Железный лес

Той же весной тяжело заболела княгиня Святогнева. На самом деле, она уже давно чувствовала, как поднимается болезнь у нее в груди, тяжким камнем хватает за горло, мешает дышать. Жена литтского князя стойко терпела первые, еще слабые проявления, скрывала от мужа и детей, и от самой себя, тяжкую правду. Но сил, чтобы бороться с болезнью, становилось все меньше. Во время праздничного вечера, когда княгиня попросила певца исполнить сварожскую песню, она уже чувствовала разгорающийся недуг. Может быть, именно его неотвратимое приближение и вызвало желание напоследок услышать песни своей родины. И за эту последнюю радость она без сожаления отдала ожерелье-оберег, что не защитил ее от разрушительного действия болезни. Спустя примерно две седьмицы княгиня, занимаясь шитьем, неожиданно закашлялась, хватаясь руками за грудь, и ткнулась лбом в рамку ткацкого станка. У нее побежала горлом кровь, закапала на спускавшуюся вниз ткань. Женщины испуганно завопили, подняли упавшую княгиню и уложили на кровать. Больше Святогеве не суждено было подняться с постели. Силы ее таяли с каждым днем. Ее грудь разрывал кашель, часто возвращалось кровотечение. Иногда больную лихрадило, и лицо ее озарял неестественный болезненный румянец, глаза у нее сверкали, придавая обманчивый облик, исполненный жизненной силы, когда на самом деле эта сила таяла в ее теле день за днем. Но чаще умирающая княгиня лежала в постели, изможденная, с провалившимися глазами. Она почти не спала и не хотела есть, а когда ела - не чувствовала вкуса пищи. Никакие лекарства, ни заклинания знающих жрецов не помогали больной. Над пологом ее кровати день и ночь мелодично звенели бубенцы, отгоняющие злых духов. Но и они не могли прогнать духа болезни, завладевшего Святогневой. Детей не пускали к ней, и они бродили по замку, подавленные, сумрачные, не знающие, что происходит. Окружающие их уверяли, что княгиня скоро поднимется на ноги, однако голоса их дрожали, а глаза при этих заверениях испуганно бегали. Надо всем замком нависло как будто тяжелое серое облако, излучавшее тоскливую безнадежность. У всех - от князя Алджимантаса и до последнего конюшенного мальчишки, - в глазах, если приглядеться, было одно: тоскливое ожидание того, что неминуемо должно случиться. Младшие княжичи хотели повидаться с матерью. Теперь, когда заканчивались все занятия, они уже не играли и не развлекались, а бродили вокруг княгининых покоев, ожидая, когда там не будет никого из взрослых, которые не пускали их к матери. Но, как назло, в покоях возле княгини все время находились либо ее служанки, либо какой-нибудь очередной ведун или знахарь, пытавшийся излечить больную. Иногда к братьям присоединялась, сбежав от няньки, маленькая Альдона, и они втроем бродили по замку, вспоминая, как было хорошо, когда матушка была здорова. Им казалось, что, стоит только увидеть ее - и все злые чары разом исчезнут, матушка выздоровеет, и они заживут как прежде. Один лишь Радвилас, старший и самый рассудительный из троих, догадывался, что мечты могут и не сбыться. Но и ему хотелось, чтобы так произошло. Однажды он в одиночку попытался проникнуть к матери, не позвав с собой брата и сестру. Вечером, когда уже гасили свечи и ложились спать, он поднялся по лестнице на женскую половину, захватив с собой ландыши, что сорвал в саду. Его мать почему-то любила именно эти цветы, изящные, но неброские. Даже велела садовнику принести ландыши из леса и посадить в укромном тенистом месте, подходящем для них. Вот Радвилас и принес ландышей, желая порадовать мать. Двигаясь тихо и осторожно, он хотел свернуть в переход, но тут услышал, как скрипнула дверь. Послышались шаги и приглушенные мужские голоса. Оглянувшись по сторонам, Радвилас скрылся в стенной нише, за деревянным изваянием козлоногой вилы. Шаги и голоса приблизились и остановились в пяти шагах от его убежища. Княжич узнал в почти полной темноте - лишь в стойке под потолком горела восковая свеча, - по голосу своего отца. Хотя голос у него сегодня был