Железный лес

Радвиласу исполнилось пятнадцать лет, а Азуоласу - тринадцать, когда они доказали, что достойны считаться взрослыми. К этому возрасту они уже многое умели: хорошо владели оружием, были отличными наездниками и ловкими охотниками, как подобало сыновьям князя. Даже в холодную погоду они каждый день упражнялись в боевых навыках. Тренировки на свежем воздухе обветрили и высмуглили их белую от природы кожу и закалили тело. Радвилас к пятнадцати годам был красивым юношей, высоким для своих лет, еще тонким и гибким, как многие подростки, но в нем уже чувствовалась будущая стать. Азуолас же покуда как нельзя более соответствовал своему возрасту: уже не ребенок, но еще не юноша, узкоплечий, длинноногий и тощий, как годовалый жеребенок, с непомерно крупными ладонями и ступнями ног. По ним видно было, что он наверняка перерастет старшего брата. Знающие воины предсказывали, что четвертый сын князя Алджимантаса вырастет сильнейшим из всей семьи. Но требовался очень наметанный глаз, чтобы разглядеть задатки великого воина в вечно растрепанном нескладном подростке, хоть и сильном для своих лет. Однажды утром жаркого летнего дня братья собирались поехать в лес на охоту, пока не стал допекать зной. Пока собирались, княжеская повариха Карве принесла им целую сумку снеди, по привычке беспокоясь о них, точно о маленьких. - Мы же не на седьмицу едем, после обеда вернемся, - отказывался Радвилас. - На охоту следует ездить налегке, чтобы обратно привезти сумки с дичью! - Ой, молодые господа, лучше бы вам не ездить! - сердито покачала головой Карве. Толстая, полнощекая, она и впрямь соответствовала своему имени, означавшему "корова": заботливая ласковая кормилица, готовая, если надо, и хозяйских детей пасти, как своих телят. - Говорят, вчера за рекой волка видели, возле самого города! Когда бывало, чтобы волк среди бела дня пришел в город? Да еще летом, когда кругом полно пищи? Одурели все от этой жары: волки рвутся в город, а люди - в лес... Азуолас засмеялся в ответ. - Волк, говоришь? А вот мы и выследим его, достойное будет дело, - голос у него недавно начал ломаться, и сейчас сорвался с почти мужского на мальчишеский, к крайнему смущению своего обладателя. Радвилас, взяв два лука и колчаны, полные стрел, вышел вместе с братом в сад. На восходе, за колючими пиками черных елей, еще розовело утреннее зарево, и только что взошедшее солнце рассеивало последние сумерки. На траве лежали серебристые капли росы. В кустах пели проснувшиеся птицы. Высокие лиловые соцветия кипрея и белые цветы шиповника раскрылись, радуясь утру. Позади скрипнула дверь. Радвилас оглянулся. Это Альдона вышла на прогулку вместе с маленьким братцем Мадвижасом и двоюродной сестренкой Эгле, дочерью князя Вилмантаса. Они шли медленно, не спеша догонять братьев. Дети то и дело задавали вопросы старшей девочке, показывая то на цветок, то на вспорхнувшую птичку, то на яркую бабочку: "А что это? А почему?" Альдона терпеливо старалась им все объяснять. Старшие княжичи ускорили шаги, собираясь свернуть на конюшню. Но не успели. В ограде главной усадьбы отворили ворота, чтобы водовозы привезли воду. У ворот лежал, бдительно насторожив уши, огромный лохматый пес. Вдруг он поднялся на ноги, вздыбил шерсть и издал глухой нутряной рык, глядя не на княжичей, а куда-то в сторону улицы. И тут братья увидели... По еще тихой, сонной утренней улице бежал волк. Бежал точно по прямой, как по ниточке, никуда не сворачивая, ничего не замечая, точно слепой. Волк был тощий и грязный, с клочковатой шерстью, торчащей дыбом у загривка. И там, где он пробегал, все животные поднимали страшный гвалт. Собаки, едва высунувшись из подворотни, шарахались прочь с отчаянным