Железный лес

Семь лет спустя, в покоях недавно достроенного замка в Айваре, находились два маленьких княжича, Радвилас и Азуолас. Всего на минутку они остались одни, потому что сегодня был особенный день. Весь замок нынче напоминал разворошенный муравейник, ибо все готовились к важному обряду: постригам семилетнего княжича Радвиласа. Сегодня в полдень ему впервые срежут отроду не стриженные волосы и сожгут их на алтаре Перкунаса. А еще, как взрослого, опояшут мечом и посадят на коня. После этого закончится его беззаботное детство, теперь его станут учить и воспитывать, как будущего воина, княжеского сына. Все утро мать и нянька готовили мальчика к постригам: расчесывали его льняные волосы, одевали в новую одежду по образцу взрослой, повторяли последние наставления. Наконец, взрослые вышли, сочтя свою работу законченной. Братья остались одни. Младший взглянул на старшего вытаращенными зелеными глазами. В новой одежде Радвилас был совсем другим, будто сделался выше и старше. Сорочка на нем была из белого льна, вышитая петухами и конями, а полотняные штаны - зеленые. Узконосые сапожки были красного цвета, как и плащ, который мать только что застегнула серебряной пряжкой. И незнакомый вид растерянного, притихшего братца яснее всего говорил Азуоласу, что скоро тот и вправду уйдет от него в совсем другую жизнь, и они не смогут, как раньше, целыми днями играть вместе. И все из-за того, что Радвилас двумя годами старше! Несправедливость! Увидя, что брат сжал кулаки опустил голову, сопя, как медвежонок, Радвилас подбежал к нему и положил руку на плечо. - Ну, не грусти. Мы что-нибудь придумаем! - Да что мы придумаем? - Азуолас шмыгнул носом, чтобы не выдать, что минуту назад чуть не заплакал. Радвилас задумался всерьез. К этому времени он понимал, что взрослые сильнее, и добиться от них того, что они делать не хотят, бывает трудно. Но огорчать брата не хотел. - Выше нос! - он толкнул Азуоласа в плечо, желая подбодрить. Тот не заставил себя ждать. Подскочив боком, как козленок, толкнул старшего сильнее, как не раз бывало в их братских потасовках, какие они устраивали то и дело без тени злости. На этот раз старший брат еще помнил родительские наставления и, спасая свое "взрослое" одеяние, заскочил на кровать, даже не скинув сапог. Но Азуолас уже не мог остановиться и прыгнул за ним. Глаза у него горели, щеки раскраснелись. Его тоже причесывали сегодня утром, но у него всегда волосы торчали в разные стороны, никакой гребень их не брал. Старшие братья княжичей, Гедрюс и Таутвигас, называли Азуоласа за его прическу "Репейником". И вот, он прыгнул на постель, тут же оставив на покрывале следы своих башмаков. Тогда Радвилас схватил подушку и закрылся ей, как щитом. Но Азуолас вцепился в нее пальцами, потянул на себя, и наволочка затрещала, разрываемая на части. Волна лебяжьего пуха, словно свежий снег, обрушилась на мальчиков. Зрелище разрушения развеселило их, и они, чихая и смеясь, покатились по кровати, сцепившись в борьбе. За одно мгновение от их праздничного вида ничего не осталось, новая одежда Радвиласа оказалась безнадежно изорвана и измята. Услышав их дикие вопли, большой полосатый кот, умывавшийся на лавке, вздыбил шерсть, распушил хвост и выскочил за дверь. Заглянувшая в покои нянька княжичей, Вилия, всплеснула руками, опрометью бросилась назад. - Госпожа! Госпожа! Погляди, что творится! Княгиня Святогнева выпустила из рук младшую дочь, двухлетнюю Альдону, и распахнула дверь в покои сыновей. Встала на пороге - высокая, бледная, со строгим лицом, скрестив руки на груди. - Ну и что мы здесь творим?! Радвилас! Я думала, ты уже достаточно большой, чтобы оставить тебя без присмотра! Мальчики, взъерошенные, в пуху, расцепились, словно их окатили холодной