой, смотря на Уёна, который не устоял на ногах от страха. Он — дитё самого Великого, Всемогущего, оставившего его без родителей и породившего черноту вокруг Кемера. Небо сверкало тёмными разводами на слезах Чона, отражало общие моменты с Сонхва, где они вместе делили еду, укрывали друг друга одним одеялом, пытались держаться в неведении грехов солдат преступной группировки.       Сонхва не мог.       — Прошу, не убивайте его, — в своём бреду шептал мальчик, зажмуривая глаза. Леденящий ветер втирал слёзы в кожу, проникая до сердца и царапая до глубины. Уён будет погребён в сырость, в его жизни никогда не настанет дивный мир, — не трогайте его.       Отец пытался заступиться, отчаянно старался забрать своего ребёнка из рук дьявола. Но его захватили другие в плен оружия, выставили против своего же остриё. Среди своих сделали чужим, лишь бы не мешал вселять новую идеологию предводителя.       — Не я его убью, Сонхва, — направляя маленькую ладонь, сказал Чхве Сан, — ты, — с этими словами он глубоко воткнул меч в зрачок глаза. Уён задохнулся криком, разрывая связки. Боль рвала всё внутри, сжирая полностью. Не защитил. Предатель.       Лидер провёл острым лезвием дальше через уголок глаза, вниз, разрезал голову, превратил тело ребёнка в кровавое месиво. Алые брызги разлетелись, ударяясь о лицо Сонхва, проникли под самую кожу, вторя паразитам. От Уёна ничего не оставили, кроме воткнутого оружия прямо в грудную клетку.       Первый убитый.       Вопль сорвался с губ Сонхва, душа раскололась надвое. Глотку драло от криков, горячие слёзы щипали, руки тряслись. Он опустился на колени, ползя к другу из последних сил. В состоянии шока всё ещё не мог поверить, что куски мяса, лежащие перед ним, — Чон Уён. Его друг. Его брат. Он не мог прекратить кричать, задыхаться от обиды, гнева, печали, смешавшихся воедино, чтобы вспороть мальчика рубиновой кровью близкого. Виноват. Как же он виноват перед ним. Если бы не ответил лидеру, если бы слушал отца, если бы покорно пошёл закапывать куски человечины в землю, ничего бы не случилось. Уён был бы жив. Он разделял бы с ним каждый адский день, он оставался бы живым. Сонхва судорожно потянул ручки к малышу, вынимая сталь, раня ладони, из-за чего красные опалы капали на ошмётки лёгких Чона. Боль на собственном теле не могла перекрыть ту, что рыдала в глубине. У него все органы сжимались, затапливались пеленой слёз и молили о том, чтобы Уён вернулся. Сонхва трясло. Перед его лицом улыбающийся образ младшего, милые щёки, покрывающиеся румянцем, большие глаза, полные детской наивности. Только явь отличалась от того, что всплывало в памяти яркими обрывками.

* * *

      В тринадцать лет — конец жизни, руки по локти в алой крови. Светлое будущее осквернилось после смерти Чон Уёна. Жестокая жизнь сотворила с ним зло, раздавила под приказами Элема, заставив истребить остальных детей. Взрослые не щадили Сонхва, вжимали его тело тяжёлыми подошвами обуви, только бы учился выживать среди насилия, не растрачивал прежнюю мощь духа на тех, кто уже разложился под землёй же и стал кормом горбатым мухам. Сонхва смотрел на них со слезами на глазах, не просил прекратить оставлять бутоны синяков на рёбрах, и ждал своей смерти больше всех. Идя по коридору особняка в их с мамой комнату, он только и думал, что ему место в самое пекле Ада за гибель сверстников. Он не смог их защитить, вонзал ножи собственными руками. Ноги еле волочились после боёв с солдатами Элема, которые не оставляли живого места на теле. На руках кровоточили порезы, роняя капли на паркет. Он опирался ладонями о стену со старыми обоями, лишь бы не упасть. Иначе ползти до комнаты будет труднее, собирать свои останки тем более. Сонхва желал бы пасть к маминым коленям, чтобы она притянула к себе, подарила родительское тепло, согрела ладонями в ласковых поглаживаниях. Она бы вымыла запёкшуюся кровь из волос, постаралась обработать каждую рану сына. Только звуки, доносившиеся из помещения, противоречили.       Мальчик быстро распахнул дверь, представляя перед собой празднество дьявола, лакомившегося каждым кусочком сладкой плоти. Лидер Элема разложил мать на кухонном столе, топя в унижении, когда её взгляд переплёлся с сыном. В состоянии шока Сонхва ничего не воспринимал. Он замер взором на том, как мужчина жестоко овладевал, выливал ярость, обесценивал гордость и душил ребёнка видом распятой матери. Звуки шлепков тел, болезненных стонов удушали, выжигали корку сердца, оставляя от него обнажённые, искалеченные ошмётки. Пак зажал уши руками, только бы не слышать звонкие пощёчины, хрипы, сорванные с её уст, жмурил глаза, только бы не видеть то, как она смотрела на сына глазами, полными боли. Мама шептала израненными губами «беги». Она сдерживала рыдания, но срывалась на немые крики, горькие слёзы по щекам. Под ногтями запёкшаяся кровь, частицы кожи, которую она царапала на спине и руках лидера, чтобы отпустил. А за ней самой разломанные крылья. Чхве Сан не щадит. Никогда.       