визгом. Кошки, распушив хвост, взбирались повыше. Петухи, звонко хлопая крыльями, взлетали на забор. Ревели в своих хлевах коровы, охваченные непонятным ужасом. Волк только щелкал зубами, так что пасть его покрылась пеной, но достать никого не смог. Дико взвыв, он ринулся прямо в открытые ворота. Огромный сторожевой пес стоял было прямо перед ним. Юноши не сомневались, что сейчас будет схватка. Лохматый волкодав ростом был покрупнее волка, и на охоте не раз смело бился с ними. Но тут пес почувствовал нечто такое, что враз заставило его поджать хвост, как жалкий щенок. Едва не соприкоснувшись со злобно щелкнувшими волчьими челюстями, он завизжал и, не помня себя, кинулся прочь, забился под поленницу. Точь в точь как трусливые городские шавки! Будто сглазил волк сторожевого княжеского пса. А волк всего какую-то пядь не дотянулся до морды пса, чтобы сомкнуть на ней клыки. И теперь опять защелкал зубами. Под лапу ему попалась сухая ветка, он перекусил ее и размолол зубами, словно это была живая плоть. Или же ему было все равно, что кусать и грызть. - Бешеный волк! - в ужасе прошептал Радвилас, понимая теперь, чего испугался пес. Не было ничего страшнее бешенства, ни для зверя, ни для человека. Зараженный этой болезнью терял разум, и даже звериную осторожность, и метался, кусая все и всех, сея безумие и смерть, точно живой мертвец - упырь. Укушенные бешеным животным люди убивали себя, прежде чем проявится болезнь, родители убивали своих детей, если им в кровь попадала смертельная отрава. Лишь так можно было предотвратить дальнейшее заражение. Только очень немногие ведуны могли спасти зараженного бешенством. И вот, сама смерть глядела на княжеских сыновей мутными красными глазами больного, а по сути - уже мертвого волка, капала пеной с его клыков. Ему не надо вцепляться в горло, чтобы принести смерть или то, что хуже нее. Достаточно крошечной ранки, чтобы жертва была обречена. Казалось, что прошло неимоверно много времени - настолько подробно княжичи разглядели бешеного волка. Затем Азуолас, бледный как мел, но решительный, стал доставать из-за плеча лук, взводить тетиву. Радвилас тоже приготовился стрелять, чувствуя, как медленно гнутся пальцы, словно застыли зимой. И тут позади закричала Альдона, и время помчалось, закусив удила. - Ой, волк! Волк! - голосила она, и младшие дети подвывали ей в два голоса. - Люди добрые, спасите нас! Перкунас Громовой Кремень, огради нас! Матерь Жемина, отведи зло! Волк! Бешеный! Ее вопли враз вернули мужество братьям. Не сговариваясь и не слушая, отзовется ли кто на крик, они вместе пустили стрелы. Они вонзились, одна волку в плечо, другая в левую лапу. Но бешеный зверь не чувствовал боли. Он вырвал зубами одну стрелу и вмиг изгрыз ее, и двинулся дальше, прямо на них. И снова братья всадили в волка по стреле, но тот был куда живучее здорового. Он двинулся дальше, ища, во что вцепиться зубами, кому передать уже уничтожившую его смертоносную заразу. Тут Радвилас почувствовал, как его плечи отягощает сумка со снедью, уложенная заботливой поварихой. Сорвав ее, метнул прямо в капающую слюной ощеренную морду. Волк схватил сумку и принялся ее терзать. Не есть ее содержимое, а именно терзать, как злейшего врага, пока не превратил в ничто. За это время юноши не переставали метать в него стрелы, так что волк стал похож на ежа. Но он не замечал новых ран. Только когда кусать стало нечего, он яростно рванул зубами собственную лапу. Увидел стоящих плечом к плечу братьев и подскочил, готовый ринуться на нового врага. Но вдруг грохнулся наземь и задергал лапами. Через минуту бешеный волк был мертв, и вытянулся, едва не дотянувшись вспененными челюстями до ног Радвиласа. На помощь