Железный лес

До утра на острове еще кое-где продолжались стычки. Отчаянно бились аллеманы, стараясь вырваться из устроенной литтами западни. Однако те со всех сторон встречали врага сплоченным строем. Отбивая вместе с союзниками аллеманский натиск, получил смертельный удар копьем шурин Алджимантаса, князь Преслав, много было и других потерь. С диким боевым кличем разили врага топорами лесовики. А когда рыцари, добравшись до реки, пытались спастись вплавь, за ними бросились болотники, бились с ними в воде. Утро озарило картину полной победы литтов. Кто из врагов не погиб в сражении, попали в плен, и теперь, связанные, переживали поражение. Литтское воинство переправлялось за реку, забирало погибших воинов, потому что на острове не было леса для погребальных костров. Все четверо сыновей князя Алджимантаса скрестили оружие с врагом. Усердие и юношеская ловкость помогли им выйти невредимыми, и они вспоминали события прошлой ночи - кто с гордостью, а кто и с тайным трепетом. Наутро они встретились в шатре главного аллеманского военачальника, графа Родерика Ульвингенского. Сам граф погиб в сражении от меча Бутримаса, отомстившего за гибель своего младшего сына. Шатер графа был полон ценных вещей, как привезенных из Аллемании, так и взятых в походе. Широкое ложе устилало соболье покрывало, на столе стояла серебряная посуда с остатками ужина. Нападение литтов заставило графа Ульвингенского с его помощниками как раз за пиршеством, и они едва успели вооружиться к решающему бою. Переставив запертый тяжелый ларец, Радвилас услышал, как внутри что-то зазвенело. Наверняка золотые монеты. Но это было не самым главным. Важнее найти письменные грамоты, военные планы аллеманов, что должны храниться здесь. Внимание княжичей привлек большой чертеж Литтской земли, раскрашенный разными цветами, с надписями на аллеманском языке. Радвилас стал переводить вслух, что там было написано, и сразу осекся, не мог поверить своим глазам. - Тут представлена вся наша земля... поделенная между аллеманами! Вот: Айваре отойдет графу Розенбергскому, Лутава - барону Эринбергенскому, Мерете - барону Валкенбургскому... Дочитать чертеж ему не дал Азуолас, издавший яростный вопль. Он заметался по шатру, задевая опоры, сворачивая с пути вещи аллеманского графа. - Они! Делят наши владения! Кто им дал право?! Они нас одолели? Разбили? Взяли Айваре, Лутаву, Мерете, прочие города? Одержали победу? Нет же! Так какого Лешего эти графы и бароны делят заранее наши земли?! И после этого они еще говорят, что это у нас нет чести?! - схватив чертеж, Азуолас отшвырнул его подальше, едва не попав в вошедшего в шатер отца. Князь Алджимантас, еще не успевший снять доспехов, кое-где промятых вражеским оружием, выглядел горделиво, решительно. Улыбнулся сыновьям. - Что это у вас здесь пергаменты летают? - осведомился он весело. Азуолас проворно подхватил чертеж, показал отцу. - Погляди! Вот что для нас приготовили аллеманы! Так были уверены в победе, что наши владения поделили заранее! Пробежав глазами аллеманские надписи, князь Алджимантас, казалось, не очень удивился. - Это на них похоже! Аллеманы самонадеянны и не сомневаются в своем превосходстве. Когда лет восемьдесят назад сварожский князь Святослав Храбрый одолел их, аллеманы тут же заявили всему свету, будто не сварожане оказались сильнее них, а просто под ними провалился лед на озере Йоми. Сильнее аллеманов, как они верят, может оказаться лишь судьба, но никто из смертных!.. Но воевать они умеют, вы в этом могли убедиться сами. Мы навязали им бой на наших условиях, застали врасплох, но они быстро собрались с силами. Вот, сыновья, с каким противником и вам, верно, еще не раз доведется иметь дело! Все четверо его сыновей подняли на отца ищущие взоры, ожидая, что