водой. По голосу матери они поняли, что она злится. Вообще, в княжеской семье сварожская речь звучала наравне с литтской, но, когда княгиня сердилась на сыновей, более жесткое произношение становилось в ее речи заметнее. Радвилас вскочил на ноги, едва мать позвала его, но и брат в тот же миг встал с ним рядом. Они смотрели вниз, разглядывая узор на фарсийском ковре, и выглядели пристыженными. Княгиня стащила со старшего сына разорванную сорочку, подняла смятый в клубок плащ. - Ты только взгляни, во что превратил праздничную одежду! Ведь сегодня - твои постриги! Ну ничего, скоро наставники возьмутся за тебя построже! - грозила княгиня, быстро переодевая сына в запасную праздничную одежду. Азуолас неловко придвинулся к брату. Он не мог понять, почему ругают только Радвиласа, когда виноваты они оба. Но мать только тихонько отодвинула его лохматую голову с прилипшими перьями от подушки. - Вилия, расчеши пока его... Ох, время-то! Скоро уже нам собираться... Погодите, вот отец узнает! - В чем дело? - спросил за дверью князь Алджимантас веселым голосом. И тут же вошел в детскую. Прошедшие годы придали его облику больше мужественности, лицо украсила густая русая борода, во всей высокой статной фигуре князя появилось больше уверенной силы. В честь посвящения он облачился в торжественный княжеский наряд, надел самые красивые доспехи и опоясался мечом, своим видом напоминая, что главная обязанность в княжеском роду - доблестно сражаться за отечество. Увидев разгром в детской и разбойничий вид сыновей, князь многозначительно покачал головой. - Вижу, что для вас обоих детская уже слишком тесна! Но ничего, скоро тебя, - он обратился к Радвиласу, - научат слушаться старших, а играть тебе станет некогда. Ты меня понял? - Да, отец, - ответил старший княжич тихим, но решительным голосом. - А как же брат? - А как же я? - эхом отозвался Азуолас, став рядом с ним. Князь Алджимантас скрыл усмешку, глядя то на одного, то на другого. Только что заново умытые лица - на вид сама невинность и простодушие, зеленые глаза, такие же, как у него, смотрят преданно. И не поверишь, что они здесь устраивали только что! - А тебе до постригов еще расти два года. Посидишь пока дома. Учиться тебе рано. - Не рано, не рано! - бурно запротестовал Азуолас, изо всех сил вытягиваясь и поднимаясь на носки, чтобы сравняться с братом. Два года для него - целая вечность, а остаться одному - совсем невыносимо. И Радвилас стал плечом к плечу с братцем и обнял его одной рукой. - Пусть нас посвятят вместе, отец. Он сильный, справится. Князь Алджимантас размышлял, разглядывая сыновей. А княгиня Святогнева укоризненно воскликнула: - Не выдумывай, сын! Мал он еще, трудно будет! - Я справлюсь! - упрямо проворчал Азуолас, закусывая губу. И Радвилас тут же кивнул, улыбаясь с видом милого мальчика: - Справится! При виде них, решительно стоящих плечом к плечу, Алджимантас почувствовал отцовскую и княжескую гордость. "Хорошо, когда сыновья с детства уже стоят заодно! Вот он - железный лес нашего рода! Пусть помогут им боги на всю жизнь сохранить братскую дружбу! Может быть, и вправду не дело их разлучать? Вдвоем им, пожалуй, всюду будет лучше, чем поодиночке." - Так и быть! - объявил им отец. - Сегодня посвятят вас обоих. Но помните: сегодня закончится ваше детство. С этого дня с вас станут спрашивать, как с еще маленьких, но все-таки мужчин! Но вряд ли мальчики тогда поняли его строгое указание. А если и поняли, то мысли о будущем вытеснила огромная всепоглощающая радость по поводу того, что их не разлучают, они станут учиться вместе, им не придется скучать в одиночестве! Они сцепились руками, подскочили от радости, и, если бы не присутствие родителей, наверняка бы опять все перевернули вверх