княжичам уже бежали вооруженные воины и слуги, что работали поблизости и услышали жалобные призывы Альдоны. У слуг были в руках охотничьи рогатины, вилы, а то и просто палки, - что попалось под руку. - Все назад! - приказал Радвилас с еще незнакомыми властными нотками, так что слышавшим даже померещилось - перед ними сам князь Алджимантас. - Он уже готов. Не касайтесь руками: бешеный! Подцепите эту падаль на вилы и сожгите где-нибудь в овраге. Княжич прислонился к дереву, только теперь чувствуя, как колотит его запоздалая дрожь. И это не была трусость. Самый мужественный воин предпочел бы десяток сражений встрече с бешеным волком, один укус которого обрекает на ужасную гибель. Думая о том, как могли они с братом уйти в небытие именно теперь, в юности, преисполненными жизненной силы, не осуществив ничего, о чем мечталось, Радвилас едва верил, что все обошлось. Азуолас положил руку на плечо брату, спросил срывающимся мальчишеским голосом: - Брат, ну ты что? Все хорошо же! Никто не пострадал. И это мы с тобой - слышишь? - мы его одолели! А здорово ты придумал с сумкой! Радвилас, наконец, оторвался от дерева и бледно улыбнулся. Сейчас он как никогда любил брата - бесстрашного, вспыльчивого, не знающего сомнений и лишних переживаний. Все закончилось хорошо, они победили, - стало быть, и думать не о чем, остался повод лишь для радости! Он шагнул навстречу Азуоласу, и они крепко обнялись, без слов торжествуя одну на двоих победу. Известие о подвиге княжеских сыновей стремительно облетело весь замок, а затем - и всю Айваре. Вечером князь Алджимантас устроил пир в честь юных героев. Усадив сыновей напротив себя, он подробно расспросил обо всем. - Кто все-таки первым из вас пустил стрелу? - уточнил он. - Азуолас, - быстро указал Радвилас на зардевшегося брата. - Мы вместе, - быстро запротестовал тот. - Нет, ты! Я спохватился следом за тобой, - настаивал старший брат. Но младший тоже уперся. - Ну и что! Зато ты сообразил, как выиграть время. Без этого он бы добрался до нас, раньше чем сдох. Теперь уж пришлось Радвиласу примолкнуть и пожать плечами. Верно, он придумал, и был собой доволен, но не хвастаться же при людях. - Тогда учтем, что победу одержала почтенная Карве! Хоть и жаль ее обеда, доставшегося волку! Шутка княжича развеселила собравшихся. Княжеские ближники так и покатились со смеху, хлопали в ладоши, стучали сапогами под столом. - Княжич дело говорит! Зашлем Карве к аллеманам. Пусть она им приготовит такой обед, чтобы они не могли вылезти из-за стола, не то что натянуть доспехи, когда мы придем к ним! - доносился хохот по всему залу. - Это мысль! - усмехнулся князь Алджимантас, тоже повеселившись со своими воинами, хоть и более сдержанно. Затем, как по мановению волшебной палочки, сделался серьезным. - А воевать, видно, еще придется. Не сейчас, так через год-два. Аллеманы одной рукой подписывают с нами мир, другой стягивают войска к нашей границе. Империя объявляет пограничные владения обособленными, дает право графам и баронам принимать решения на месте. Это значит, что жаловаться на их произвол будет бесполезно, придется полагаться на собственное мужество. Но нам это не впервой! - Победа! - зазвучали в зале воодушевленные мужские голоса. - Веди нас, князь Алджимантас! Наши кони оседланы, мечи заточены! - И поведу! Еще не сейчас, но скоро, мои храбрые литты! - взор великого князя с гордостью задержался на средних сыновьях, виновниках праздника. - И вас возьму на войну, мои храбрецы! Вы уже доказали, что достойны называться мужчинами! Братья поднялись и поклонились отцу, и молчаливо переглянулись. Никогда они не рассчитывали пойти на войну раньше своих старших братьев, Гедрюса с Таутвигасом. Тем