Ivel

      Они говорили, что больше больно не будет. Но у Хёнджина боль наступала с незримым рассветом, скрывалась в черноте неба и не уходила ночью.       Капли пота стекали по его лбу, он не мог сфокусировать взгляд на определённой вещи и едва держался на ногах. Пальцы сжимали брошенную отрубленную руку адского пса, слёзы стекали по побледневшему в мгновение лицу. Он хрипел в неверии, кричал до бессилия и не мог понять: «Почему?» Солдаты изо всех сил удерживали его, не позволяли порываться к своему оружию и убивать людей уже не их группировки, не Азура. Свои стали чужими, свои оставили Сонхва в подвале в море собственной крови, свои схватили у самого входа, хладнокровно выполняли приказ лидера Элема.       — Я клянусь Великим, Всемогущим, что ни один из вас не сможет жить, — прошипел Хван, прожигая каждого мутным взором от застилающей злости, боли. Они все твердили, что никогда не встанут по ту сторону Азура, все проживали моменты истинного счастья в заброшенном зале перед собранием, переживали смерть и жизнь вместе. А сейчас от количества верных воинов Азура осталось меньше сотни, что не сможет сразиться за адского пса.       Рави пытался вырваться из рук солдата. Он брюзжал слюной, пинал ногами, кричал.       — Пусть смерть найдёт того, кто поступил так с главой, — его разрывало, как и Хёнджина, как и остальных схваченных людей Сонхва, — как только оружие поднялось сделать такое с ним?       Ибрагим закрыл веки, только бы не видеть больше конечность Пака. Он ничего не говорил, тихо переживал всё в себе и не позволял срываться в пропасть эмоций. Если он так сделает, в группировке падут все. Хёнджин, Рави не смогли сдержать всё в себе, не смогли взять под контроль ситуацию от ужаса, потому тянули других за собой к беспросветному страху за жизнь дальше.       — Вы хуже дьяволов, раз предали его, — у Рави болело горло от того, насколько сильно он кричал, — сколько же чёрствости, сколько же зла в вас, раз вы поступили так с господином Паком.       Сону проронил слезу, больше не борясь за освобождение.       — Лидер приказал бросить Хван Хёнджина в подвал, — твёрдо проговорил один из них, не дрогнув голосом, сердцем на вопли боли. — Остальным вколоть увеличенную дозу ультрамарина, отправить готовиться к завтрашнему нападению на Саде.       — Так точно.       У боли Хвана бесконечность, а не «вчера», «сегодня», «завтра».       — Вы убьёте всех этим наркотиком, — проговорил он, пытаясь добраться до разумов истинных белых змей, пригретых на груди. Хёнджин не отпускал руки Сонхва, не прекращал вырываться из захвата и бесконечно старался исправить крупицы в системе группировки, рассыпавшейся песком. Все речи проходили сквозь уши, все мольбы прекращались сквозь души. — Вы уничтожите их жизни!       Хёнджин знал, что многие в составе армии Азура никогда не употребляли ультрамарин и сражались без его действия. Он знал, что Рави и Ибрагим всегда были против его использования, что ни разу не подвергались синему туману синтетических веществ, что отговаривали других юных солдат группировки. Они сражались за дивный мир без ультрамарина, а сейчас господин Чхве разрушил всё, что у них было.       Хёнджин кричал за них, и этот крик слышал Сонхва с низов Ада.

* * *

      — Попался! — весело проговорил Сан, как только смог отыскать очередного ребёнка за тумбой в зале. Он играл вместе с детьми в прятки и, как самый старший среди них, должен был выполнять самое ответственное задание поиска.       Маленький мальчик выбежал из своего убежища.       — Осталась Аиза, — сказал он и подпрыгнул перед Саном от того, насколько хорошо ему было рядом с ним, — я буду искать вместе с тобой.       — Будешь моим помощником? — улыбнулся тому Чхве, тут же протягивая руки и поднимая, позволяя ему обнять тело Сана и крепко ухватиться за него. Остальные дети спорили о том, кто где будет прятаться следующим и старались как можно тише говорить об этом, лишь бы Сан не услышал их тайны.       Они все проводили время за играми, чтением в ожидании Сонхва и с наслаждением слушали истории Сана из мира за пределами особняка. Старший пытался рассказывать самое хорошее детям, потому часто предавался воспоминаниям о детстве с братом, излагал всё в ярчайших красках того времени. Сегодня они продолжали ждать господина Пака, и Сан не мог не представлять будущие поцелуи от мужчины, обволакивающий волнами голос и похвалу. Ему с семьёй было настолько хорошо, что он больше не имел желания ступать через порог этого дома и отправляться к жизни «до».       — Аиза всегда хорошо прячется, — пробурчал мальчик, — ей нельзя играть с нами.       — Зато вы можете научиться так же прятаться, как она, — Сан пригладил его волосы и прижал к сердцу крохотное тело малыша. Он раньше подумать не мог, что сможет с такой заботой относиться к детям здесь, любить настолько сильно, насколько никогда не любил никого. И даже любовь к адскому псу не сравнится с теми чувствами, что вызывают у него они. — Ты не проголодался?       — Немного.       — Господин дворецкий уехал за продуктами, потому нам нужно совсем немного подождать, — с нежностью промолвил Чхве, оставляя кроткий поцелуй на макушке ребёнка и всё ещё продолжая искать Аизу. Она замечательно умела находить места, о которых Сан не догадывался при поиске активной девочки, и сейчас ему приходилось сталкиваться с подобными неудачами вновь.       Сан услышал звук открывающейся входной двери и не мог поверить, что Сонхва вернулся домой так скоро. Он шептал тому в полусне о том, что его может не быть дольше обычного, что Сану придётся самому ужинать и дожидаться его в большой холодной постели, потому уголки его розоватых губ поднялись в улыбке, все внутренности замерли от встречи с ним и дальнейших ласк для него одного. Однако вместо привычной поступи раздались тяжёлые шаги невероятного количества людей, разговоры чужими низкими голосами и незнакомые лица.       Кроме одного.       