дном. - Вообще-то, когда вам оказывают важную услугу, следует за нее поблагодарить, - напомнил Алджимантас сыновьям. Те, опомнившись, поклонились до полу. - Благодарим тебя, отец и господин наш! - проговорили они вместе. - Хорошо, - князь выглянул в большое слюдяное окно и обернулся к жене: - До обряда пострига остался час. Одень Азоласа как следует, ему ведь не готовили наряд. - Да кто же мог представить, до чего дойдет! - вздохнула княгиня Святогнева, вместе с Вилией лихорадочно роясь в ларе с одеждой. Им все-таки удалось выбрать их запасных одежд, сшитых для Радвиласа, то, что могло подойти его братцу. Потом княгиня созвала служанок, и они быстро подшили, укоротили, обрезали лишнее, и успели-таки к сроку сшить Азуоласу копию взрослой одежды. Видя, как радуются сыновья, Святогнева вздыхала про себя. Для них постриги - это праздник, за которым должна настать сказочная жизнь. А чему на самом деле радуются? Скакали до сих пор, как необъезженные жеребята, а теперь княжеские воины примутся их учить владеть разным оружием, ездить верхом, плавать, носить доспехи, все более тяжелые, чем старше они будут становиться. Засадят и за науки. Это раньше литтские князья обходились тем, что известно всем, а ныне, как говорит Алджимантас, чтобы не отставать от окружающих держав, необходимо знать многое. Старшие его сыновья уже маются за пергаментами, а скоро и ее мальчикам предстоит то же. Пожалуй, у них скоро совсем не останется свободного времени. Хорошо если хоть иногда заглянут к матери на женскую половину. У них теперь своя жизнь! А подрастут - и придется идти на войну, рисковать жизнью. За эти годы не раз случались пограничные стычки с аллеманами. Не простили те литтам разрушения Фрейбурга, все готовятся свести счеты. А, если начнется война, кеяжеским сыновьям надлежит быть впереди. Таков обычай у всех народов, и Святогнева считала его правильным. Но трудно бывает матери, задумавшейся о будущем своих сыновей. Быть может, это последний их мирный день, больше им никогда не знать покоя на этом свете. А они-то, несмышленые, радуются переменам в своей жизни! Жаль, что они оба сразу вот так покидают ее. Точно птенцы, не успевшие опериться, а уже вылетающие из гнезда. Ладно еще Радвилас, но Азуолас все-таки мал еще. А от старшего брата ни на шаг не отстанет! И не оглянется назад. Одна лишь маленькая Альдона останется матери в утешение, разве только родится еще ребеночек, маленький княжич или княжна... А сыновья будто подслушали ее мысли. Когда она тщетно пыталась пригладить Азуоласу непослушные волосы, он повернулся и спросил: - Матушка, ну почему ты не родила нас с Радвиласом сразу, чтобы мы были одинаковые? - как и все дети того времени, знатные и простолюдины, он с детства знал о тайнах жизни. Святогнева от неожиданности даже опустила руки вместе с гребнем. - Пожалейте меня, сыны! Мне вас и поодиночке-то много! - засмеялась она. Радвилас крепко сжал руку брату. - Мы и так добьемся чего захотим! - произнес он с гордостью. К храму, устроенному в священной дубраве, княжичей отвезли еще в повозке. Там, у алтаря главных богов - Потримпоса, Перкунаса и Поклюса, - уже горел огонь, и жрецы готовились заколоть двух стреноженных коней. Все происходило как во сне, и потому Радвилас даже не вскрикнул, когда конь, пораженный ножом в сердце, вздыбился и заржал, а затем рухнул на каменную плиту. Княжич видел, как жрец собрал в чашу стекшую конскую кровь и помазал ею изваяния богов: цветущего юноши, зрелого мужа и дряхлого умирающего старца. После этого жрец приблизился к мальчикам и, обмакнув палец в густую, пахнущую солью кровь, провел ею полосы по лбу, щекам и подбородку Радвиласа. Кожу почти сразу противно стянуло. Покосившись в сторону, мальчик увидел, как другой жрец