пришлось сегодня сесть ниже прославившихся младших братьев. Получив же новый неожиданный удар, оба совсем сникли. Гедрюс принялся насвистывать какую-то песенку, показывая, что ему все нипочем. Но Таутвигас просто позеленел от злости. Однако их отец ничего не упускал из виду. Взглянув на старших сыновей, он добавил: - И вы готовьтесь, конечно же! Изведайте все четверо боевого счастья. Там поглядим, какие из вас будут витязи. Пара аллеманских голов стоит вашего волка! Старшие сыновья, успокоившись, в свою очередь громко пожелали отцу ста лет жизни. Таким образом князь Алджимантас в очередной раз восстановил порядок в семье, порой напоминающей качающиеся на дереве качели, но всегда сохраняющей равновесие. Внесла свою долю и княгиня Забава. Она достала из ларца две одинаковых золотых застежки в виде птицы с женской головой, и преподнесла их Радвиласу с Азуоласом. - Я хочу, чтобы вы помнили мою признательность, милые мои, - голос ее задрожал. - Там ведь был и мой Мадвижас! Подумать только: бешеный волк мог на него броситься! Такое счастье, что вы оказались рядом и смогли одолеть это чудище... Когда мой сын подрастет, я ему расскажу, что он обязан жизнью своим старшим братьям! - А как же могло быть иначе? - удивился Азуолас, прикалывая застежку к своему плащу. - Ведь он наш брат, и мы обещали всегда стоять заодно! В этом ответе был весь Азуолас. Ему и в голову не приходило сомневаться, что все они, рожденные разными матерями, но от одного отца, - единый род, скрепленный более тесными узами, чем у других людей. Спустя еще два года литтам в самом деле довелось идти на войну. До князя Алджимантаса достоверно дошло, что аллеманы выступили в поход большим войском. Получив такое предупреждение, литтский владетель не медлил. Посадил свое войско на коней и выступил навстречу. С ним шли и четверо его старших сыновей, готовясь получать военный опыт. Столицу и свою семью Алджимантас оставил на брата, князя Вилмантаса. Двигалось литтское войско глухими местами, сквозь сплошные чащи, преодолевая бесчисленные большие и малые реки, топкие болота, в которых хлюпала вода, а в воздухе непрерывно звенели бесчисленные стаи комаров. Кругом были дикие, едва освоенные места. Эти леса могли без следа поглотить не одно такое воинство. Но там, где проходило войско князя Алджимантаса, леса расступались, укрощенные. С шумом и грохотом валились вековые сосны, оставляя в лесу просеку, по которой можно двигаться вместе с обозом. Через болота стелили гати, и двигались дальше. На ночлегах окуривались от комаров дымом костров, куда бросали терпкие ветки можжевельника. Четверо княжеских сыновей были в походе наравне с простыми воинами. Так распорядился великий князь, чтобы его наследники на своем опыте знали воинскую долю и научились бы подчиняться, прежде чем станут командовать. И княжичи, не прекословя, ехали со всеми на верховых конях, в дорожных одеждах из грубого сукна и кожи, а их богатые доспехи лежали в седельных сумках, ожидая, когда придет время их надеть. Питались похлебкой из сухарей со звериным мясом, спали на настилах из еловых веток, как и все воины. Но сыновья Алджимантаса были достаточно сильны телом и духом, и выдержали поход наравне со старшими. Радвилас с Азуоласом были поставлены под начало сотника Ютоласа, одного из лучших воинов; в этом все же проявлялась забота их отца. В походе у них было время приглядеться к разноплеменным воинам, составлявшим силу Литтской земли. Здесь было много жителей коренного удела, владений рода Алджимантаса. Но явились и литтские племена из лежащего на восходе Озерного края, у которых и язык, и одежда сильно отличались от уроженцев Айваре и Лутавы. Тут же были лесовики в одеждах из звериных