Больше жизни, больше магии

— Гаси факел! — командую я, стоит дверям Дома Тьмы бесшумно закрыться за нами. Гарри послушно тушит огонь и достаёт из кармана защитного передника для игры в тлачтли подаренную Катриной коробку со светлячками. Я задаюсь вопросом: каким чудесным образом предметы, находившиеся в карманах нашей одежды, перекочевали в тлачтлистскую форму в тот самый момент, когда нас с Гарри магически переодели перед матчем? По всей видимости, это дело рук Катрины Калаверы? Надо будет отблагодарить её, когда… если мы выберемся отсюда. Так или иначе — но светлячки с нами, и Гарри выпускает их на волю из тесной коробки. Те, будто точно зная, что от них требуется (дрессировали их, что ли?), облепляют погасший факел в том месте, где только что горел огонь. Яркое сияние освещает мрачный коридор, и мы начинаем свой путь по лабиринту. По словам Владык Шибальбы, мы должны найти выход к рассвету, если не хотим остаться в этих стенах навечно. Вот только как нам ориентироваться во времени, если даже Темпус наколдовать нельзя? Палочки у нас забрали, пользоваться беспалочковыми заклинаниями строго-настрого запрещено. Придётся довериться внутренним ощущениям. В доме царит непроглядная тьма, освещаемая лишь нашим живым факелом, и зловещая, мёртвая тишина. Босые ноги мёрзнут на голом каменном полу. Кетцалькоатль* бы побрал этих майя и ацтеков, они что, не могли изобрести спортивную обувь? Я держусь поближе к Гарри, находя успокоение в еле слышных звуках его дыхания, запахе его волос и кожи, родном тепле, исходящем от него. Все мои чувства: слух, обоняние, осязание — обостряются до предела, как у волка. Бесконечные, длинные, причудливо петляющие коридоры приводят нас в тупик, и я вздрагиваю, заметив, что в углу кто-то сидит, прислонившись спиной к каменной стене. Я в испуге хватаю Гарри за руку. Один Мерлин знает, какой монстр может притаиться в этих коридорах, терпеливо поджидая очередную жертву, любезно пожаловавшую к обеду. Хотя, откуда Мерлину знать это? Гарри освещает ярким светом факела неподвижную фигуру, и я с содроганием понимаю, что это скелет! Бесстрашный, безвременно сгинувший охотник за приключениями или такой же, как мы — несчастный, отчаявшийся, искавший исцеления, так и не сумевший найти выход из лабиринта? — Ох, — потрясённо выдыхает Гарри, приседая на корточки перед товарищем по несчастью и освещая пустые глазницы, — сочувствую, приятель! Чем дальше мы углубляемся в дебри лабиринта, тем больше находим останков тех, кто, подобно нам, безуспешно пытался перехитрить бессердечных Владык Смерти. Руки некоторых из этих несчастных сложены в молитвенном жесте. Откуда они прибыли сюда, у каких богов просили помощи? Иные легли, обречённо свернувшись клубочком, очевидно, потеряв всякую надежду на спасение и покорившись безжалостной судьбе. Двое сцепились в смертельной схватке. Пальцы одного вечно обречены сжимать полуистлевшую шею другого. А эти… эти двое встретили смерть в любовных объятиях, навечно переплетя пальцы и впаявшись друг в друга тазовыми костями, так, что и сама смерть не смогла разлучить их. Я не могу оторвать от них зачарованного взгляда, хотя всё внутри меня вопит от ужаса. Что, если и мы с Гарри вот так же умрём здесь, бесплодно пытаясь найти спасение друг в друге, и стоны любви сменятся предсмертными хрипами, когда погаснет последний светлячок и кромешная тьма поглотит нас? Бр-р… Я трясу головой, отгоняя жуткую картину. — Пойдём отсюда, — выдавливает Гарри. — У меня такое чувство, что мы подглядываем за чем-то очень сокровенным. — Да, — с усилием проглотив комок в горле, соглашаюсь я. Мы долго шагаем, не говоря ни слова, пока хриплый голос Гарри наконец не нарушает удручающую тишину: — Как думаешь, эти двое сильно любили друг друга? — Да, — без тени сомнения отвечаю я. — Они любили. Безумно, страстно — как мы с тобой. Даже перед лицом смерти не пожелали оторваться друг от друга. Если мы… О, Гарри! — я не в силах продолжать, но Гарри понимающе стискивает мою ладонь. — Да, Драко! Если мы не выберемся отсюда — я хочу встретить смерть, занимаясь любовью с тобой. Даже