он скажет им. Сейчас они одинаково жаждали признания и боялись, что великий князь беспощадно осудит их, если что-нибудь было сделано не так. - А вами, сыны, я могу гордиться! - непривычно мягко произнес Алджимантас. - Я видел вас и в походе, и в бою, и убедился, что из вас получились достойные воины. В следующий поход уже поведете сотни. Это повышение, но и новый урок. Он подошел ближе, и сыновья обступили его, и он гладил их по волосам, точно маленьких. Здесь стало заметно, что двое старших давно уже догнали ростом отца, да и младшие скоро сравняются с ними, только силой и статью уступают пока. - Мальчики мои! Я благодарю богов за эту победу... но больше всего - за то, что вы все четверо уцелели! По возвращении победителей в Айваре, был устроен большой пир. На что уж огромным был выстроен пиршественный зал руками пленных аллеманов, но сегодня и он едва вмещал всех гостей. На пиру делили добычу, взятую у врагов, хвалились подвигами, вспоминали разные случаи в битве. Повсюду гремели звучные мужские голоса, лишь иногда прерываясь звоном чаш и хрустом поедаемой пищи. Даже те, кто потерял близких в этом походе, участвовали в торжестве наравне с прочими. Бутримас вместе с женой и двумя старшими сыновьями проводили в последний путь Юодгальвиса, но держались с таким достоинством, что обычные слова сочувствия как-то не шли на ум. - Юодгальвис, конечно, погиб, но с честью, отдал жизнь за отечество! Теперь он в Небесном Чертоге, среди героев! - произнес его отец. Звенело за столом золото и громкие речи. Лились хмельные меды и иноземные вина, тоже добытые у аллеманов. Капал жир с зажаренных мясных туш, которые быстро поглощались пирующими гостями. Этим пиршеством литтские витязи вознаграждали себя за все тяготы похода и смертельный риск битвы. - Поднимем чару за великого князя Алджимантаса, что ведет нас к победам и одаривает своих воинов! Вот истинно "щедрый вознаграждением" князь! - взревел, как зубр, один из литтских бояр, поднимая кубок. Великий князь усмехнулся в отпущенные, по литтскому обычаю, ниже подбородка усы, и, поднявшись со своего помоста, надел на шею говорившему золотую аллеманскую цепь с кроваво-красным яхонтом. Четверо княжеских сыновей сидели за столом среди прочих молодых воинов. Здесь тоже веселились не меньше старших, но все смутно чуялось - не то что-то, хотелось для окончательного торжества победителей чего-то яркого, небывалого, о чем мечтается только в юности. Но никто не мог толком предложить, что именно, и все ели и пили, стараясь не отставать от зрелых мужей. Лембитас теперь еще пуще прежнего хвастался своими подвигами, вскочив из-за стола, изображал, как бился против рыцарей. - Ухватил меч, машу им, одного сразил, другого! А тут со всего размаха как попал в аллеманский щит. Тот грохнулся, как сухое дерево, и меч тоже пополам! А кругом трое конных аллеманов! Что делать? Я прыгнул вперед, выхватил у одного топор, и давай молотить! - размахивая руками, он чуть не сшиб со стола кубок Таутвигаса. - Ты гляди лучше, мельница! - взвился тот. - И болтовню твою надоело слушать! Все мы сражались, и другие не хуже тебя. - Лембитас, сядь! Брат прав. Здесь даже княжеские сыновья не хвастаются! - Гедрюс захмелел не меньше прочих, но, как обычно, старался всех примирить. У Радвиласа хмель в голове шумел наравне с другими, обретая странные, еще зыбкие образы. Ему стало душно в зале, полном запахов и звуков. Захотелось движения, стремительного как ветер. Он поднялся из-за стола, чуть покачнулся, но тут же выпрямился, косясь на других: не заметили?.. - Не будем ссориться! - обратился он к братьям и соратникам. - Мы все хорошо дрались. Великий князь похвалил нас. Лучше поедем кататься! Так веселее. Остальные вмиг вскочили из-за стола. Азуолас