совсем не свой: мягкий, просительный, даже испуганный какой-то. - Попытайся еще ей помочь! Не может быть, чтобы вы все, воспитанники храмов, одаренные свыше, перепробовали уже все действенные волшебные заклятия! Я выстрою в Айваре новый храм, наполню ваши сокровищницы золотом, зерном и мехами, только бы вы спасли мою жену! - нет, Радвилас не ошибся: в голосе князя Алджимантаса звучали гнев и страдание. Послышался сухой деревянный стук - видимо, жрец ударил о пол посохом, который держал в руках. - Даже в горе не оскорбляй богов и их служителей, князь! Твоими подарками не задобришь их, как неправедных судей! Священные заклинания и целебные травы способны только поддержать слабеющую жизненную силу в теле больного, но не тогда, когда она иссякла полностью. Так весна не заставит цвести иссохшую ветку. Князь Алджимантас не хотел верить услышанному, как и его сын, затаившийся в укрытии. Но Радвилас должен был молчать. А его отец произнес громко, укоризненно: - Но почему вдруг?.. Она еще молода, могла бы прожить долго. Она нужна мне и нашим детям! Как происходит, что жизненные силы иссякают задолго до отпущенного богами срока? Теперь они стояли так, что по стене метались громадные черные тени, причудливо искажающие облик. И вот, Радвилас увидел, как тень жреца покачала высокой четырехугольной полотняной шапкой, увитой лентами. - На то бывают разные причины, государь! А в отношении княгини Святогневы могу сказать: в ее теле, хотя молодом и красивом, течет испорченная кровь, она не дает достаточно жизненной силы. "Испорченная кровь!" При этих словах волосы зашевелились на голове у Радвиласа, словно летучие мыши роились над ним, нагоняя могильный холод. По коже бежали мурашки, зубы готовы были стучать от страха, и он сжал челюсти, чтобы отец со жрецом не услышали его. Князь Алджимантас спросил угрожающе, теряя терпение: - Так что это значит - "испорченная кровь"? На мою жену навели порчу, что ли? Кто?! - Нет, нет, князь! Порча, и вообще волшебство, тут ни при чем. Это копится внутри, под гнетом поколений, и передается по наследству. Так бывает в очень древних родах, как сварожские княжеские семьи. - Разве может род постареть? Стареют отдельные люди, а род непрерывно обновляется новыми поколениями... - Увы, может! И отдельный род или семья, и даже целый народ! - тень жреца вновь покачала головой, выражая искреннее сожаление. - У всего на свете есть свой срок. Каждый род, как река, имеет свой исток: сперва течет чуть заметным чистым ручейком, затем набирает силу, грохочет водопадом, сбегая с гор, а, спускаясь на равнину, разливается вширь и сверкает на солнце, как величавый владыка. А в своем устье река становится сонной и ленивой, заболочивает берега, тащит сгнившие камыши и всякий мусор. И, в конце концов, лишенная своей воли, река устало отдается морю и растворяется без остатка в его соленых волнах. Так же происходит и с племенами людей. После многих поколений они дряхлеют, сколько бы лет ни было каждому человеку отдельно. Они слабеют телом и духом, лишаются деятельной силы, что отличала их пращуров. Там, где предки расширяли владения, строили, создавали законы, их потомки кое-как пытаются сохранить наследство, которые все равно утекает между пальцев. Разве не к тому постепенно клонятся чжалаирская Великая Орда, Аллеманская Империя? Такими ли они были при наших прадедах? Да и родичи твоей супруги - сварожане... Сколько поколений они рабствуют перед чжалаирами? Поди, уже и думать забыли, что когда-то было по-другому. И у них давным-давно нет правителей, совершавших подвиги Бронислава Великого и Стемира Сильного. Их семьи стали малодетны, да и живут нынешние сварожане чуть не вдвое меньше против прежних времен. Вот это и есть проклятье испорченной, состарившейся крови, князь. Как ни печально, но ничто больше не в силах обновить ее, разве что сами боги укажут здоровый источник! Повисло долгое молчание. Безмолвно, как изваяние на лестнице, замер князь Алджимантас, обдумывая сказанное жрецом. Застыл в своем укрытии и