рисует такие же полосы на лице его брату. Княжичу стало вдруг очень жарко, хотя день был прохладный. Шум крови в ушах заглушал голос жреца, произносящего какие-то заклинания, и он не мог разобрать ни слова. Впрочем, он бы все равно не мог их услышать, потому что его охватила неистовая тревога: сможет ли он пройти посвящение? Примут ли его боги, как будущего воина? А что нужно, чтобы быть достойным Их милости? От волнения Радвилас затаил дыхание. Затем опять подумал о брате. "А он боится, интересно? Ведь его вообще рано было посвящать... Нет, Азуолас храбрее меня, хоть и младше", - решил он, убедившись, что брат стоит спокойно, хотя лицо его побледнело под нанесенными кровью рисунками. Когда внутреннее помещение храма наполнилось запахом обугливающегося на алтаре жертвенного жира и костей, жрец перестал читать заклинания и подошел к мальчикам с кривым жертвенным ножом в руке. Другой рукой он собрал длинные, не знавшие ножниц волосы Радвиласа, и одним движением отсек их, точно жнец - траву. Волосы полетели в огонь, где в тот же миг вспыхнули и сгорели без следа. Княжич встряхнул непривычно легкой головой и снова покосился на Азуоласа, тоже стоявшего с обрезанными волосами. И чуть не засмеялся: теперь голова братца еще больше напоминала торчащий во все стороны репейник. Но, вспомнив, что находится в храме, Радвилас сумел сдержаться. - Так сгорает в священном огне детство этих двух отроков! Отныне они вступают в новую жизнь! Перкунас, небесный защитник, победитель Ящера, прими двух посвященных под свою руку! Дай им силы вырасти в могучих и храбрых витязей, охрани их от бед! Изваяние златоусого исполина с кремнем в руках не шевельнулось. Но Радвилас вдруг ощутил спокойную гордость и уверенность в своих силах, и не усомнился, что это ответ. Взглянув на брата, понял, что и тот чувствует то же. А вдвоем они смогут все! Они улыбнулись друг другу и крепко пожали руки. После обряда, по знаку князя Алджимантаса, к мальчикам приблизились два воина, держа в руках воинские кожаные пояса, сверкающие пряжками в виде конских голов. Так сверкали эти пряжки в отблесках пламени на алтаре, что Радвилас не мог отвести от них взгляд. Воин застегнул на талии мальчика пояс, пришедшийся точно по размеру, а затем повесил меч. Маленький меч, как раз по детской руке, но в точности как настоящий и очень острый. Радвилас схватился за рукоять и почувствовал, как удобно та ложится в ладонь. В это время другой воин опоясал мечом Азуоласа ("Два меча! Откуда взялись, ведь посвятить сегодня собирались только одного!") Потом словно занавес открылся перед глазами, и Радвилас смог видеть и нормально воспринимать то, что было вокруг. Увидеть, сколько людей собирались в храме. Впереди всех - его родители. Князь Алджимантас улыбнулся сыновьям и поднял руку ладонью вперед в знак одобрения. Княгиня Святогнева с маленькой Альдоной на руках, бледная от волнения, тоже улыбалась сквозь слезы. Дядя Вилмантас, брат отца, помахал племянникам рукой. А двое старших братьев, едва княжеская семья со свитой покинула храм, подошли к ним первыми. Двенадцатилетний Гедрюс, старший сын Алджимантаса, с искренней радостью приветствовал единокровных братьев. - Вот вас и посвятили! Обратно поедете на конях! Второй брат, Таутвигас, черноволосый, но белокожий и зеленоглазый, как все в их роду, усмехнулся при виде младших. - Ну, теперь вы совершите много подвигов! Очень прославите Литтскую землю! - он показал рукой невысоко от земли: - Когда подрастете! Глядя на старшего брата снизу вверх, Радвилас вдруг произнес совершенно невозмутимо: - Обязательно! - и вежливо кивнул, давая понять, что разговор исчерпан. Второй сын Алджимантаса даже покраснел, отступая на шаг. Хотел подразнить младшеньких, чтобы не заносились, а Радвилас обернул все так, что и ответить-то нечего! И Таутвигас отодвинулся, взъерошив напоследок Азуоласу остриженные волосы. - А ты теперь еще больше похож на репейник, братишка... Ладно. Учись хорошо! Братья отступили, пропуская родителей и дядю, который о чем-то говорил старшему брату. - ...