даже нетерпеливо топнул ногой. - Поедем! Насидимся еще в душных залах, как состаримся! Не говоря никому, княжичи и несколько молодых воинов вышли прочь. Взяли на конюшне лошадей и пустились вскачь, по уснувшим улицам ночной Айваре. В домах просыпались люди, испуганно вздрагивали, слыша топот копыт, сразу воображали нашествие врага. Но юноши не думали ни о чем. Они мчались сквозь ночную мглу, хмельные от вина и от кипения собственных сил. Шпоря коней, летели сами не знали куда, без всякой цели, наслаждаясь свободой и неистовой скачкой. Вместо гулких мостовых под копытами коней давно уже лежала мягкая земля, а они и не думали останавливаться. В темноте всадники отдалились и потеряли друг друга из виду, угадывали лишь по стуку копыт. Кто-то в темноте оглушительно захохотал, кажется, Лембитас. Ему вторили и другие, сами не зная, чему смеются. Им было радостно. Кто-то протрубил в рог, как на охоте. А жители столицы, слушая их веселье, закрывали окна, затыкали печные трубы и сидели, не зажигая свет, твердя обережные заклятья. - Спасите нас, добрые боги! Дикая Охота от аллеманов пришла! Но хмельным, помраченным юношам не приходило в голову, какой страх они нагнали на горожан. Постепенно они разделялись, совсем потерялись в темноте среди узких городских улиц. Радвилас тоже не услышал и не заметил, как остался один. Он не знал, куда несет его конь, но наслаждался скачкой. Ему нравилось, как движется под ним могучее животное, как оно послушно его воле, как летит, не чувствуя усталости. Ему казалось, что конь под ним сделался крылатым, и на нем можно взлететь куда угодно, хоть на самое небо! - Лети, мой конь! Лети! Мы сможем подняться высоко! Мы достойны побеждать! - твердил он, грезя наяву. Все время между битвой с аллеманами и сегодняшним пиршеством стерлось из его памяти, ему виделось, будто они только что одержали победу. Луны в ту ночь не было, но Радвилас увидел ее - огромную, сияюще-серебристую, и помахал ей рукой. Ему виделось, что луна совсем близко, и он легко может допрыгнуть до нее на своем крылатом коне. Конечно же, сможет, ведь им, литтам, суждено великое будущее! Они пришли на смену состарившимся, ослабевшим народам, и унаследуют все! Значит, и луна будет принадлежать литтам. Неспроста же она так близко, заигрывает с ним, манит! И он снова гнал коня, не замечая, как бьют по ногам стебли репейника, как хлещут какие-то кусты. Что это, неужели на небе тоже растут кусты? Но его плащ затрещал, разрываясь о колючки, и этот звук привел Радвиласа в чувство. Что это было сейчас? Нет на небе никакой луны. И он вовсе не летит, а едет верхом на уже очень усталом и запыхавшемся коне. Прежнее безумное воодушевление прошло, осталась лишь усталость. Его качало в седле, и он с большим трудом удерживал равновесие. Глаза закрывались сами собой, кругом стелился мягкий, как пух, туман. Вдруг впереди блеснула вода, и Радвилас понял, что выехал на берег реки. Но больше ни о чем подумать не мог. Последним сознательным усилием накинул поводья коня на ветку подвернувшейся ивы. Сам же вынул ноги из стремян и скорее упал, чем прыгнул наземь, в густую шелковую траву. И сразу заснул, так крепко, что ничего не видел и не слышал, словно бы исчез из мира на эту ночь. Проснулся Радвилас, когда солнце уже высоко поднялось на небо. Поморщился сперва, чувствуя, как яркий свет больно режет глаза. Кое-как привыкнув к свету, огляделся по сторонам, выясняя, куда попал. Прежде всего почувствовал, как сильно болит голова - словно гвоздь вбили ему меж бровей. Однако постепенно он уже начал вспоминать все, и смог подняться на ноги. Прежде всего, в тени большой старой ивы лежал его конь, отдыхая после ночной скачки. Увидев на удилах засохшую пену и пятна соли на гнедых боках скакуна, княжич сразу