шкур, владевшие топором лучше, чем мечом. Они были особенно озлоблены на аллеманов, которые теснили их с обжитых земель. И теперь лесные литты ехали на своих низкорослых мохнатых лошадях, желая поквитаться, на привалах точили топоры, выбирали дубинки поувесистей, мазали свои кожаные доспехи смолой, которую добывали в своих чащобах. Наособицу держались болотные жители, говорившие вовсе по-своему, как правило, невысокие и коренастые, с соломенными волосами, носившие на кожаных шапках перья журавля. Болотники были незаменимы при любых водяных работах, могли сколько угодно плескаться в воде. Другие литтские племена язвили, будто у болотников на ногах перепонки, как у уток. Так или нет - проверить не довелось, ибо они никогда не разувались при чужих. Вместе с литтами под общим знаменем шли и сварожане - союзники князя Алджимантаса и его подданные, что предпочли необременительную службу литтскому государю, нежели платить разорительную дань чжалаирской Орде. Сварожские рати были снаряжены ладно: на высоких крепких конях, и доспехи у большей части воинов были надежны, не хуже рыцарских. Странным и разномастным было это войско, в котором не все даже понимали друг друга. Но князь Алджимантас скреплял его своей могучей волей, умел завоевать уважение всех и каждого, пресекал любые возможные разногласия, так что все оставались довольны. Во время похода Радвилас много думал о том, как удается его отцу добиться, чтобы все его почитали. Ясно было, что для этого мало родиться великим князем. Им надо еще уметь быть. Кроме княжеских сыновей, в войске было много юношей, впервые идущих на войну. То были пылкие, мечтающие о славе молодые люди возрастом от семнадцати до двадцати лет. Одному лишь Азуоласу было пятнадцать, но он держался наравне со старшими, ничем не уступая им и не прося поблажек. Походная жизнь сблизила княжичей с несколькими сверстниками, оказавшимися рядом. Радвиласу больше всех пришелся по душе серьезный обстоятельный Вэдимас. Несмотря на молодость, тот был учен, знал несколько языков, ездил с послами в Лугию, в Сварожьи Земли и в Аллеманскую Империю. Вэдимас интересовался историей войн прошлого, читал книги, где описывались походы старинных полководцев. Радвиласа тоже увлекали эти темы, и они на привалах часто увлеченно сравнивали описания былых походов с тем, что теперь совершали сами, чертили на песке построения марцийских легионов, высчитывали наибольшую длину пехотных копий. И мечтали о том, как в один прекрасный день смогут применить знания из книг наяву. Лембитас, сын богатого горожанина из Айваре, был полной противоположностью Вэдимасу. Буйный, взбалмошный и хвастливый, он гордился былыми и небывалыми успехами у девушек и охотничьими подвигами. Уверял, что один одолеет сколько хочешь аллеманских рыцарей, а когда ему не верили - лез в драку. Однажды Лембитаса основательно проучили-таки. Но и он не остался в долгу: троим спорщикам поставил синяки. И тот же Лембитас, когда при переправе через реку у повозки застряло колесо, нырнул по горло в холодную воду и в одиночку вытащил чуть не опрокинувшуюся повозку. Третьим из новых друзей сделался Юодгальвис, младший сын княжеского телохранителя Бутримаса. Этот был сызмала воспитан для военной службы и преданности роду Алджимантаса, и иной судьбы для себя не мыслил. Его отец был, как всегда, при великом князе, и двое старших братьев уже давно служили в войске, и он теперь ждал своей очереди скрестить оружие с аллеманом. Тем временем, в своем пути литты видели следы, неотвратимо доказывавшие, что враг рядом, что он уже вторгся в Литтскую землю. То тут, то там попадались сожженные деревни. На пепелищах граяли вороны, выли волки да одичавшие собаки. В