Я сам выбрал им лучших коней, вот увидишь! - заверил он, сделав рукой решительный знак. - Ты ведь их выбрал для двух детей, а не для себя, правда? - уточнил Алджимантас полушутя-полусерьезно. Тут собравшиеся в храмовом дворе воины расступились, и мальчики увидели у коновязи двух коней, серой в яблоках и гнедой масти. Они были древней литтской породы, без примеси крупных аллеманских лошадей: в два раза меньше тех, с короткой гривой, мохнатые, умевшие ходить по болотам не хуже лося. По росту они, конечно, больше годились для детей, да и нравом были спокойнее боевых коней. Как завороженные, маленькие княжичи смотрели на своих первых скакунов. - Мой будет гнедой! - решительно произнес Азуолас и, не дожидаясь ответа, направился к нему. Радвиласу достался серый. Ожидавший рядом молодой воин отвязал коня и протянул мальчику кусок хлеба с солью. - Угости его, чтобы он тебя узнал и запомнил. Да не бойся, конь тебя не сбросит, если сам не потревожишь его. Радвилас скормил коню хлеб - тот взял его, заодно облизнув широким горячим языком руку мальчика. Княжич почувствовал совсем близко его горячее дыхание, увидел, как через длиннющие белесые ресницы косится лиловый глаз коня. Затем воин посадил княжича в седло, и конь двинулся вперед, плавно, как в танце, переступая ногами. У Радвиласа екнуло сердце при мысли, что будет, если он помчится вскачь. Но конь продолжал идти шагом, вместе с остальными. Азуолас тоже ехал верхом на своем гнедом. Он оглянулся на брата и, отняв одну руку от поводьев, помахал рукой. - Мы едем, брат! Сами едем! - радостно завопил он. От пронзительного вопля в ухо его конь шарахнулся прочь, но княжеские воины были наготове и перехватили его, помогли мальчику усидеть. - А вот кричать и пугать коня не следует! По крайней мере, пока не вырастешь настолько, чтобы справляться самому. Да и тогда не советую! - сурово произнес сотник Ютолас. Больше по пути не было опасных происшествий. Глядя прямо перед собой, между ушей коня, Радвилас замечал боковым зрением державшихся по сторонам воинов, догадался, что те сопровождают их не просто так. Но его это не тревожило. Он уже не боялся коня, тем более что тот шел сам, куда нужно, а его руки лишь чуть натягивали поводья, когда надо было поворачивать. Они ехали по городу, и Радвилас приветливым взором оглядывал все: и каменные дома знатных людей, выстроенный на аллеманский лад, под красной черепицей; и жилища древнего литтского образца - нумаи, выстроенные из еловых бревен, опирающиеся на еловые столбы. Они были длинные и вытянутые, покрыты соломой, и жители их обитали вместе со скотом и домашней птицей, с ужами - хранителями дома. Радвилас знал, что Айваре начали строить в год его рождения. Столица была его ровесницей, она росла вместе с ним, и у княжича это вызывало какое-то особое притяжение к этому городу. Ему здесь нравилось все: и узкие, мощеные битым камнем улицы, и бревенчатые, еще не потемневшие от времени, стены нумаев, и высокие деревья, оставшиеся кое-где, и поднимавшийся над крышами дым, и запахи большого жилого города: горячий, металлический - от кузниц, терпкий - от кожевенных мастерских, земляной - от гончарных, густой молочный запах коров, запах свежего хлеба. Все это была Айваре! Нигде больше Радвиласу не было так хорошо: ни в старой Лутаве, ни в загородных княжеских усадьбах. Они с братьями изучили здесь каждую тропинку. А как было приятно летом есть дикую малину в пойме реки Уммы, а затем