пожалел, что чуть не загнал его. И вообще, что это на него нашло ночью? О чем он думал? И где все остальные? Напоив коня, Радвилас решил искупаться. Сбросив изорванную, испачканную одежду, заглянул в тихое речное зеркало. Вид собственного лица - бледного, с запавшими глазами, со спутанными неопрятными волосами, ему не понравился. "Точно бродяга или преступник, бежавший из поруба. Уже ночую невесть где... Ладно, надо придти в себя, а затем искать остальных", - решил княжич. Искупавшись, он вынужден был надеть прежнюю испорченную одежду. Это было неприятно: он всегда берег свои вещи, как некогда научила мать. Но зато после купания головная боль перестала так донимать, лишь в висках продолжали стучать молоточки. И теперь Радвилас ясно припомнил все. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что находится в пустынном месте у излучины реки, среди густых зарослей. Лишь на другом берегу на вскопанной земле росли какие-то овощи, а за ними виднелись соломенные крыши. И княжич понял, что ночью проехал почти через весь город, до огородов на речке Умите. Вспомнив прошлую ночь, сперва разудалую, затем чарующе-волшебную, Радвилас не чувствовал больше ничего, кроме стыда, жгучего как крапива. "Что на нас нашло?! Сорвались куда-то, помчались как телята на выгоне! В темноте запросто можно было сломать шею. И где все? Ведь никто не задумался, не остановил других! Знай себе красовались друг перед другом. Значит, вот что делают меды да вина заморские! Обратили нас в толпу дураков, а мы и радовались... Как только люди ее пьют, отраву эту?" - подумал он, садясь на коня, когда в голове опять вспыхнула жгучая боль. Припомнив, как в эту ночь готов был взлететь в небо, словно был равен богам, он подумал, что хмель может дарить сладостные видения. Но что в них толку? Грезы развеиваются, когда приходит отрезвление. Он сам теперь понимает это даже слишком хорошо. Чтобы наяву совершить небывалое, надо быть сильным телом и духом, единым со своим разумом и волей. Проезжая по городским улицам, Радвилас со стыдом и надеждой ждал встречи хоть с кем-нибудь из знакомых, с пропавшими ночью спутниками. Только бы все обошлось, все были бы целы и невредимы!.. Но их он не встречал. А спешившие по своим делам горожане не приглядывались к одинокому всаднику в богатых, но теперь непоправимо испорченных одеждах. Теперь, вспоминая события прошлой ночи, княжич готов был провалиться сквозь землю. Почему он не заметил, как хмель забрал над ним власть, не понял, что совершает глупости? Он, которого с детства воспитывали для побед, для власти! А разве может властвовать над другими тот, кто не в силах совладать с собой? Чем бы не обернулась их ночная нелепая выходка, он своего позора не забудет никогда. Когда подъехал к княжескому замку, ворота были открыты. И - сердце у юноши оборвалось, - там столпился народ, полный двор мужчин и женщин. Где-то слышался тихий одинокий женский плач. Люди не оглядывались, не отводили глаз от чего-то, что Радвиласу пока не было видно, оно скрывалось за их спинами, в середине круга. Холодея сердцем, уже зная наперед, что увидит, Радвилас соскочил с коня, стал пробираться между людьми. "Кто из них? - тяжело, непрестанно стучало в голове. - Кто, кто, кто?!" - Только бы не Азуолас! И никто из братьев моих! - не заметил он, как проговорил вслух. - Это не твои братья. Они уже вернулись, - произнес вынырнувший невесть откуда Вэдимас, тоже помятый, бледный. - Это Лембитас. Сразу множество противоречивых чувств охватили Радвиласа. Самым первым было облегченное, несмотря ни на что: "Не братья! Они живы! Слава богам!" И тут же он увидел их, стоявших по ту сторону большого круга. Азуолас, заметив его, бросился навстречу, обхватил брата за плечи и крепко, порывисто