если погаснут все светлячки. Мне не нужен свет, чтобы видеть тебя. ***** Кажется, мы окончательно и безнадёжно запутываемся в этих чёртовых коридорах. По моим ощущениям мы плутаем тут уже более четырёх часов, то упираясь в тупик, то возвращаясь туда же, откуда пришли. Мы уже дали имена всем скелетам, которых встречаем вновь и вновь. «Одинокий Путник», «Возносящие Мольбы», «Смирившиеся», «Драчуны», «Любовники»… И снова Одинокий Путник! Мы ходим по кругу! Внезапно меня охватывает такой липкий, леденящий кровь ужас, что волосы на голове начинают шевелиться. Интересно, как назовут наши с Гарри скелеты те, кто придут сюда после нас? Не думать о плохом, Драко, не думать! Я вцепляюсь в волосы — и… понимаю, что они шевелятся вовсе не от страха! Летучая мышь, копошившаяся в них, с противным писком падает к моим ногам, а с потолка мне на голову пикируют ещё две… четыре… шесть! Машут крыльями, задевая лицо, царапают коготками кожу головы. Я вскрикиваю от ужаса и отвращения, беспорядочно машу руками в попытке отогнать назойливых тварей. — Иммо…** — начинает Гарри. — Нет! — в панике воплю я. — Не смей колдовать! Иначе всё будет напрасно! Владыки Шибальбы не позволят тебе… Одна из тварей залепляет мне рот своими крыльями, но Гарри, сориентировавшись, принимается махать факелом, отгоняя летучих мышей, вынуждая их с писком разлететься врассыпную и оставить меня в покое. Верхние светлячки осыпаются с факела и поблёскивают на полу, образуя вокруг нас защитный круг. — Мерлин, Драко, ты ранен! — Гарри гладит моё расцарапанное лицо, ласково перебирает растрёпанные волосы, подушечками пальцев успокаивающе массирует саднящие места на голове, там, где обезумевшие летучие мыши впивались своими когтями. Нежно целует, словно и не брезгуя тем, что моих губ только что касалась эта мерзкая тварь. Я смотрю на сверкающих вокруг нас маленьких насекомых, и внезапно меня осеняет идея. — Гарри! Что, если… — Что, Любовь моя? — отрывается он от меня. — Нам ведь не нужно столько светлячков на факеле, чтобы видеть, куда идти, верно? — Верно, — неуверенно соглашается Гарри, ещё не понимая, к чему я клоню. — Я подумал… что, если… если мы будем оставлять по одному светлячку на стене каждого пройденного коридора? Если упрёмся в тупик — оставляем второго светлячка. Это будет означать, что путь пройден дважды — туда и назад. Каждый перекрёсток тоже будем отмечать светлячками… По мере объяснения, в свете факела я вижу, как проясняется лицо моего любимого. — Драко, — шепчет он, снова целуя меня, — ты — гений! Воспрянув духом, мы снова отправляемся в путь, стойко игнорируя заледеневшие ступни и нарастающую мучительную жажду. Лабиринт кажется нескончаемым, а светлячков на факеле остаётся всё меньше. Вскоре мы уже движемся почти на ощупь, судорожно вцепившись друг в друга, стараясь держаться всё время одной стороны, как бы ни было противно дотрагиваться до стен, покрытых липкой паутиной и местами какой-то отвратительной слизью. Надежда угасает с каждым оставленным на очередном перекрёстке светлячком. И вот наконец, когда у нас остаётся самый последний живой огонёк, Гарри осторожно кладёт бесполезный теперь факел на пол и, крепко обняв меня, шепчет: — Ну, вот и всё, Драко. Мы сделали всё, что могли, любимый. Приступим к «Плану Б»? Встретим смерть, занимаясь любовью? Мы вкладываем в поцелуй всё терзающее нас отчаяние, всю горечь поманившей нас и безвозвратно ускользнувшей надежды, все мечты о счастливых, солнечных днях, которые мы могли бы провести вместе, всю тоску по жизни, которой у нас уже не будет. — Гарри, — всхлипываю я, когда на миг отрываюсь от его губ, чтобы глотнуть затхлого воздуха этого чёртового Дома Тьмы, — Гарри… Наверное, это будет последнее слово, которое сорвётся с моих уст, прежде, чем они окоченеют. Как сладко, как больно… «Гарри»… ***** Яркий, ослепляющий, бьющий даже по закрытым глазам свет заставляет меня ещё крепче зажмуриться и ещё сильнее вжаться в моего любимого. Что это? Так приходит смерть? — Драко! Драко, открой глаза, Драко! — Гарри трясёт меня за плечи. — Мы спасены! Дверь открылась, мы дошли до выхода!