купаться в теплой, чуть желтоватой, как травяной отвар, реке, где сквозь воду виден каждый камушек на дне! Он сперва принял речные камушки за янтарь, а оказалась обычная галька. Уже потом Гедрюс объяснил ему, что янтарь встречается только в море, это - осколки подводного дворца богини Юрате. Она нарушила запрет, взяла себе в мужья смертного, и за это Перкунас разбил молнией ее прекрасный дворец из янтаря. И до сих пор морские волны выносят на берег его осколки. Зато они, литты - прямые потомки морской богини, ведь от Ее брака с человеком родился Лиитас, первый вождь, прародитель княжеского рода. Недаром у них всех зеленые русалочьи глаза! А еще Айваре нравилась Радвиласу тем, что в ней все находилось в непрерывном движении, постоянно дополнялось, перестраивалось, обновлялось. На каждой улице строили новые дома, мастерские, торговые лавки. Если пройти по какой-нибудь улице, а назавтра снова туда вернуться, там непременно что-то успеет измениться. Шум больших строек слышался отовсюду, жизнь кипела и била ключом. Можно было подумать, что в молодой столице обитает сам дух Литтского княжества - энергичный и неукротимый, собравший за все века безвестного существования колоссальную мощь, и теперь наконец-то нашедший ей применение. И он сам, как и вся их семья - Радвилас понимал это, - неотъемлемая часть этой силы. В семь лет он еще не мог этого ясно осознать. Но глубинную сопричастность с этим беспокойным духом, создавшим новую столицу, он чувствовал всегда. Потому-то сейчас, проезжая вместе с братом по улицам Айваре, радовался, видя новые резные наличники на окнах дома, куст смородины, стайку воробьев, плескавшихся в луже у дороги. Ему хотелось, чтобы вся Айваре видела их с Азуоласом, посвященных, опоясанных мечами и едущих верхом, как взрослые мужи. А она и видела! Еще от самого храма горожане встречали княжескую процессию, подходили и приветствовали обоих посвященных. До слуха Радвиласа порой доносились возгласы из толпы, от разных людей. - Гляди-ка, сватья: едут! Княжичи! Нарядные, и мечами опоясаны! А кони, кони какие! - говорил пробравшийся вперед широкоплечий мужчина. - Больно уж маленькие, особенно меньшой! На коне-то не видать. И как их мать отпустила? Я бы не смогла, не выдержало бы сердце! - женщина с янтарными бусами на шее жалостливо прижала руки к груди. Сзади кто-то весело захихикал. - Вот не ты у нас княгиня, тетушка Карве! - воскликнул рыжий парень. - Где уж без тебя великому князю с княгиней сообразить, что для их детей лучше! Чуть подальше какой-то человек, которого мальчики не успели разглядеть в толчее, рассудительно проговорил: - Рано начинать учить - не поздно. Князю-то, поди, больше надо времени, чтобы выучиться своему делу, чем ремесленнику... Так, встречаемые приветствиями горожан, проехали Радвилас и Азуолас по городу, вместе со взрослыми, как равные им. Дома уже готовили праздничный пир, двери в поварню были распахнуты, и оттуда доносились умопомрачительные запахи. Радвилас сразу проглотил голодную слюну, а Азуолас, как только ему помогли спуститься наземь, произнес: - Ой, как я хочу есть! Стоявшие вокруг старшие засмеялись. Но друг князя, воевода Гаштольд, одобрительно заметил: - Так и надо, княжич! Будешь есть как сегодня - вырастешь быстро. Я вот своему сыну тоже говорю, чтобы не ленился доедать свою миску. - Еда едой, а воспитание воспитанием, - веско заметил князь Алджимантас. - С завтрашнего дня вас будут учить мои воины. Вы должны научиться сражаться. И помните: о ваших успехах я все узнаю! Время обучения юных княжичей, возможно, не заслуживает подробных описаний. В сущности, оно мало чем отличалось от воспитания всех наследников знатных родов у народов, где вождь обязан быть и лучшим воином. В течении следующих