Чхве Сан был наслышан о поразительной схожести со своим отцом, потому смог сразу же понять, кто перед ним. От этого сознание кричало об опасности, лёгкие обжигало пониманием неизбежного, сердце ныло от «с Сонхва что-то случилось». И этой мысли хватило, чтобы весь собравшийся воедино дивный мир Сана начал трескаться перед глазами, и этих идентичных глаз напротив хватило, чтобы Сан прекратил верить в лучшее. Одно мгновение до пропасти, что разверзлась под ногами у мёртвых морей. Одно мгновенье на моргнуть, замереть в этой секунде, не двинуться в решении, что поднятые огнестрельные оружия показались. Он не успел опомниться от неожиданного момента, попросить детей спрятаться за ним и защитить их тела собственным. Солдаты направили на них винтовки, поразили в головы пулями и убили восьмерых.       — Что… — у Сана мгновенно от шока выступили слёзы на глазах, ноги прекратили слушаться, — что вы сделали? — он произнёс, смотря на мёртвые тела семьи и невольно прижимая погибшего мальчика к себе ближе, не понимая, что пуля задела его плечо. — Что вы сделали? — повторил он, едва вбирая воздух губами, не в силах остановить срывающийся плач.       Он упал на пол с растекающейся кровью детей. Сан держал рукой одного из них, другой пытался потянуться к ним, но размазывал рубиновую жидкость по паркету. Его пальцы тряслись от того, какой горячей она всё ещё была, зубы стучали от нахлынувшей бури отчаяния, абсолютной потери, и Сан испачканными кровью ладонями пытался сомкнуть челюсть, только бы прекратить рыдания.       Он всё ещё жив. Как он может быть ещё живым? Как он может быть живым, когда его детей убили? Сан впивался ногтями в поражённую часть кожи на плече, только бы ранить себя настолько глубоко, насколько возможно, потому что внутри больше ничего нет. Они определённо схватили Сонхва, лишили его семью жизни — эта чудовищная реальность не умещалась под куполом сознания Сана, она вырывала ему, живому, кости, она заставляла до бесконечного звать каждого мёртвого ребёнка по имени и не воспринимать мир, в котором он остался один на один с бесчисленным количеством войска и отцом.       — Сонхва не стоило приводить их в дом, — проговорил лидер Элема, смотря на всё высокомерным взором и вгоняя мириады игл в душу сына, — брошенные должны оставаться брошенными.       Сан истошно прокричал. Он один раз справился со смертью, второй раз справился с ней же, но больше он не сможет выдержать её тень вокруг себя, больше он не сможет существовать на земле из пепла его людей. Сана лишили самого дорогого в жизни, он не знал, как ему не сломаться поперёк и встать на ноги без мыслей, что он ничего не сделал для их спасения. Он не знал, как ему встречать утро, день, ночь без них и Сонхва, как ему просыпаться без мольбы о смерти для него самого.       — Сонхва желал дать им жизнь лучше, — прошептал Сан в ответ на слова старшего, не поднимаясь с пола и больше не смотря вниз. Ему больше не увидеть их живыми, ему только собирать крупицы их запаха на своей одежде, отражать перед собой каждую минуту и выдерживать в этом мире без них. — Он сделал это, — он не воспринимал своё окружение без них, не осознавал — Сонхва теперь тоже нет.       — У детей больше нет лучшей жизни, — Чхве-старший наблюдал за парнем, не мог свыкнуться с той мыслью, что его родной человек сейчас в трёх шагах от него, не в другом мире, — пока не закончится война, её не будет.       Сан не стал отвечать. Ему не были нужны разговоры, ему была необходима такая же пуля в лоб. Он не мог прекратить обращаться к самой смерти со словами: «Лучше бы ты меня забрала», не мог прекратить терзать себя пальцами и представлять на своих руках руки Сонхва. Если бы сейчас Сонхва перенимал всю его боль себе, если бы ловил ладони, не позволял ставить новые раны собственными конечностями, он бы продолжал жить дальше. Если бы у него не забрали ещё и Сонхва, он бы дополз без рук, ног до дивного мира и встретил золотистые лучи солнца на вершине Саде. Сан проревел, опускаясь корпусом ниже, не имея никаких сил держаться. У него сердце прекратило стучать между рёбер, у него земля тряслась под ногами, у него весь Кемер затопило взбушевавшимися рубиновыми водами, и Великий, Всемогущий был созерцателем утраты Сана.       Как другие справлялись?       — Я пришёл забрать тебя, — твёрдо сказал господин Чхве, но Сану было абсолютно всё равно, что с ним сделают дальше. Его жизнь остановилась на моменте смерти его детей, его семьи, его адского пса.       Он заплакал. На губах осталось совсем тихое «Сонхва», на душе серебром выводилось «забери меня с собой».       — Тебе ведь рассказали обо мне? — продолжал говорить, но ответа от сына не следовало. Чхве-старшему бы прервать свои речи, молча увести Сана из самого тёплого и теперь самого холодного места во всей планете, дать ему пережить горе, но он не делал этого. Вместо этого он давил сильнее разговорами, выдавливанием из того ненужных в эти моменты слов. Сану было лучше в день, когда он только впервые узнал о существовании отца, чем в день, когда он с ним встретился.       Потому что за господином Чхве стояла смерть.       — Да, — всё, на что его хватило. Слёзы продолжали стекать по щекам, попадать на обручальное кольцо на безымянном пальце и лишь сильнее напоминать — Сан теперь без Сонхва навеки.       — Сонхва нужно было сообщить мне о тебе ещё с того дня, когда он увидел тебя, — лидер подошёл ближе, оттолкнул ногой тело мёртвого ребёнка и присел перед сыном, — когда это было?       — Как вы узнали обо мне? — потому что адский пёс никогда бы не рассказал: ни под смертью, ни под ультрамарином, и он, как никто, был уверен в этом.       — Ты должен первым отвечать на мои вопросы, — он подцепил пальцем подбородок парня и принудил поднять голову, посмотреть прямо в глаза, просочиться своей болью сквозь душу и не пройти глубже.       Несколько солдат покинули комнату для обыска всего особняка на нахождение других людей, личных документов и сведений, нужной информации о группировке Сонхва. Сан сейчас молился, чтобы Аизу никто не смог найти.       — В день нападения на господина Али, — он выдохнул, переводя дыхание, — это было на мероприятии для всего народа. Он праздновал долгие месяцы безответных атак Элема, но тогда…       — Можешь не продолжать, — Чхве Сан оскалился, понимая, про что говорил тот, — его предательству нет прощения, ведь с того дня прошло столько времени.       — Как вы узнали? — младший бы голыми руками разорвал его за семью, но пятеро солдат рядом удерживали в руках оружие и со всей внимательностью смотрели на сына лидера. Потому Сан скрывал сжавшиеся в кулаки ладони, расцветающий лазурный цветок мести. — Кто вам сказал?       — К чему такая уверенность? — лидер пытался задеть за живое, пытался поломать последнее в Сане и навсегда истребить его прошлое. Потому что дальше не будет времени на жизнь «до», потому что дальше Сану нужно будет перенимать группировку и существовать в мире отца, не своём. Чхве знал, что Сан уговорами не ступит во владения господина Чхве, не примет на себя Элем и не сядет на своё законное место, но ему нужно было оставить за собой прямого наследника. И выстрел смертью самое болезненно прекрасное, самое действенное. И пули разочарования самые убийственные. — Это сделал Сонхва.       — Нет, — помотал головой Сан, — он бы никогда.       Сан раньше просил себя никогда не верить Пак Сонхва, только сейчас он верил ему одному. Он лицезрел всю его любовь к нему, всю боль, весь страх перед дивным миром, потому Сан больше никогда не скажет, что не верит, что не любит, что не готов будет пойти за ним к Великому, Всемогущему. Зачем ему жизнь без него? Зачем ему жить одному?       — Ты не имеешь понятия, какими становятся люди перед смертью.       — Сонхва смерти не боится, — у Сана вновь потекли слёзы из уголков глаз, — он был с ней с самого рождения, ведь вы сотворили с ним самое ужасное, — каждый вдох давался ему с трудом, но он не собирался сдаваться так просто, — кто это был?       — Он уже мёртв, — его сын замер, теперь страшась слышать эти три слова об адском псе, но после облегчённо опустил плечи, потому что дальше следовало: — человек, который рассказал мне о тебе, уже мёртв. Сонхва убил его до того момента, как мои люди перехватили бы его и бросили в подвал Элема.       — Это был господин Хван? — Сан помнил о нём из рассказов Сонхва. Пак ведал о нём больше всех перед сном в постели Чхве, смешил Сана историями их дружбы и давал понять — у Сонхва есть хотя бы один человек на его стороне. И в этот момент Сан молился, чтобы не он.       — Нет, — он не мог перестать смотреть в родные глаза и искать в них другие, — тебе не стоит знать больше, чем я тебе сказал.       — Сонхва… — Сан не мог больше ничего произнести, не знал, какими словами его правильно спросить, как не ранить себя глубже, чем сейчас, но господин Чхве перебил его и проломил череп.       — Он погибнет завтра, — лидер встал и, смотря на него сверху, промолвил: — завтра нападение на Саде, и адский пёс умрёт в бою, как полагается преданному солдату.       Сану никогда не смириться со смертью Сонхва, будь она в это мгновение или позже. Сану никогда не выдержать без него, и он бесконечно винил себя за слова Сонхва о том, что при его смерти Сонхва должен жить. Потому что Сан сам сейчас не хотел, потому что ему больше не нужна его жизнь, она ему без Сонхва не нужна, и пусть господин Чхве расправится с его телом тоже.       — Убейте и меня, — и если Великий, Всемогущий не слышал раздирающие крики Сана, он будет просить у главного дьявола этих морей и земель, потому что Сану больше не надо. Он уже потерял всё, он уже не обретёт. — Убейте, пожалуйста, я без него не смогу. Я не стану различать дни и ночи, я не стану встречать солнце в лучшем мире, ведь мир без него не лучше. Для меня нет.       Господин Чхве не внимал его просьбам. Его черты лица были вылиты из чёрного золота и застыли навечно, его тело было обколото шипами, его сердце носило лучшее снаряжение. Потому что ни одно из слов Сана не коснулось поверхности, потому что ни одна слеза собственного ребёнка не смогла потопить корабли в душе лидера Элема.       — Ты станешь следующим лидером.       У загробного царства не дно океана, не скитающиеся мертвецы, не пылающий сжигающий огонь в недрах, у него белые змеи Элема, белый порошок и тысяча снарядов. Сан не готов существовать там, Сан не готов руководить Адом на территории Кемера и быть следующим, кто лишит мирного неба. Но больше всего он не готов жить у могилы Сонхва, его Сонхва. Потому он потянулся пальцами свободной руки к ноге отца, полностью упал к ней и прикрыл веки, только бы видеть перед собой облик Пака во тьме и клясться самому себе быть сильнее ради него.       — Оставьте его в живых, — если так будет нужно, то Сан не посмотрит на себя. Он будет стискивать зубы до крови, будет внутри умирать каждый день на войне, но будет знать, что Сонхва жив. — И я сделаю это. Я не буду говорить ничего против, буду выполнять все ваши приказы и убивать сколько нужно, но оставьте в живых. Если он умрёт, умру я.       — Твоя любовь пройдёт, — он свою не пережил, — твои раны затянутся, — его не затянулись, — ты о нём не вспомнишь, — «секундами, минутами будешь».       Сан отрицательно помотал головой.       — Что вы знаете о любви? — потому что сам он многое. Это один из грозных людей во всём Кемере показал её Сану, это адский пёс жертвовал собой ради неё, это Пак Сонхва воевал со смертью ради одной секунды жизни Сана. А теперь его очередь положить всё своё на Сонхва. — Это ваша любовь породила кровопролитие, взрывы, насилие, но моя будет со мной вечность. Я буду любить его дольше одной жизни, а когда перестану — все планеты сотрутся, все звёзды погаснут, вся вселенная на этом закончится.       Чхве Сан не обманывал.       — Мы все так говорим, но реальность обходится с нами иначе, — слова сына задевали у сердца лишь ту часть, что была обращена к его матери. И лидер чёрными глазами смотрел на него, кричал сам себе: «Как он может так с моей любовью к ней?» — Сегодня ты любишь, завтра миришься. Забудь его.       — Я не забуду.       — Я прикажу солдатам каждый день открывать твой рот, пихать в него ультрамарин и заставлять жевать, — Сан ему сын лишь по крови, но никогда не по душе, — если ты не будешь повиноваться мне. Я не отменю своего решения казнить Сонхва оружием моих врагов, завтра ты будешь оплакивать его.       Сан не мог прекратить. Он заставлял себя цепляться за ногу отца в мольбах, помнить каждую секунду его «нет» и не забывать, потому что сейчас он жил не для себя. Его душа никогда не сможет остановить слёз от бесчисленного количества потерь, не сможет содрать от оболочки липкие чёрные прикосновения смерти, очутиться в пределах дивного мира. У Сана больше нет понятия лучшего будущего, потому что он окончательно потерялся в моментах, где дети звонко смеялись ему, где Сонхва давал слышать звучание своего сердца, прижимал к себе до рёбер и не отпускал. У Сана больше нет будущего.       — Уведите моего сына.       Сан замолчал.

