Улыбка

– Каччан, если бы ты мог выбрать себе причуду в следующей жизни, чтобы это было? – Молчи. – Да ладно тебе, Каччан. Интересно же. Я вот так и не смог решить, хотя думал об этом много раз. – Деку, пожалуйста. – Было бы круто иметь что-нибудь вроде твоей. Или причуду, как у Айзавы-сенсея. А еще Темная Тень безумно крутая – чтобы ни случилось, Токоями никогда не останется один, – он почти звучит так, будто не находится в бреду – всего лишь его обычное бормотание. – Деку… Изуку, ты не останешься один. Я здесь! Просто… просто подожди. Пожалуйста, Деку. Я рядом. – …я очень рад, что мы снова стали друзьями, Каччан, – говорит Изуку и теперь в его голосе слышны хрипы. – Я и мечтать об этом не мог… Кацуки хочет, чтобы он замолчал и чтобы пот перестал заливать его глаза. Он ломает ногти, отчаянно отбрасывая обломки в сторону – его перчатки давно порвались в лоскуты. Скользкие от крови руки, серьезно утомленные причудой, отказываются слушаться. Треск огня раздражает, потому что становится слишком громким, и мешает слушать, хотя Кацуки куда больше должен волновать нарастающий жар – если он задохнется от дыма здесь, внутри здания, то Изуку уже больше никто не поможет. – Каччан… – вновь доносится из динамика. – Блять, Изуку, хватит! – рычит Кацуки сквозь слезы, продолжая искать. – Мы не делаем этого сейчас! Я не буду с тобой прощаться! Береги воздух, черт тебя побери, я же рядом!.. Изуку его не слушает. А может уже просто не слышит. – Знаешь, я… – Кацуки слышит кашель, и ему совсем не нравится, как он звучит. – Я мечтал… что мы с тобой откроем… агентство. Как в детстве… знаешь? Сделаешь это… за меня, хорошо? Или… может с Киришимой, ты… всегда любил его больше… Он больше не может слушать, но не может позволить себе отключиться от задрота сейчас, когда это могут быть его последние слова. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – слова срываются с губ Кацуки, будто мантра. Он готов сейчас продать душу дьяволу, отказаться от причуды, отрезать себе руку, вырвать глаза – что угодно, только бы успеть. Он был бы счастлив лежать сейчас там, под обломками, вместо Изуку. – Я ни о чем не жалею… – он едва слышит задрота и стискивает зубы. К черту, он должен сказать это. Сейчас или никогда! – Деку, я… – Каччан, я всегда… – перебивает его Изуку… но так никогда и не заканчивает фразу. Это последнее, что слышит Кацуки. Сколько бы он не звал Изуку после этого, не угрожал ему, не осыпался самыми грязными ругательствами, со стороны Деку не доносится ни звука – ни голоса… ни дыхания. …К тому моменту, когда Кацуки до него добирается становится уже слишком поздно. Он знает это, знал еще в тот момент, пока отчаянно пробивался сквозь обломки, но всё равно отказывается верить. Да и как можно, когда лицо Изуку выглядит таким спокойным, безмятежным, кожа всё еще остается теплой, а на бледных щеках почти можно разглядеть румянец, который на самом деле является отсветом от пылающего совсем близко огня. Кацуки мог бы почти поверить, что им повезло, если бы не толстый штырь, который уродливо торчит из его левого бока и неподвижная грудь, не вздымающаяся для вдоха. Кацуки всё равно опускается перед ним на колени, бережно смахивая тонкие, как паутина волосы, с безжизненного воскового лица, слишком ошарашенный внезапно обрушившимся на него горем, онемевший и оглушенный от неверия и внезапной пустоты, размером со вселенную. Как будто он остался один на всей гребаной планете. Может это не так уж и далеко от правды. Всё вокруг кажется нереальным – и всё, о чем он почему-то может сейчас думать… …эта тихая улыбка. Умиротворенная улыбка на тонких обескровленных губах, как будто задрот мирно ушел, лежа в своей постели, а не истек кровью, заваленный обломками, пока его бесполезный партнер, которому он доверил свою жизнь, терял драгоценное время наверху. Как будто он до самого конца пытался успокоить того, кто найдет его в таком виде. Какая ирония, что им оказался Кацуки. Впервые за столько лет он ясно видит его улыбку – прямо перед своими глазами, обращенную прямо на него. И от этого становится только хуже.