нескольких лет их тренировали лучшие воины, развивая в мальчиках силу и ловкость движений, выносливость и твердость. Например, приходилось стоять подолгу, вытянув руки вперед, сперва просто так, затем все с более тяжелым грузом, чтобы укрепить мышцы. Им полагалось подниматься до рассвета, обливаться холодной водой, а затем, позавтракав, приступать к разнообразным упражнениям. С утра и до темна они ездили верхом, бились на мечах, метали копья и стрелы, учились приемам боя, чтобы в будущем не идти против врага напролом, как кабан, а одолевать с разумной точностью, не подставляясь самому. У Радвиласа быстро стали получаться хитрые приемы, Азуоласу порой не хватало терпения, он ломал деревянные клинки, неосторожно открывался "противнику", думая лишь о том, чтобы поскорей до него добраться. Княжичам приходилось укреплять свое тело ношением доспехов, сперва полегче, сообразно их росту и силе, впоследствии - настоящих, тяжелых. Когда мальчики вырастут, им придется не просто двигаться в тяжелом вооружении, но сражаться, не чувствуя его веса, скакать верхом, лазать и плавать одетыми в латы. И их готовили ко всему заблаговременно. Первое время им было тяжело. Они вытянулись и похудели, глаза их запали. Ночами они засыпали, не чувствуя ничего, кроме боли ноющих мышц, и едва успевали восстанавливать силы. Но их природные свойства взяли верх. Они принадлежали к роду, преисполненному жизненной силы, никогда не болели, и умели стойко одолевать неприятности. Усталость стала проходить, а взамен наступила гордость своими успехами. Отец и опытные воины их хвалили, и старшие братья стали их воспринимать всерьез. На следующий год княжичей начали обучать и наукам. Приходивший из храма жрец учил их чтению и письму, счету, землеописанию, древним преданиям и истории литтов и других сопредельных народов. Под его же руководством учили они чужеземные языки - аллеманский и лугийский, а также чжалаирский. Что до сварожской речи, то ее они знали с младенчества, от матери и ее соотечественников, которых было немало при дворе литтского князя. Науки давались Радвиласу гораздо легче, чем его брату. У него была прекрасная память, услышанное раз оседало в ней навсегда. Он почти всегда правильно выполнял любое задание. А что до Азуоласа, то у него почему-то часто ломались писчие перья, а чернила проливались, заливая пергамент с написанным. При этом он злился, и все шло вовсе наперекосяк. Конечно, так случалось не на каждом занятии, но все же достаточно часто, чтобы младший княжич не любил учиться. Хотя слушать любил - особенно когда наставник рассказывал о древних богах и героях, о подвигах былых литтских витязей. Иногда Радвилас помогал брату решить урок. Ему удавалось все объяснить так, чтобы тот разобрался. Однажды, когда они вечером в своих покоях шепотом обсуждали задание наставника, Азуолас тревожно заметил: - Тебе попадет, если догадаются, что ты мне помогаешь. Радвилас уклончиво пожал плечами. - Ну, и попадет... По крайней мере, до сих пор меня ругать было не за что. А вот тебе, если не решишь, точно достанется на орехи. Младший брат сжал горячими пальцами руку старшего. - Если догадаются, я скажу, что это я виноват! Пусть меня накажут, хоть высекут! Радвилас опустил голову, чувствуя тугой комок в горле. Скажи такое Гедрюс, а тем более - хвастливый Таутвигас, он бы счел это простой болтовней. Но в том, что Азуолас готов ради него вытерпеть розги, он не посмел усомниться. И на такие слова следовало бы ответить что-то значимое, как клятва, и красивое, как речи витязей из сказаний. Вот только говорить было трудно, и в голову, как назло, ничего не шло. И еще ему подумалось: а сам он, если надо будет, сможет перед всеми взять вину младшего брата? И никто не мог ему ответить.