* * *

      К тому времени, когда особняк опустел, Аиза вышла из своего укрытия. Она слышала выстрелы, рыдания Чхве Сана, суровые разговоры чужих. Маленькая девочка держала ладони у рта, лишь бы не проронить ни единого звука и не выдать своего местоположения. Потому что ей ни за что нельзя было показываться перед вооружёнными людьми, рисковать собою и рисковать Саном за сокрытие человека в доме. Она до сих пор помнила, как однажды господин Пак учил прислушиваться к окружающим звукам, знать действия врагов наперёд и находиться в убежище до последнего. Он предупреждал о неминуемой опасности в дни, когда его не будет рядом, когда не сможет защищать детей.       Аиза не поддавалась страху, потому что Сонхва просил об этом. Она вышла из своей комнаты и направилась к кухне, обходя стороной холл и пытаясь не смотреть на раскиданные трупы своей семьи. Если увидит сейчас — не выдержит, разобьётся, не дождётся дворецкого. Аиза помнила о том, что он уехал за продуктами и должен был вернуться в ближайшее время, спасти. Девочка села на стул, свесила ноги и ждала, бесконечно ждала. Ей бы о многом хотелось спросить старших, о многом узнать от них же и навсегда сохранить тайну в своём маленьком сердце, но никто не раскрывал больше возможного. Господин Пак не говорил, кто именно мог убить всю её семью, Сан не вводил в подробности, и дворецкий не отвечал на вопросы. Но почему Сана привезли сюда? Кто приехал за ним и убил всех? Почему детей? Что с Сонхва? Что будет с Саном?       Аиза тяжело выдохнула. Она не позволяла себе пускать слёз, теряться в печали и ослаблять натянутые узлы спокойствия, но очень хотелось спустить колючие верёвки с души быстро повзрослевшего ребёнка. Она бы расплакалась, как все младшие, ожидала бы объятий и «всё будет хорошо», но у Аизы такого никогда не будет. Её жизнь научила отдавать все крошки еды больной матери, как можно дальше бежать от одичавших и терпеть. Она в четыре года самостоятельно добывала продукты, она в пять лет тащила мать от одного бомбоубежища к другому, она в шесть оплакивала её смерть и больше не надеялась на счастье в пределах Кемера. Но перед ней остановился автомобиль. Сонхва вышел из машины, подошёл к ней и протянул руку. Аиза со страхом посмотрела на него, с осторожностью потянулась в ответ на мягкость его речей и в последний раз в своей жизни доверилась. Сонхва привёл её в дом первой, а после каждого брошенного ребёнка.       И в особняке у морей Аиза не знала грусти.       До этого дня.       Она ловила отрывки разговора Сана с неизвестным мужчиной, слышала только «оставьте его в живых» и понимала, что Сан просил о Сонхва. Аиза невероятно сильно переживала о сохранности того, кого считала своим отцом и никак не успела обратиться к нему подобным образом. Она складывала ладони, смотрела на чёрное небо и просила у Великого, Всемогущего дать ей шанс назвать Сонхва своим отцом, увидеть его живым перед собой и не отпускать его руку из своей горячей.       — Для меня нет никого важнее вас, — пролепетала она, и дышать было так трудно от раздумий смерти мужчины. Аизе так отчаянно желалось, что ничего не происходило, Сан продолжал играть с детьми, она привычно сидела у окна, большими глазами следила за тёмными волнами и ждала возвращения Сонхва. Потому что сейчас она ждала одного: «Он жив», сжимала пальцы и не знала, куда себя деть от нарастающих эмоций. — Вы обязаны выжить, ведь вам есть за что, — за неё, за Сана, за семью.       Аиза прикрыла веки. По её рукам ползли чужие детские руки, по её коже скользили их горячие слёзы, по её сердцу били их ярким смехом. Её братья, сёстры находились в расстоянии одной стены от неё и одного мира. Она просила себя оплакивать их гибель чужими руками, оглушающими пулями после всего вместе с Сонхва, но не могла не думать о них. Спустя двадцать минут до Аизы донеслись звуки открывающейся двери, осторожная поступь шагов и рухнувшие пакеты на окровавленный паркет.       — Аиза? — позвал дворецкий, не увидев тела девочки.       — Я на кухне, — она тут же вскочила со стула и отправилась навстречу мужчине. И как только очутилась рядом с ним, крепко обняла единственного близкого человека, оставшегося с ней. Если бы его тоже убили, Аиза не знала бы, что делать, не знала бы, сможет ли выбраться из особняка, сможет ли сама отыскать безопасное место для жизни дальше. А будет ли эта жизнь дальше?       — Что случилось? — и он выставил большие ладони по бокам от глаз девочки, только бы не дать ей смотреть на рубиновый ужас смерти.       — Мы играли в прятки, — Аиза не понимала, почему в момент её голос начал дрожать, всё тело потеть от волнения, — я спряталась, потому что была моя очередь. А потом пришли неизвестные люди, слышались крики и выстрелы. Но я не выбегала. И они увели с собой Сана.       — Я рад, что ты цела, — дворецкий выдохнул, помассировал виски от накатившей усталости и знания, что так и будет. Он говорил с Сонхва о нахождении Сана в этом доме, но его не слышали. — Ты молодец, что не выходила.       — Кто это пришёл? — Аиза трясла его, требуя от взрослого ответов для себя. — Почему его забрали? Почему господин Пак не пришёл спасти нас?       — Господин Пак сам объяснит тебе, — потому что это он привёл Сана к мёртвым морям, потому что это он позволил смерти войти в дом без стука, — я не смогу.       — А если он не жив? — вопрос Аизы был проигнорирован дворецким, ведь в сознании слишком уверенно воевало среди других мыслей «такие, как он, не умирают». Он включил телефон для того, чтобы связаться с Хёнджином, узнать, в каком из мест им лучше спрятаться и как обстоят дела в группировке, но на его звонок не отвечали. Мужчина тут же набрал заученный номер Рави, Ибрагима и вновь столкнулся с тем же.       — Аиза, нам нужно спешить к моей машине.       Они не стали собирать вещи. Аиза быстро натянула сапоги, распахнула главную дверь и вышла на улицу. Она остановилась у автомобиля, оглядываясь на место своего счастья. Её взгляд задержался на обвалившейся голубой краске стен, неустойчиво покачивающихся уличных светильниках и больших окнах её дома.       Она вернётся к мёртвым морям с адским псом и его сердцем.