Радвилас. То, что услышал, на всю жизнь вошло в его память, словно каленым железом отпечаталось внутри стенок черепа. Он еще не мог осмыслить всего как следует, однако будет возвращаться к подслушанному разговору много раз в своей жизни, пытаясь разобраться во всем, что услышал тогда. А в ту черную ночь он с неотвратимой ясностью понял лишь, что матери скоро не будет на свете. И ничто не могло ее спасти от костлявых рук всеуносящего старца, тому порукой были два слова, злые, как шипение гадюки: "Испорченная кровь! Испорченная кровь!" И снова заговорил князь Алджимантас, спокойным, даже слишком спокойным голосом: - А как же мои дети от Святогневы? И в них ведь течет кровь матери... - Когда здоровая кровь смешивается с испорченной, то обычно одолевает ее, как более сильная. Полностью ручаться за будущее могут одни лишь боги, но, наиболее вероятно, княжичи Радвилас и Азуолас и княжна Альдона пойдут в твою породу, государь. Твой род, как это видно по нынешним и прошлым достижениям, сейчас переживает свое становление. Он - бушующий водопад, которого никому не сдержать, не сковать. Когда род полон жизненных сил, он стремится к великим целям, и все ему удается. Не уступят и твои сыновья своим предкам, князь. И эти слова тоже навсегда запомнились Радвиласу... - Если так - я благодарю богов, что не вовсе меня ограбили! - мрачно произнес князь Алджимантас. - Но, если вдруг будет хоть малейшая надежда для нее - сделайте все возможное! - Обещаю, князь! - по стене вновь метнулась тень от четырехугольной шапки жреца. - Но и я тебе напоминаю: надеясь на лучшее, готовься к худшему... Он склонил голову, прощаясь, и направился прочь, а князь спустился по лестнице, и скоро шаги его стихли в гулких переходах каменного замка. Оставшись один, Радвилас глубоко вздохнул; оказывается, он давно уже затаил дыхание, чтобы ничем не выдать себя. Глаза щипало, к горлу подкатывал соленый комок, и, чтобы не завыть и не заплакать, он вынул нож и с силой уколол себя в руку до крови. Было больно, но это ощущение вытеснило другие, и он смог ясно рассуждать. Подкравшись обратно к покоям матери, он взял горячей ладонью уже изрядно привядшие ландыши и хотел было постучать. Но услышал доносящийся оттуда душераздирающий кашель, и за ним - слабый стон. Радвиласу стало еще страшнее, чем при разговоре об "испорченной крови". Он положил ландыши у порога и убежал, не оглядываясь. Цветы остались лежать - бледные, умирающие, свесив вниз изящные колокольчики цветов. Он никому не сказал о том, что слышал в ту ночь, даже Азуоласу с Альдоной. Ни к чему простодушному брату и маленькой сестрице знать, что их мать обречена, и об "испорченной крови". Уж не говоря о том, что они наверняка проговорились бы, эта ноша слишком тяжела для них. Он - старший из детей княгини Святогневы, ему и надлежит знать правду. Когда больной княгине сообщили о подброшенных к порогу цветах, она велела приготовить ей конные носилки. Слуги растерялись, не зная, что значит этот странный приказ. Когда дошло до князя Алджимантаса, он стремительно ворвался в покои супруги. - Ты что, хочешь уехать? В таком состоянии? Это безумие! И мне ничего не сказала! Княгиня Святогнева лежала на постели, совсем высохшая, как осенний листок. Кожа на лице туго натянулась, некогда роскошные волосы поредели и потускнели. Увидев мужа, она хотела улыбнуться, но болезнь не позволила ей выразить радость. - Я уеду в нашу усадьбу на Солнечной Поляне. Хочу уйти одна, не обременяя вас, - проговорила она медленно, с остановками, отдыхая после каждого слова. - Не спорь! Не могу... показаться детям такой. Да и тебе... лучше запомнить меня, как была... Ее муж осторожно взял в ладони исхудавшую, как птичья лапка, руку жены, и поцеловал. - Если для тебя так будет лучше - уезжай, - согласился он. Святогнева хотела что-то сказать еще, но страшный приступ кашля потряс ее, и она, отвернувшись к стене, хрипела и задыхалась, словно в груди у нее все разрывалось. Глядя, как содрогаются худые плечи жены, словно крылья подстреленной