сжал. - Радвилас! Как хорошо, что ты приехал! Мы уже думали... - он покачал головой, не договаривая вслух самого страшного. - Тебя ищут по всему городу! Ты никого не встречал? - Нет. Я далеко уехал. А вы-то как? - Мы, как рассвело, быстро нашлись, поехали домой. Послали поиски. А потом конь притащил... Лембитаса. Народ расступился перед княжескими сыновьями, и Радвилас, наконец, увидел то, что лежало в середине круга. Нелепо изогнутое смертью тело, которого так и не смогли распрямить. Жуткая, бесформенная, окровавленная голова, лица не узнать. Одна нога неестественно вывихнута и торчит вперед, пяткой вверх. Вся одежда изорвана, сквозь нее белеет и краснеет тело. Только по богато украшенному поясу, что Лембитас получил в награду от великого князя после битвы с аллеманами, и можно было узнать. Радвилас ясно понял, что случилось, словно видел все сам. Конь понес, и Лембитас упал, зацепился за стремя, и его волокло по мостовой, пока не раскололо голову... В голове снова заныло, и к горлу подкатила тошнота, так что княжич судорожно сглотнул. Он уже побывал на войне, но здесь облик смерти явился гораздо страшнее. Нелепо, немыслимо было, что сильный, жизнерадостный парень так внезапно превратился в искалеченный труп, да еще так глупо. Рыдания приблизились. Теперь Радвилас увидел над телом Лембитаса женщину с упавшими на плечи седыми волосами, без убора. Она, как слепая, ощупывала ладонями похолодевшее тело, будто надеялась, не отыщется ли где хоть искорка жизни. И, не умолкая, тянула плач-завывание без слов, точно волчица у разоренного логова. Княжич с трудом узнал мать Лембитаса - прежде еще моложавую., веселую и яркую женщину, умело управлявшуюся с большим имением после смерти мужа. И вот, она воет, словно у нее заживо вынули сердце... То с улицы, то из замка, приходили еще люди. Всем было жаль погибшего юношу и его мать. Гедрюс с Таутвигасом присоединились к младшим братьям. Им тоже было не по себе, судя по их виду, и они собрались вместе, черпая силы в родственной сплоченности. Ни один из них ничего не говорил, и Радвилас не смог бы сейчас выразить мыслей, беспорядочно теснившихся в голове. Одно он знал - люди не должны умирать так, как погиб Лембитас. Не при таких обстоятельствах! Мысли его выстроились по порядку немного после, когда из замка подошел Бутримас. Перед ним тоже расступилась толпа. А он, окинув мертвеца тяжелым медвежьим взглядом, глубоко вздохнул и проговорил негромко, словно сам с собой: - Вот судьба: войну пережил, хорошим воином был бы. И сам себя погубил хмелем и дурью! Мой Юодгальвис хотя бы с честью погиб, и не зазря... "А ведь правда!" - Радвиласа будто обожгло. - "Зачем погиб Лембитас? Он был храбрым воином, не зря мой отец хвалил его после битвы на острове. Какого витязя потеряло литтское воинство из-за хмельного безумия! А мы все? Любой из нас сейчас мог здесь лежать с расколотой головой - и я, и братья мои. А зачем? Рисковать жизнью в битве - достойно мужчины и князя. Но гибнуть понапрасну, из-за хмельной отравы - нет, нет! Есть вещи, которые приносят настоящее удовлетворение, а не безумие хмеля. Например, радость трудной победы. Но чтобы достичь больших целей, к ним надо идти во всеоружии разума и тела, не растрачивать свои способности зазря!" И он шагнул вперед и над телом Лембитаса произнес звучным, уже мужественным голосом: - Клянусь Предвечным Пламенем: никогда больше в жизни я не стану пить ни вина, ни пива, ни меда, и ничего хмельного, что помрачает сознание и лишает рассудка! Хочу сам собой управлять, а не быть рабом безумящего зелья! И только княжич произнес эти слова, как на ступенях крыльца появились его отец с воеводой Гаштольдом. Последний было с сомнением усмехнулся, услышав клятву Радвиласа. - Многие ли юноши способны