* * *

      У Чанхи отобрали глаза. Иначе он не понимал, почему был настолько ослеплён собственной гордостью, почему не видел всего происходящего и никогда не принимал другой реальности. Он сейчас ощущал себя под кожей старшего брата, под его глазами с пеленой мрака, под его душой с шипами красивейших роз, с «я никому не расскажу о себе». Он сидел у окна с каплями дождя на стекле, обнимал колени, опустошённо наблюдал за жизнью за пределами четырёх стен и больше не желал дышать. У него каждый день стал как один душный. Чанхи не воспринимал постоянные пустые обещания Ёнхуна о нахождении Сана, не впитывал ни одну из речей и не верил больше. Чанхи начал отдаляться от Ёнхуна. Он первое время не мог понять, почему так происходило, почему от его любви оставались мельчайшие частицы в песках нежелания быть возле, но после осознал — это не его бури утихали, это Ёнхун пронзал его лёгкие. Он запирал его тело в этом пространстве, он погружал его сознание в одну-единственную комнату. И Чанхи всё больше сходил с ума. Он безумно следил за тенями в доме, за замершим чёрным небом и временем на циферблате, но ничего не менялось. Ведь брата ещё нет рядом, ведь Ёнхун не находил его. Чанхи устал объяснять Ёнхуну, что не так, устал выносить свои чувства за пределы внутренностей и давать понять Киму, что ему плохо. Чанхи перестал говорить с ним о поместившейся внутри тела печали, о нежелании просыпаться каждое утро.       У Чанхи протяжно завыл живот. Он опустил взгляд, скользнул им по складкам одежды и ничего не делал после. Уголки розовых губ опустились, руки потянулись в желании накрыть, ноги не сдвигались. Он мог слезть с подоконника, пройти до небольшого стола и взять остатки пищи, что принёс вчера Ёнхун, но чувство голода для Чхве не было сильнее чувства пустоты. В первые дни в доме он регулярно убирался, читал принесённые книги о медицине, пытался готовить, но сейчас ничего. Ничего не доставляло удовольствие, не вселяло в него желание стараться ради следующего дня, не заставляло ожидать. Чанхи только спал, взбирался на подоконник, вновь спал и вновь сидел до возвращения Ёнхуна. А после не подходил к нему, не позволял согревать себя крепкими объятиями, не смотрел. И сегодня ничем не отличалось от вчера, позавчера, от всех дней до.       — Я дома, — послышалось тихое от Кима, а Чанхи отвечал ему «это не дом, не мой» не губами, сердцем.       — Я принёс еды.       «Мне не нужно».       — И питьевую воду.       «Не поможет».       — Чанхи, — мягко послышалось совсем рядом. Ёнхун приблизился к исхудавшему парню, осторожно провёл ладонью по его напряжённой спине и не понимал, почему сегодня так же, почему Чанхи так изменился. — Прошу, скажи, что не так.       «Не хочу».       Ким тяжело вздохнул. Его не задевало замершее в одних минутах состояние Чанхи, «не говори со мной» одним взором из-под ресниц, ненужность его самого в жизни любимого. Его не задевало, насквозь поражало. Он день изо дня старался для блага Чанхи, он проходил через огонь и воду, боролся за дивный мир для Чанхи. Он погружал всё тело в кровь других, разламывал кости граждан для собственной горы возможностей в Кемере, терпел до последнего, а действия Чанхи — удар прикладом по голове, вспоротый живот, останки по стенам. У Ёнхуна нет никаких сил на сражение с состоянием Чанхи, если единственная цель этого сражения не реагирует на него, уводит блестящие глаза и смотрит сквозь.       — Что не так? — Ёнхун потряс его рукой, что лежала на спине Чхве. — Что я сделал не так?       Чанхи зажмурился. Ему были неприятны подобные движения со стороны старшего, срывающийся голос и попытки добраться до глубины души, потому что Чанхи запер все проходы к ней.       — Оставь меня, — сипло проговорил он, одновременно ощущая разливающуюся по венам злость, — я не хочу говорить.       — Нет, Чанхи, — Ёнхун был на пределе, внутри всё взрывалось в желании сжать тонкую шею и заставить вернуться в прежнее состояние. От такого Чанхи в Ёнхуне не оставалось ничего человечного, от такого не оставалось и любви. Ёнхун любил его за безграничную веру, теперь ненавидел за её потерю. — Мы поговорим сейчас.       — Что ты хочешь услышать от меня? — все его речи отрешённые, все его внутренности ощетинивались. — О чём мне говорить, если всё, что я хочу: быть сейчас с Саном, сказать Сану обо всём, увидеть Сана издалека на три секунды, но только узнать, что с ним всё хорошо? О чём мне говорить с тобой, Ёнхун, если ты не слышишь мои просьбы и не ищешь? Я каждый день сижу у этого окна не потому, что хочу, а только бы однажды заметить среди всех прохожих своего брата. Я каждый день молюсь, чтобы он решил искать меня у тебя. Я больше ничего не могу сделать, я больше и не хочу ничего.       — Ты не замечаешь меня, — Ким эмоционально взмахнул руками, больше не сдерживая себя, а Чанхи мелко ломало от всего происходящего. Он никогда не спорил с Ёнхуном, не кричал ему свою истину, не внедрял гнев в цветущую любовь, а сейчас сталкивался с раздражёнными всплесками. — Раньше ты так не делал. Раньше, какие бы проблемы у тебя ни были, ты всегда шёл ко мне, а я всегда помогал тебе. Ты просил меня оставить у себя как можно дольше, только бы не возвращаться к Сану и не видеть его после ссоры. Ты срывался в мои объятия, искал во мне утешение, позволял видеть тебя в любом твоём состоянии и так же позволял вмешиваться в него, а теперь я для тебя никто. Я не могу поговорить с тобой, потому что ты не хочешь говорить, не могу быть рядом, потому что тебе со мной невозможно, и не могу даже помочь, потому что ты отрёкся от моей помощи.       — Раньше у меня была семья, — глаза наполнились мгновенными слезами от того, как больно было слышать такое от Ёнхуна, и Чанхи пробивало на такой же шторм затихших чувств, — я разрешал вести себя так с Саном, ведь был уверен, что он останется со мной до конца жизни. А сейчас я лишился последнего человека из своей семьи и не могу понять оплакивать мне его, смириться с этой потерей или всё ещё глупо надеяться.       — А я кто? — прокричал Ким. — Кто я для тебя?       — Вот именно, — он впервые ранил его и впервые настолько смертельно, — кто ты для меня, Ёнхун? — Чанхи пытался встать со своего места, уйти в другую комнату и остаться один, но старший не дал шанса сбежать. Он удержал его руками, надавил сильнее, и Чанхи не мог понять, как не начал разрушаться от внезапной грубости в его движениях. — Отпусти меня.       — Ты отрицаешь всё, что было? — если бы он вновь вернулся во время, когда впервые встретил Чанхи — больше бы не подошёл, не заговорил, не посмотрел. Ему была отвратительна окружающая среда в районе одичавших, но один Чанхи создавал в этом месте малахитовый лес, согревающее солнце, пение птиц в шуме погибающих, голодающих. А сейчас весь мир вернулся в прежний чёрный цвет, в прежний белый шум. — Не любишь?       Чхве всхлипнул.       — Я не хочу говорить.       — Почему? — Чанхи резко вздрогнул от повышенного голоса того, кого любил сильнее себя. Если бы между его органами, костями не осталось ни одной капли любви к нему, он бы не пытался подсознательно отстраниться, защитить от самого себя же, дойти до края света, но не до края их отношений. — Почему ты не хочешь говорить со мной? Потому что больше нет? Потому что ты от меня ждёшь только того, когда я найду твоего брата? А дальше я тебе не нужен? Дальше ты уйдёшь с ним и навсегда забудешь обо мне? — он давил пальцами сильнее на его плечи.       — Ты себя слышишь? — прокричал в ответ, но легче не становилось. — У нас было всё не так, как сейчас, верно. Раньше ты не позволял себе вести так со мной, ты оставался со мной в моём плохом состоянии и никогда не шёл против меня, потому что мы стояли на одной стороне этого мира. А сейчас мы по разным, Ёнхун.       — Ты клялся мне оставаться рядом, даже если будешь ненавидеть.       — Я не ухожу от тебя, — Чхве отрицательно покачал головой, — я мог бы в любой момент попытаться взломать дверь, выпрыгнуть из окна, отправиться самому на поиски, но я не делал этого. Я доверял тебе.       — А сейчас что?       — Разве тебе важно? — Чанхи бы только спрятаться от него такого за металлическими щитами, за высокими преградами, за старшим братом, но ему нужно смотреть в меняющиеся на чужие глаза и выдерживать эти секунды рядом. Чанхи бы сам вернулся поговорить с ним после нахождения Сана, он бы сам взял руки Ёнхуна в свои и не отпускал, но сейчас он понимал — перед ним совсем другой Ёнхун. А может, он изначально был таким, а Чанхи этого никогда не видел? — Тебе важен я, если ты не выпускаешь меня из дома и заставляешь страдать в одиночестве? Я не пленный, но с тобой я ощущаю себя таким.       — Это район одичавших, это опасность для твоей жизни, — он начинал злиться сильнее, а к Чанхи впервые настолько близко подкрадывался страх, — это не только те твари, которые бродят по улицам и пытаются найти себе пищу в виде человека. Люди Элема повсюду: их уши услышат любой шёпот, глаза увидят любую слабость.       — Раньше я без тебя справлялся с ними.       — Раньше ты был с Саном, а после я защищал тебя от них! — ещё одно слово заставило Чанхи пошатнуться, ступить назад на тысячу километров и так и остаться стоять на месте. — До нашей с тобой встречи Сан лишь учил прятаться от них, но как только я увидел тебя — больше не позволял появляться им на территории этого района, лишь бы они никогда не увидели тебя и твоего брата.       — А что с нами не так? — все его чувства вмиг обострились.       — Он сын лидера, — у Чанхи не старый паркет под ногами, а пустошь с собственными останками. И ему сразу же стало понятно внезапное желание Пак Сонхва быть рядом с Саном, преследовать его и находить, где бы они ни были. И ему сразу же был понятен страх старшего брата, его нежелание делиться переживаниями, страхами Чанхи. — Его мама сбежала из группировки вместе с ребёнком, а брошенного тебя подобрала.       Чанхи отвернулся от Ёнхуна. Он пытался стереть тыльной стороной ладони бесконечные слёзы с щёк, спрятать красные сосуды в глазах и не выдержавшее сердце, но исходившее шмыганье носом выдавало плач.       — Зачем ты делаешь мне так больно? — он взвыл от того, насколько было тяжело принимать осознание, что он был одним из брошенных детей и никакого счастья изначально у него не было. Если бы его не подобрали, он бы никогда не знал, что такое семья, если бы его не повели за собой, Чанхи не смог бы прожить столько. — Зачем? Чтобы я чувствовал ещё большую вину перед своим братом, потому что он знал об этом с самого начала и пытался меня оградить? Чтобы я почувствовал вину перед неродной матерью, потому что так не обращаются с семьёй?       — Больно? — Ёнхун грубо развернул его к себе, вцепился пальцами и заставил смотреть на себя мерцающими от слёз глазами, только бы вырывать всю любовь до мельчайших лепестков перед его зрачками. — Я делаю больно? Это ты начал, Чанхи.       Чанхи теперь не любил.       — Так хочешь добраться до своего брата? Хорошо, я поведу тебя к нему и оставлю гнить вместе с ним.       Он крепко схватил его за руку и вывел из квартиры, с грохотом закрыв за собой входную дверь. Ёнхун бросил Чанхи на заднее сиденье салона подержанного автомобиля, не слышал его крики и игнорировал слёзные просьбы прекратить вести себя так. Он не реагировал на удары кулаками младшего по спине, плечам, не воспринимал многочисленные вопросы и больше ничего не говорил. Чанхи сам увидит. А ему поперёк горла стояли все тайны группировки, все собственные секреты перед младшим и попытки спрятать самое колючее за собой, не дать этому пробраться к Чхве. Ёнхун не будет, потому что у его любви сегодня смертный день.       Спустя десять минут Чанхи успокоился. Он не предпринимал действия по отношению к Ёнхуну, не плакал и смиренно смотрел на сменяющийся вид за окном в окружении тьмы. Ему были видны отдалённые источники света, несколько людей у магазина со спадающей вывеской, огромное количество мусора, лес и вновь мрак. Он отвернул голову в другую сторону, заставил себя считать секунды и представлять попытки побега, как только дверь откроется. Автомобиль остановился через двадцать минут. У Чанхи ничего из задуманного не получилось, потому что старший тут же перехватил его.       Ёнхун потащил Чхве к главному зданию Элема.       — Куда мы попали? — для Чанхи было непонятен огромный особняк перед ним, но как только он увидел перед воротами выстроившихся солдат с оружием в руках — понял, где очутился. — Ты с ума сошёл?       Чхве пытался вырвать руку из чужой, убежать в самую глубь леса и никогда не видеть этого страшного места, но Ёнхун был сильнее. Он почти вырывал ему конечность тем, с какой силой тянул за собой, он определённо выдернул ему душу. Потому что, как только они подошли к воротам, те с лёгкостью открылись, солдаты расступились перед Кимом и поприветствовали. Ёнхун скрывал всё это время перед Чанхи самое важное — он белый змей, он воин Элема, он один из служащих смерти, и он же в любой момент мог убить всю семью Чанхи. Чхве до невыносимого хотелось кричать от того, насколько было больно это осознание постоянной лжи, но наружу не вырывалось ничего, кроме частого прерывистого дыхания и собственного шипения с ядовитым: «Ненавижу». Ёнхун провёл его дальше, последующая охрана Элема почтительно опустила голову, пропустила внутрь без лишних слов и закрыла массивную дверь за ними. Они попали в большой холл с лестницей в центре, несколькими дверьми по бокам и обставленными для удобства бархатными креслами синего цвета. Под ногами стелился персидский ковёр, Чанхи перевёл взгляд вниз, увидел размазанную кровь на витиеватых ворсовых узорах и сильнее сжал зубы от переживаний за старшего брата, за собственную жизнь.       — Почему Сан здесь? — Чанхи пытался собраться с мыслями и потребовать объяснения от старшего. — Это Пак Сонхва сделал с ним? Что он хотел от него?       — Да, — кивнул тот, — это адский пёс привёл твоего брата сюда. Он собирается захватить власть в Элеме, а Сан законный наследник группировки. Сонхва нужно устранить своего главного соперника, вот он и разыскал его. Завтра будет нападение на правительство, после чего твоего брата убьют, — Ёнхун не смотрел в этот момент на Чанхи и вёл его на второй этаж, поднимаясь по лестнице из тёмного дерева, — сегодня и завтра ты попрощаешься с ним, а после я не выпущу тебя из этого здания. Лучше бы ты терпел четыре стены в том районе, меня самого, а не это место, ненавистных тебе людей за пределами комнаты, что могут внезапно нагрянуть к тебе. И я уже не защищу.       — И ты будешь в порядке, если они сделают что-то мне? — Чанхи не ожидал подобной жестокости от того, кому он отдал бы светлое небо, все солнечные лучи и себя. — И ты пройдёшь мимо, если они пожелают моё тело?       — Да, — Чанхи сам погубил всё, что было между ними. Он первым сжёг все цветы в их прекрасном будущем, распутал связывающие нити и переступил границы любви, выбрав не Ёнхуна. Он первым, не Ёнхун. — Мне теперь всё равно.       — И если меня не станет?       — Даже так.       Ким отпустил его руку, остановился перед комнатой в самом конце коридора левого крыла и отворил дверь. Он зашёл первым, видя ошеломлённый взгляд Чхве Сана, и завёл за собой Чанхи, у которого начинали глаза наполняться новыми слезами от того, как изуродовано выглядел его старший брат. На его бледном лице были красные горящие следы ударов, на шее слились синяки с веснушками, на всём его теле не осталось живого места, и больше всего живого не осталось в самом сердце.       — Сан… — Чанхи ступил ближе, боясь, что всё это сплошной мираж после пережитого одного и того же дня в ожидании, надежде. Но его облик не растворялся перед глазами, его такой же нежный голос доносился до Чанхи, и младший больше ничего не замечал за собой, как и того, что Ёнхун ушёл.