птицы, Алджимантас понял, что она права, не желая умирать дома, где живет семья. Отдохнув и переведя дыхание, Святогнева продолжала, глядя в глаза мужу: - О детях позаботься... Нашим сыновьям, к счастью, уже больше нужен пример мужчины, чем женщины. Альдоне нужна мать... Когда женишься, я прошу, позаботься, чтобы твоя жена была добра к детям... Если не как мать, то хотя бы как часть одной семьи, как я старалась быть для Гедрюса с Таутвигасом... Алджимантас запротестовал было, но жена продолжала, собравшись с силами: - Тебе все равно придется жениться, у тебя еще много лет впереди... И дети... Ты всегда мечтал о большом сплоченном роде, о железном лесе. Четырех сыновей тебе мало. Пусть новая жена родит еще детей. Жаль, что я смогла тебе подарить лишь немногих, но уж эти-то точно мои! - ее изможденное лицо озарилось нежностью. - Радвилас вчера принес к моему порогу ландыши. Я знаю... только он мог это сделать так, чтобы никто не узнал... Азуолас, мой храбрый и честный мальчик... И малышка Альдона... Хорошо, что хоть они есть друг у друга! Позаботься о них, Алджимантас, а другую жену все равно возьми! - Ладно, как пожелаешь, - отвечал он, не задумываясь, что говорит, но потрясенный благородством своей жены и силой духа, с какой она шла навстречу смерти. - Но равных тебе женщин на свете не останется! Святогнева вновь закашлялась и уткнулась лицом в поданное служанкой полотенце. Алджимантас с болью в душе увидел, как на белой ткани красными маками расцветают пятна крови. - Позови людей! Я уеду, - обессиленно шепнула женщина. Алджимантас помог ей улечься в принесенные носилки. С тоской взглянул в лицо жены, белизной не уступающее подушке, на которой покоилась ее голова. - Я с тобой поеду! Не отпущу одну. Она покачала головой, умоляюще запротестовала: - Не надо! Не хочу, чтобы ты видел меня такую... - Увидел уж! Не прощайся со мной заживо. Хватит того, что завещаешь ты мне наперед! Радвилас с братом и сестрой видели сквозь чисто промытое слюдяное окно, как из дверей вынесли носилки, и как отец, холодный, молчаливый, вскочил на коня, уехал, не оглядываясь. Долго смотрели дети, пока и пыль не рассеялась за хвостами коней. А на четвертый день облетела всю Айваре весть, что княгиня Святогнева умерла. Случилось это в теплый весенний день, когда в садах расцветали вишни, стояли в бело-розовых кружевных нарядах, как девущки-невесты, ожидающие любви. И больной княгине вдруг страстно захотелось их увидеть. Но не было сил даже говорить, а не то что подняться на ноги. И она одними глазами обратилась к мужу, нагнувшемуся к ней. Сжала его руку костлявыми пальцами. - Подними... Подними!.. - хрипло проклекотала она Алджимантас оглянулся на лекаря, смешивающего какое-то зелье, - можно ли? Тот покачал головой. Но Святогнева молча умоляла его. И князь поднял жену на руки, поднес к распахнутому окну. Она с последней тихой радостью взглянула на цветущие сады. Вдруг прерывисто вздохнула, и голова ее безжизненно опустилась. Из уголка губ стекла тягучая струйка крови. Алджимантас все понял сразу. С первого же мгновения. Похороны литтской княгини прошли пышно, богато, как подобало супруге великого князя. Все жалели ее и детей, стоявших у погребального костра, притихших, с тоскующим видом. Радвилас, как старший, одной рукой держал под руку брата, а другой - обнимал за плечи сестру. Иногда их молчание прерывалось сдавленными мучительными всхлипами. Тут же, рядом с отцом, притихли старшие братья. Все в траурных одеяниях, собрались вокруг костра вельможи и местные жители. Когда дым поднялся над погребальным костром высоким черным столбом, Радвилас пристально взглянул в небо, пытаясь разглядеть Путь Небесных Всадников, по которому душа княгини Святогневы вознесется прямо на Небо, туда, где живут все праведные души. Вечером дети Святогневы собрались вместе, словно черпая в своей близости утешение от того, что в них все еще продолжала жить кровь матери. Маленькая Альдона горько плакала, пока не заснула, обессиленная, возле братьев, держа их