исполнить такие обещания? На первом же пиру захочет веселиться со всеми... - Ты говоришь о моем сыне! - строго заметил князь Алджимантас. Воевода смешался, взглянул виновато. - Прости, государь! Я не подумал... - Среди ста юношей девяносто девять, вероятно, забыли бы свое обещание на первом же празднике, - продолжал Алджимантас. - Но в Радвиласе я не сомневаюсь. Если он решил никогда не пить хмельного, он выполнит свое решение. Вождь всех литтов оказался прав. С того дня и всю свою жизнь Радвилас пил только воду, молоко или травяной отвар, и ни разу не пожелал нарушить своего обещания. Впоследствии не только литты, но и чужеземцы удивлялись его обычаю, даже упоминали в своих летописях. Хотя по прошествии лет всем давно забылось, какое происшествие вызвало у Радвиласа неистребимое отвращение к хмельному. Но то было много позднее. А в те годы княжеские сыновья пока еще постепенно учились военным и государственным заботам под рукой своего отца. Спустя год литты снова пошли на войну - на сей раз против Лугии, на помощь союзнику, стрелицкому князю Земовиту. Стрелицкое княжество, лежащее на границе, в глубоких лесных пущах, было издавна обособившейся частью Лугии, завело с тех пор свои законы и обычаи, и вовсе не хотели ими поступаться. Уже много раз лугийцы ломали копья, стараясь покорить соседей, но жители Стрелицкого края защищались мужественно, как зубры их родины. Тем не менее, силы были не равны, и князь Земовит позвал на помощь Алджимантаса. Скрепили договор на мечах, договорились породниться: литтский князь обещал отдать в жены союзнику Альдону, когда она совсем повзрослеет. Что же до сыновей, то в этот поход они, как и обещал князь-отец, повели по сотне воинов каждый. Биться сами они научились, следовало научиться командовать. Азуолас во время похода был просто очарован новыми обязанностями, дневал и ночевал среди своих воинов. Он узнал каждого в лицо и по имени, узнавал, кто на что способен, вместе с ними оттачивал боевые навыки. Однажды он услышал, как на привале один воин смеется над ним, выражая сомнение, чтобы "мальчишка-князь" умел сражаться. Азуолас молча подал ему меч, вызывая на поединок. Противник был опытным воином, лет за тридцать, посеченным шрамами, что говорили сами за себя. Азуолас рядом с ним вправду выглядел юношей. Однако бился он с такой силой и решимостью, что противник скоро упал на одно колено и бросил меч, признав поражение. Азуолас помог ему подняться, и с тех пор не было у него в сотне более надежного воина, чем бывший противник. Гедрюса его воины тоже любили за обычное его добродушие и открытость, за то, что не допускал ненужных придирок, а, если и проявлял строгость, то лишь по необходимости. Воины о нем говорили: "Неплох! С таким князем жить можно", - что на самом деле скрывало признание. Таутвигас - тот, казалось, и не стремился завоевать любовь своих воинов. Ему было важней, чтобы они повиновались. А может быть, ему не хватало терпения действовать лаской, и он обращался к простым воинам только когда надо было что-то приказать. Что до Радвиласа, то он, ведя свой первый отряд, старался соблюдать меру, не допуская ни панибратства, ни начальственного высокомерия. Брал пример с Ютоласа и других опытных военачальников. Сейчас ему важней было, чтобы воины оставались целы и хорошо подготовлены, чтобы в котлах у них варилось мясо. Первый поход - как первый взгляд, по нему судить рано. Те, кого он приведет из похода живыми, скажут, каков из него вождь. В первом же крупном столкновении с лугийцами отряды братьев-княжичей бились вместе под знаменем с хищным пардусом. Иногда они замечали друг друга в самой гуще битвы, где неистово метались дикие всадники, словно древние кентавры. Гедрюс первым повел свою сотню против лугийских "сынов