Такой разбитой он никогда не видел маму.       — Айсу, — протянул Чхве Сан имя матери мальчика, смотря с дикостью на то, как разрушалась душа ребёнка, — не стоит. Дай ему узреть тебя во всей красе, — он прекратил руками блуждать по её голому телу, подзывая жестом к себе Сонхва. — Ну же, подойди.       Сонхва чувствовал, как перестал справляться с внутренней дрожью. Лидер добрался и до мамы. Чудовище в нём обезумело от собственного горя, никого не видело, никого не слышало. Он не шёл с оружием в руках за сверкающим будущим, не истреблял высшее общество во имя Элема, во имя дивного мира, за который боролся. Сан утолял жажду крови, жажду мести за предательство. Дьяволы в нём драли людей на куски мяса, убивали, насиловали и не позволяли контролировать сознание, заглушая Великого, Всемогущего.       — Подойди, иначе заставлю вытворять это же с матерью, — прорычал он, надавливая сильнее на сердце мальчика, а того всего трясло, он был готов сорваться в истерике. Сонхва к нему внезапно подбежал от неконтролируемой злости, смешавшейся с болью, сам не понял, как так быстро очутился возле Сана.       — Прекратите! — кричал мальчик, стараясь оттащить того от матери, цеплял пальцами рубашку, рвал её части, только не мог справиться с мужчиной. Он бессилен перед ним. У него от этого обжигающие слёзы скользили размашистыми дорожками, очерчивали шею, оставляли пятна на футболке. Он чувствовал её боль и отчаяние, как свои собственные. Всхлипывал, не скрывая переживаний за свою семью. — Вы её убьёте!       Сан на его действия закатил глаза, грубо схватил женщину за волосы, оттягивая, а затем ударил голову о деревянную поверхность стола со всей силы. Она закричала от боли, ладонями зажала рот, лишь бы сын не слышал, как она вся трескалась от чувства вины перед собственным ребёнком. За то, что дала проявиться насилию, не боролась до самого конца, что Сонхва лицезрел вид этого дичайшего ужаса. Слёзы сыпались с её глаз драгоценными камнями, уходили россыпью в тёмные волосы, лицо исказилось в гримасе горя. Сонхва вновь потянулся к Сану, изо всех сил отводя его от матери. Но мужчина грубо оттолкнул от себя, заставляя удариться головой о тумбу, уронить на голову стеклянную вазу, что с громким звуком разбилась. Осколки впились в мягкую кожу ладони, когда мальчик пытался опереться рукой о пол. Потому он зашипел от неприятной боли, но стерпел. Не это важно. Не он важен. Ребёнок вновь поднялся на ноги, не сдаваясь. Пак оттягивал мужское тело назад, к себе, но не ожидал того, что господин Чхве схватит рукой за горло, крепко сжимая.       — Отпустите её! — рвано просил мальчик, задыхаясь от смерти, что тянула руки к его маме, обволакивала в своей чёрной парче и сам он в нескольких шагах от её безумства. Ему было тяжело видеть маму в таком состоянии, в него пустили тысячи стрел с ядовитыми концами и оставили на всю оставшуюся жизнь. — Прошу, отпустите её!       — Будь сильнее, Сонхва, — произнёс Сан, вдалбливаясь в истратившее всякие силы тело женщины. Сонхва невольно обратил взгляд на то, как член мужчины проник в мать, а капли крови вокруг создавали море, перевёл его сразу же на лицо лидера. Глаза бы себе вырвать, мозг бы пробить гвоздями, искоренить из памяти причину никогда не лицезреть перед собой женское тело. Пак не забудет трупов друзей, что держал в руках, разрубленное тело отца, увядающую мать перед ним. А он не в силах ничего сделать. — Тебе на своих плечах держать Элем.       Сонхва головой отрицательно покачал, не желая такой участи.       Лучше бы убили.       — Твой муж позаботился о том, чтобы он стал следующим предводителем нашей группировки, Айсу, — молвил господин Чхве, ликующе смотря на мальчика, воткнув в него свои пламенные речи. — Мы вместе с ним вознесём наши идеи на это человечество. Во имя свободы, во имя дивного мира. И во имя Элема.       Мальчик смотрел на него вмиг опустевшим взглядом, понимая насколько он жалок. Лидер вонзил холодное оружие в сердце матери, лишая её жизни, а Сонхва семьи. Рассудок удерживающий его всё время скитания по территории серпентария подчинился дьяволам повелительницы живых и мёртвых. Чхве Сан надавил на самое важное. Он разрубил каждый цветок в его жизни, вырвал корни, сжёг в пламени людских пороков. В тёмных зрачках солдат, последователей жестокого изменения системы их страны, испепелил драгоценных людей своего преемника. Он разрушил семью мальчика в ненависти их непонимающих разумов, чтобы осуждение лилось ядом, стекало по челюсти, капало и разжигало мальчику кожу. Теперь у него нет ничего. Теперь мира нет.       В спину гнилью дышали черти, царапали своими костями, пробрались к самому сокровенному. Чёрные глаза Сонхва затопились злом.       Грядёт совершенное будущее.