опустевших селах валялись неприбранные трупы, но живых людей было не найти. То ли аллеманы их увели в плен, то ли затаились в лесах и болотах. И чем больше видело литтское воинство, тем больше крепло во всех - молодых и пожилых, - желание отомстить аллеманским вторженцам. Наконец, разведка сообщила, что главные силы аллеманов расположились на большом острове посреди реки Нериды. Услышав эту весть, князь Алджимантас, усевшись на обрубке елового бревна, как на троне, многозначительно покачал головой. - Хитры аллеманы! Не больно-то подберешься к ним. На лодках они подойти не дадут, засыплют стрелами. - Да ведь и им не развернуть на острове правильного строя. Для боя все равно перейдут реку. Может, перехватим их на переправе? - предложил воевода Гаштольд. - Разведка говорит: брод здесь опасный, каменья да ямы. Аллеманы его вызнали, а наши кони переломают ноги, - отверг этот совет Алджимантас. - У кого еще есть предложения? Его шурин, сварожский князь Преслав, вымученно засмеялся. - Тут предлагай - не предлагай, а придется на коня и в бой! Алджимантас ответил задумчиво, тщательно выбирая слова: - Биться тоже надо умеючи. Если аллеманы встретят нас готовыми, в полном рыцарском строю - много наших витязей поляжет. Или мало еще они убили людей? Так скоро литтские женщины не будут успевать рожать, чтобы восполнить потери. Достойной будет победа, когда большая часть войска вернется домой! Князь Алджимантас взглянул сквозь черные еловые лапы на высокое ночное небо, перечерченное сияющим кругом луны. Точно такой же, как была в ту ночь, когда ему привиделись Айваре и железный лес... - Мы захватим аллеманов врасплох. Немедля. Ночью, - объявил он окончательное решение. И, собрав всех военачальников, назначил каждому его место, дал поручение. Дойдя до Ютоласа, указал деловито: - Ты с половиной сотни будешь подле меня. А вторую половину пошлешь на остров, снять стражу и подать знак. Сотник поклонился, недоумевая про себя. Почему великий князь ни слова не говорит о своих сыновьях, словно забыл о них? Но Алджимантас рассеял его смущение, тут же добавив: - Тебе доверяю в битве моих сыновей. Мы - воины, и должны все испытать. Но... приглядывай за ними! Ночью, когда луна села за облака, назначенные для первого удара воины, раздевшись до кожаных штанов и натеревшись гусиным жиром, нырнули в реку. На острове горел костер, и они плыли прямо на него - единственную яркую точку между водой и лунным небом. Плавать бесшумно их учили тогда же, когда и ездить верхом. Чувствуя, как колышется кругом упругая стена воды, Вэдимас думал о будущей битве. Как это будет, когда они доплывут? Когда сотник Ютолас передал им приказ, вся молодежь, ожидавшая боевого испытания, как-то переменилась. Даже Лембитас притих и не хвастался больше. Только княжичи пойдут под знаменем, в великокняжеском полку. Их жизнь дороже, чем простых воинов. Но и им придется биться, и они - видно было, - переживали. Да и кто тут останется спокоен? Лишь Юодгальвис выслушал приказ невозмутимо, как зрелый воин, и ничего не сказал. Вот уже совсем рядом мелькнул огонек костра, и скоро пловцы нащупали босыми ногами каменистого берега. Перед юношами, как из-под земли вырос подсотник, указал на часовых, рассевшихся вокруг костра. За ними виднелись черные пятна шатров, высокие повозки. Там лежал аллеманский лагерь. Словно бестелесные тени, прокрались литты к часовым. Какой-то высокий воин - в темноте было не узнать, - размахнулся и ударил ножом в шею аллеману, так что тот не успел вскрикнуть. Но второй аллеман все же почуял неладное. Насторожившись, обернулся к идущим, схватил одной рукой меч, другой - тлеющий факел. Свет озарил жесткое, в обрамлении густой светлой бороды, лицо