вихря", их лучшей конницы, сочетавшей преимущества рыцарских и степных войск. Надежно защищенные и при этом подвижные, лугийцы осыпали стрелами литтов и их союзников, сблизившись, принялись орудовать саблями. Но Гедрюс смело пересек со своей сотней им путь. Стрела задела ему плечо, но старший княжич вырвал ее из раны и закричал, поощряя воинов идти дальше. С яростным упорством сражался Таутвигас. Его окружили было, но он не дал сомкнуть кольцо, ударил мечом одного врага и пришпорил коня, уносясь прочь. Азуолас, хоть и был самым младшим, бился всех отважнее. Увидев, как один из его воинов лишился щита, младший княжич без раздумий бросил ему свой, а сам летал на своем легконогом коне, не позволяя лугийцам ни шагу ступить далее. Но именно Радвилас, ворвавшись во главе своей сотни на возвышенность, откуда отступил враг, заметил, что часть лугийского войска в это время переходит небольшую лесную речку, чтобы ударить в тыл главным силам литтов и стрельчан, главные силы которых как раз вступили в бой. Сразу воочию увидел, как это будет: налетят из-за реки, зажмут с двух сторон и начнут молотить... "А видел ли, знает ли отец? И посылать к нему поздно; потом, против него большое войско... А если перехватить лугиев? Сейчас, пока они растянулись цепочкой, не ждут нас..." Не теряя времени, Радвилас послал самых быстрых гонцов к своим братьям, а сам протрубил в рог, созывая сотни. Князь Алджимантас, удивленно услышав издалека сигнал вождя, усмехнулся, разя очередного лугийца. Что ж, в своем третьем сыне он не сомневался. Кто-кто, а Радвилас не стал бы распоряжаться просто так. Братья бросились на зов, обгоняя друг друга. Радвилас указал им туда, где увидел лугийцев. - Вперед! Перехватим врага! Лавиной скатившись вниз, литты под предводительством четверых юных вождей застигли лугийцев при переправе через реку - состояние, в каком любое войско особенно уязвимо. Азуолас со своей сотней, как обычно, ринулся вперед, подавая всем пример. Но и остальные не отстали от него, даже раненый Гедрюс. Их натиск застал лугийцев врасплох, они не успели подготовиться, и теперь бились без строя, поодиночке, по двое-трое, и сражение разбилось на череду поединков. Совсем рядом с Радвиласом упал в воду воин из его сотни, с рассеченной грудью, и речная вода смешалась с кровью. Княжич взглянул на убитого сочувственно, но как-то отстраненно, уже постигая, что за него и по его воле еще много раз будут гибнуть люди, и ему этого не изменить, ибо еще никто не смог воевать так, чтобы погибал только противник. Лугийский витязь в причудливых латах, напоминающих крылья дракона, перескочив реку, бросился навстречу Радвиласу, будто угадал, что это он навязал им сражение здесь. После первого обмена ударами мечей, княжич убедился, что доспех у лугийца прочен, да и сам он, как видно, был куда опытнее него. Юноша вынужден был обороняться. Он проворно отшатнулся, но склонился вниз, изображая, будто меч его все-таки задел. Эта уловка сработала: когда лугиец навис над ним, занося меч для удара сверху, Радвилас выпрямился и поразил его мечом бок, поднырнув под щит. Лугиец разжал руки, свалился с коня и, упав в воду, пошел ко дну. Так завершилось второе сражение в жизни сыновей Алджимантаса. Когда сам великий князь расспросил потом у всех, кто там был, кто из его наследников отличился больше всех, ему отвечали единогласно: - Радвилас, государь! Он от тебя унаследовал и руку, и глаз, и твой светлый разум, которого ничто не может помрачить. Он в сражении все замечает так же ясно, как и всегда. Славен отважный вождь, но мудрый славен вдвойне! Самим княжеским сыновьям этих слов благразумно не передавали. Но заслугу Радвиласа все сочли первостепенной, и с тех пор уважение к нему среди воинов росло все больше.