за руки. Азуолас не плакал, а сердито подвывал, точно медвежонок, у которого охотники убили мать. Радвилас за весь день так и не произнес ни слова, но иногда украдкой смахивал слезы. Он не мог ничем услышать ни их, ни себя. Кроме того, он боялся, что, если откроет рот, расплачется, как дитя. А ведь он был старшим, и должен быть разумным и сильным. И вдруг ему пришло в голову, холодное, как ледяная вода, и ясное, как освобождение: что хуже смерти матери уже ничего не может произойти. Сколько бы он ни прожил на свете, у него не будет дня хуже этого. Похоронив жену, князь Алджимантас год строго соблюдал траур, как полагалось по обычаю. О новой женитьбе он пока не спешил думать. Святогнева, как живая, продолжала стоять перед глазами. Хоть в последнее время и принялись знатные литты, у кого в семье были девушки, привозить их к княжескому двору, явно надеясь на внимание вдового князя, но его сердце не лежало ни к одной. Он занимался в основном княжескими делами, готовился к вероятным новым походам, старался выиграть время, посылал переговорщиков к аллеманам, узнавал о замыслах других соседей. Однажды великий литтский князь приехал в гости к своему союзнику, в старинный сварожский город Белорог. Когда-то Белорожское княжество было закатной окраиной Сварожьих Земель. Теперь - превратился в окраину Литтской земли, поутратив былые связи с разобщившимися родственными краями. До Белорога, бывало, дохлестывали волны аллеманских набегов, порой грабили и свои - лихие влесославльские ушкуйники. Княжество скудело благосостоянием, как и другие окраины. Уже многие сварожские владения прислонялись к набирающему силу Литтскому княжеству. Союзником Алджимантаса быть все же легче, нежели данником чжалаирской Орды, на которого шишки сыплются отовсюду. В пограничных землях и вовсе сварожане с литтами жили бок о бок, нередко роднились, только богам продолжали молиться каждый своим. Давно поддерживал отношения с литтами и белорожский князь Преслав. Он радушно встретил Алджимантаса в своей крепости, целую седьмицу развлекал его ловами, играми, плясками. Как-то почетный гость разглядел среди хоровода девушек младшую сестру князя Преслава - Забаву. Она была невысокого роста, но очень красивой и обаятельной девушкой, и явно старалась понравиться вдовому литтскому князю. То, кружась в хороводе, невзначай поводила рукой, приблизившись к гостю, то как бы невзначай улыбалась, то поправляла выбившиеся из косы золотые пряди волос. И Алджимантас видел, как алеют ее полные губы, как волнуется под алым сарафаном высокая грудь девушки. И, пока он приглядывался, что-то в чертах лица Забавы вдруг напомнило ему умершую Святогневу. Такой же высокий лоб, и длинные дуги бровей... Видно было, что характер у девушки совсем другой, но Алджимантас и не искал полного подобия. Второй Святогневы нет и не будет. Но с этой новой сварожской княжной можно будет жить счастливо! Забава выглядела доброй и веселой - значит, не станет поперек дороги его подросшим детям. А судя по тому, как девушка оглядывалась в его сторону, князь уверен был, что согласится стать его женой. Погостив в Белороге, Алджимантас повнимательней пригляделся к княжне, и убеждался в своих мыслях. Как-то, встретив его в переходе, она задержалась, поджидая его. Лукаво вскинула глаза, затеребила цветные бусы на шее. - Государь! Я не ждала, что повстречаю тебя. Алджимантас улыбнулся ее деланому недоумению. - А на что тебе меня видеть, княжна? Или твой брат что передать велел? Девушка помотала головой, так что сережки зазвенели в ушах. - Нет, не брат... Я сама сказать хотела, государь... - она положила ладонь на грудь, зарделась как маков цвет: - Вот ты уедешь, а я сохнуть буду... Литтский князь отшатнулся, пристально глядя на девушку. - И замуж за меня пойдешь? Я же вдвое старше тебя. У меня дети уже большие. Подумай! - Я подумаю, да не передумаю! - серебристым колокольчиком прозвенел голос девушки. На другой день Алджимантас попросил у белорожского князя руки его сестры. Тот, само собой, был рад