опытного воина, не склонного к пустым страхам. Увидев его в трех шагах, Вэдимас мгновенно понял, что тот сделает сейчас. И бросил нож, как его учили, чтобы он вонзился в горло аллеману. Тот, падая, все-таки завопил перед смертью. И тут же заметались по лагерю черные фигуры, послышались хриплые, спросонья, возгласы на аллеманском языке. Полуголые, как и литты, вооружившись чем попало, разбуженные аллеманы бросились навстречу нападавшим. Кругом поднялась суматоха. - Знак! - крикнул подсотник, имея в виду костер, чтобы их полки переходили реку. Литты начали швырять в костер все заготовленное топливо. Огонь вспыхнул до небес, озарил весь берег. Кругом слышался топот коней. Но и литтские полки уже переплывали реку один за другим, и скоро зачинщики битвы оказались среди своих. Битва на речном берегу разгоралась. Вэдимас видел, как, плечом к плечу, бьются его боевые товарищи. У Юодгальвиса по руке стекала кровь, но он как будто и не замечал раны. Из темноты вынырнул Лембитас, ухвативший где-то аллеманское копье. Им он успешно отбивал удары аллемана, успевшего каким-то чудом надеть кольчугу и шлем. Тот все пытался достать юношу мечом. Но смелый и ловкий Лембитас достал-таки его копьем в голову, пробив шлем, и аллеман бессильно рухнул. - Победа! - закричал юноша, оглядываясь по сторонам, желая, чтобы как можно больше людей были свидетелями его подвига. Но битва кипела уже по всему лагерю, и в темноте трудно было кого-то найти. Когда ворвались в лагерь, многие литты заметили, как Лембитас, чье копье обломилось в очередной стычке, подхватил чей-то топор и орудовал им обоими руками, словно в противниках у него были не аллеманы, а простые бревна. Лагерь был огражден высокой стеной из связок бревен. За ней уже лежало главное становище, где в эту минуту готовились к решающему бою рыцари, выставив себя охранять в наружном кольце кнехтов - простых воинов. Несмотря на раненую руку, Юодгальвис первым поднялся на стену. Он схватился с аллеманом на верху ее, но тут другой враг ударил его копьем в спину. У юноши подогнулись колени, и он, как был, полуголый, мокрый от воды и крови, скатился вниз. Но на его место уже заступил Вэдимас, ловко ударил мечом в бок подвернувшемуся аллеману. В следующий миг целая сотня угрюмых лесовиков уже перевалила через стену. А из-за реки все шли и шли литтские полки, словно сама река рождала их, потомков русалки. Но главный бой был еще впереди. Имперские рыцари успели вооружиться, пожертвовав своими подчиненными, и встретили литтское войско в боевой готовности. И, хоть их одних было недостаточно для прорыва, но бились они, не щадя себя и врага. И все четверо княжеских сыновей были здесь, не жалея сил, сражались, как могут лишь юноши, кипяшие нерастраченной жизненной силой. Все четверо старались в своей первой битве быть достойными высокого имени рода Алджимантаса. Навстречу им налетел рыцарь на огромном коне, яростно оскорбляя весь литтский народ, их князя и даже богов. - Вы - бесчестные водяные змеи! Только и можете, что нападать на спящих! Рыцари так не бьются! Ваша земля родит одних трусов! Вам неведома честь! - кричал он на аллеманском языке, который понимали многие из знатных литтов. В тот же миг ему навстречу погнал коня Азуолас, скрестил с аллеманом меч, легкий по сравнению с двуручником рыцаря, и ударил наотмашь, прорубая тело врага сквозь кольчугу, ибо ярость придала ему силу взрослого мужа. Радвилас улыбнулся брату, и они помчались дальше сквозь сечу, туда, где под серебряной луной реяло знамя с пардусом. Там войска их отца, похоже, одолевали аллеманский строй. Волны реки Нериды слизывали с песка пятна крови, и лунный свет милосердно скрывал изрубленные тела от глаз живых.