* * *

      — Больно? — тихо спросил Сонхва у Хёнджина.       Солдаты лидера заперли двоих в подвале, оставили лишь воду, хлеб. Господин Чхве раздавал новые поручения, разрушал всё построенное и творил собственный порядок. Сонхва уже не мог думать о перевороте в Азуре главой Элема, о падении своей группировки и больше всего не мог о Сане. Его уже давно извели мысли, уже сожрала злость на самого себя. Он целый день не мог сомкнуть глаз от переживаний за семью, от вины перед ними, от того, как было физически невыносимо не ощущать руку.       — Не настолько, как тебе, — ответил Хван. Все его попытки вырваться и остановить змей Элема закончились ударами ногами по рёбрам, животу и лицу. — Но они остановили твоё кровотечение и не дали умереть вчера.       — Зато убьют завтра, — усмехнулся Сонхва. Он был рад, что им позволили побыть наедине друг с другом и провести последние часы вместе, однако он бы всё отдал, если бы эти же минуты разделил с Саном, детьми. — Я не представляю тебя в Саде с оружием, они даже не подлатали тебя.       — Я сперва в них всех стрелять буду, твари, — пробурчал Хёнджин. Он лежал на спине на бетонном полу, но ему было тепло от того, что друг сидел рядом. — Я запомнил лица каждого, завтра всех убью.       Сонхва посмеялся.       — Они ещё не убрали останки прошлых людей, как спать в этой вони? — Хёнджину нравилось слышать смех Пака после всего пережитого, и ему становилось легче перед будущим, страхом за оставшееся войско Азура, беспокойством за жизни остальных друзей. Он пытался скрывать все эмоции за шутливыми речами, вспоминать с Сонхва дни первых встреч и начало дружбы. — Если они выживут, то заставлю провести неделю на моём месте, без еды.       — Будешь хлеб? — Сонхва не вспоминал о еде со вчерашнего дня, потому что в горло куски не лезли. А сейчас понял, что Хёнджин тоже не питался столько времени и ему нужно. Адский пёс тысячу раз позаботится о других, ни один о себе. — Воды?       — Буду, подай, — Хёнджин вытянул одну руку Сонхва, другую оставил под своей головой в виде своеобразной подушки, чтобы лежать было удобнее. Пак положил в его руку кусок хлеба, потянул уголки губ вверх и не смог скрыть печали во взоре чёрных глаз от того, что только сегодня видит его таким. Завтра не сможет, послезавтра его тело выкинут в общую яму трупов, следующим днём Хван будет оплакивать смерть Сонхва у земли без могильной плиты.       Хёнджин ткнул его коленом в бок.       — Ты не виноват, Сонхва, — он принял еду и тут же откусил, — никто не знал, что лидер перехватит власть.       — Власть изначально была у него, а мы все следовали его замыслу, — Сонхва напряжённо сжал губы в тонкую полосу, через секунды расслабил и невольно прижал колени к груди, — он с самого начала знал об Азуре, а сдался потому, что Хонджун сказал, и ему самому нужно было доказать мне моё место.       — Он знал о своём сыне? — задумался Хёнджин, продолжая жевать. — Не говорил про это?       — По нему было видно, что узнал перед моим приходом… — Сонхва нахмурился, и всё его состояние оголённого в напряжении нерва передавалось Хвану, потому что оба начали думать о происходящих событиях. Они весь день переживали физическую боль, потери верных воинов в ультрамарине, общество людей лидера и только сейчас могли свободно обсудить всё. — Если бы раньше, убил бы сразу. Одно дело Азур, что он мог разгромить в любой момент, другое родной сын. Ему доложили о существовании Сана.       — О нём знал только я и Хонджун, — Хёнджина пробило от осознания того, насколько омерзительным человеком оказался Ким. Он не желал думать о нём после его смерти, не желал оскорблять его образ и теребить сознание минутами в его присутствии, но сейчас был вынужден. Сонхва же не знал, какие эмоции ему выражать от того, насколько неудивительно было ещё одно предательство со стороны Хонджуна. — Он мог сообщить лидеру до того, как мы приехали в лабораторию.       — Или после, — Сонхва пожал плечами, — у него было достаточно времени на то, чтобы сказать о Сане после того, как ты ушёл.       — Надо было дождаться его смерти, — Хёнджин измученно завыл от того, как безрассудно поступил и в очередной раз упустил из виду действия искусного зверя, — или самому добить. Великий, Всемогущий, как же я ошибся в нём, — он почти рвал на себе волосы от того, какое чувство вины его теперь съедало, ведь никто бы не пострадал.       — То, что случилось с группировкой — дело рук лидера, не Хонджуна. Он изначально знал, изначально готовил своих людей и даже отобрал тех, кто будет с ним в подвале, — Сонхва так же пытался успокоить друга, но у него не получалось находить нужных слов. Сонхва всегда было легче подойти, похлопать по спине.       Хёнджин встал со своего места. Он не желал лежать от того, сколько мыслей сейчас бесконечно двигалось в голове. Он по привычке сложил руки в карманы брюк, начал мерить небольшую комнату шагами и кусать губы от того, что нужно находить выход. Они не смирятся, не останутся здесь.       — Я не могу перестать думать о том, что кто-то из наших был в тот день и помогал лидеру расправляться с тобой, — Хёнджин задел пальцами небольшую зажигалку в кармане, но не нашёл сигарету, — держал тебя, отрезал руку. Лидер бы не смог. Ты смотрел на них? Запомнил, кто это сделал?       Сонхва опустил голову, напрягаясь.       — Я был настолько поглощён предстоящим разговором с лидером, что не замечал никого, стоял спиной к ним. А когда узнал правду, когда увидел, как лидер освобождается из цепей, всё размылось. Но черты того солдата, что отрубал мне руку, были очень знакомыми… — Сонхва задумался, но его тут же перебил Хёнджин.       — Сонхва, при задержании солдат Азура не было Ёнхуна, — Хван в первые минуты не обратил на это острого внимания, но только сейчас все осколки разбитого мира начали складываться воедино и являть картину настоящего предателя.       — Это был Ёнхун, — как он мог не вспомнить об этом? — Это Ёнхун был на стороне лидера и выполнил его приказ.