чести породниться с могущественным правителем литтов. Вернувшись домой, Алджимантас объявил о скорой женитьбе. Перед этим он собрал для разговора всех четырех сыновей. Беседа состоялась в оружейной, где на стене висело главное знамя литтов - зеленое, с серебряным пардусом. Тут же развешаны были на стенах разнообразные мечи, копья, топоры и другое оружие. На деревянных стойках укреплены были доспехи всех видов, шлемы, простые круглые и замысловатого вида, расписные щиты. У каждого из мальчиков здесь были любимые вещи, которые они облюбовали задолго до того, как смогли бы ими владеть наяву. - Так слушайте, сыны. Я надумал жениться снова. Нашел уже девушку княжеского рода, что станет моей женой. Хочу, чтобы вы, сыны, приняли мой выбор как должное. Вы уже большие, материнская юбка вам не так уж нужна. Но вы должны принять и признать мачеху. Чтобы вели себя как разумные взрослые люди, княжеские сыновья! Я надеюсь, вы по-хорошему меня поймете? Сыновья молчали. Они и вправду были уже большими. Гедрюс с Таутвигасом превратились в крепких подростков, почти уже молодых людей, да и сыновья Святогневы, казалось, повзрослели быстрее своих лет. Теперь все четверо стояли, потупив взоры, и не находили слов. Первым отозвался Гедрюс, самый старший. - Ты отец наш, твоя воля для нас закон. Лишь бы тебе счастливо жилось с этой женщиной! Таутвигас наклонил голову, а Радвилас, казалось, хотел о чем-то спросить, но передумал, только губы у него дрогнули. А Азуолас глубоко вздохнул, вспоминая мать. Отец понял их состояние. Подойдя ближе, показал сыновьям на знамя. - Я знаю, вам трудно сейчас. Особенно вам, Радвилас и Азуолас, только недавно лишившиеся матери. Я всю жизнь буду вспоминать ее. Вы сейчас, конечно, не поймете меня. Может, когда-нибудь потом сможете. А пока хочу, чтобы перед этим знаменем вы поняли одно: хотя матери у вас разные, но вы все - один род. Одна цель у нас всех - величие и могущество Литтского княжества! Один знак - вот это знамя! - Алджимантас говорил веско, как произносят, может быть, самые важные в жизни слова. - Хочу, чтобы вы обещали, что бы ни происходило в жизни, стоять заодно против общих напастей. Железным лесом стоять друг за друга, и за тех братьев, что могут еще у вас появиться. На всю жизнь вы - один род. И вы будете непобедимы, покуда едины! - Железный лес! - одними губами произнес Радвилас, и первым шагнул к знамени, положил обе ладони под отцовскими, сколько хватило роста. За ним вприпрыжку подскочил и Азуолас, а уж потом более степенно подошли старшие братья. - Железный лес! - повторил и Алджимантас, словно воочию переживая вновь свое многообещающее видение. Вскоре он привез в Айваре молодую жену. В тот же день женился и младший брат великого князя, Вилмантас, наконец, найдя себе невесту из знатного литтского рода. Разглядывая на свадебном пиру свою мачеху - пышно разодетую, с непомерно набеленным и нарумяненным лицом, - Радвилас размышлял: а у нее не испорчена кровь? Она ведь тоже сварожская княжна, какой была его мать. Как бы там ни было, но при княжеском дворе в Айваре быстро привыкли к княгине Забаве. Она была полной противоположностью рассудительной строгой Святогневе. Была весела, несколько легкомысленна, любила пошутить и посмеяться, а наряды и драгоценности меняла чуть ли не каждый день. Но, если князь Алджимантас радовался с "молодой прелестницей", кто же мог возразить? В последующие годы она родила мужу троих сыновей - Мадвижаса, Скалмантаса и Лемтуриса, - и двух дочерей. Так литтский железный лес пополнился новой порослью. Своих детей княгиня Забава обожала, нянчила, точно кукол. К пасынкам же не проявляла особого внимания. Да и они, подрастая, жили сами по себе, в совсем ином мире, далеком от мачехи и сводных братьев. Одна лишь Альдона, скучавшая по матери, привязалась к Забаве и помогала ей заботиться о детях. А время шло. Взрослели дети. Радвилас и Азуолас были уже не маленькими мальчиками, но крепкими, хорошо развитыми подростками, которых вскоре будет правильнее считать юношами.