Железный лес

В закатной части самого большого озера Литтской Земли - Белтане, лежал Девичий остров. Он испокон веков считался у литтов одним из самых священных мест. Здесь не было поселений, даже рыбаки с берегов озера не ловили рыбу поблизости от него. Однако остров не был необитаем. На нем с древнейших времен стояло святилище Праурымы - богини Предвечного Пламени. Ее огонь всегда горел на алтаре в храме, днем и ночью. От него зажигали все священные огни в других святилищах. Если бы вдруг погас огонь Праурымы, это предвещало бы всевозможные беды человечеству, от которых не избавишься, даже умилостивив разгневанных богов. Но, чтобы такого не произошло, алтарь днем и ночью берегли по очереди жрицы-вайделотки. Их было двенадцать. Это число тоже было предписано с незапамятных времен и никогда не нарушалось. Лишь когда какая-нибудь жрица старела, то брала на воспитание девочку. и все повторялось вновь. Сами же жрицы служили при алтаре пожизненно. Никто, кроме смерти, не могло расторгнуть уз, связывающих их с алтарем Праурымы. Вайделотки готовились к своей службе с самого детства, а, когда взрослели, ничего не изменялось в их положении. Они проживали жизнь вечными девами, не зная ни объятий мужчин, ни счастья и забот материнства. Ни один мужчина под угрозой смертной казни не смел прикоснуться к вайделотке. Если же в былые времена какая-то из дев все-таки нарушала свои обеты, ее казнили вместе с любовником - топили в озере, связав вместе, спинами друг к другу. Вайделотки никогда не покидали Девичьего острова. Иногда они все-таки видели мужчин - тех, что появлялись в святилище либо как паломники в особые праздничные дни в году, либо больных, нуждавшихся в помощи, в ком Предвечное Пламя могло заново разжечь угасающий источник жизни. Но никогда мужчины не оставались ночевать на Девичьем острове. Молодые люди с ближайшего берега иногда приплывали на лодках поглядеть на таинственных жриц. Но те не боялись никого. У них имелись возможности постоять за себя. Да и литты глубоко чтили вайделоток, и вряд ли кто посмел бы по своей воле покуситься на них. Большинство жриц Праурымы происходили из уважаемых родовитых семейств. Многие в юности славились красотой. Но жизнь у них всех проходила однообразно и сурово. Кормились тем, что привозили в дар паломники, и что сами выращивали в огороде близ храма. По очереди ловили рыбу, пасли коз, получали от них молоко и сыр, пряли шерсть для своих одежд. Рассказывали друг другу древние священные предания. И, конечно же, заботились, чтобы огонь всегда получал топливо и никогда не угасал - ни днем, ни ночью. Огонь был им господином и первым другом. Вайделотки могли касаться его, не обжигаясь. В огне черпали силу, чтобы лечить больных, которых привозили к ним в святилище. А некоторые из жриц были способны видеть в пламени алтаря знаки будущей судьбы. В одном точно были уверены все литты: пока стоит их земля, пока горит в святилище Праурымы священное пламя, - будут жить на Девичьем острове и жрицы, берегущие его. Даже совсем недавно, когда до озера Белтане дошли аллеманы, жрицы не покидали святилища, не ушли под защиту городских стен. Они разложили на берегу еще один большой костер, и он виден был с другого берега. Вайделотки принимали у себя женщин и детей из окрестных селений, лечили с помощью своего дара раненых воинов. Но не ушли, хотя ни у кого не было уверенности, не придут ли на Девичий остров аллеманы, не погасят ли Предвечное Пламя. Однако вскоре стало известно, что князь Азуолас, брат великого князя Радвиласа, в жестокой битве разгромил аллеманов, оттеснил их далеко от озера Белтане. Жизнь на Девичьем острове вошла в свою колею. Только поводов для полузапретных, шепотом, бесед прибавилось у жриц, особенно молодых, которым порой еще казалось однообразным привычное с детства бытие. Не то чтобы они, выросшие в храме под присмотром старших жриц, всерьез осмеливались мечтать о жизни, которой не знали, но любопытство иногда побуждало воображать себе иной, незнакомый мир. Вот и сегодня, когда была очередь смотреть за огнем самой молодой жрицы, девятнадцатилетней Рингалле, к ней подсели с шитьем еще две девы, Аудра и Мильда. Завели было песню про древнего героя Локиса, человека-медведя. Но Рингалле прервала напев и, задумчиво глядя в огонь, хмуря тонкие золотистые брови, проговорила: - Я слышала, князь Азуолас, наш спаситель, храбрее и сильнее древнего Локиса! Он достоин, чтобы о нем пели песни по всей Литтской Земле... Ее подруги многозначительно переглянулись. Смешливая круглолицая Мильда хихикнула в кулачок. Точно девчонка, хотя была на семь лет старше Рингалле. - А если бы твой князь, что сильнее Локиса, приехал бы к нам на Девичий остров? Ты бы хотела с ним встретиться, увидеть своими глазами? Обрадовалась бы? - переспросила она, теребя на подруге ленты головной повязки. Лицо Рингалле, обернувшейся к ровно пылавшему красно-золотому пламени, сделалось горячим, будто она сама горела на алтаре вместе с поленьями и хворостом. Сейчас она казалась пронизанной пламенем. Оно озаряло красивое лицо девушки, сияло в ее огромных ярко-голубых глазах, рвалось с ее полуоткрытых губ. Длинные золотистые косы спускались на спину и плечи чистым золотом. Она сидела перед алтарем на скамейке, в простом белом платье, какие носили все вайделотки, но и в таком виде выглядела прекраснейшей девушкой Литтской Земли, о чьей красоте говорили те, кто хоть раз побывал на Девичьем острове. Рингалле подавила невольный вздох. Но, обернувшись к подруге, проговорила доброжелательно: - Если бы князь Азуолас приехал на Девичий остров, я встретила бы его, как велит мой долг, не больше и не меньше. Мильда капризно надула губки. - Долг! И больше ничего! И ни взглядом бы не намекнула, что рада видеть своего князя, нашего спасителя! Была бы равнодушна, как старая Юманте! Это немыслимо... Аудра, ну хоть ты скажи ей!.. - Рингалле права, - грудным голосом проговорила высокая, статная Аудра. - Она права, что касается нашего долга жриц. Но, если бы мне было на кого полюбоваться, как ей, я бы не упустила возможности!.. Закрывать глаза от нас Праурыма не требует! Рингалле поспешно отвернулась, взяла ветку и кусочки мха для огня, который, как ей показалось, задрожал на алтаре от одних лишь неблагочестивых слов. И тут же услышала за спиной легкие, крадущиеся шаги. Еще прежде, чем обернуться, она разглядела в огне старую Юманте, Великую Деву. Та и вправду была стара, но держалась прямо и двигалась легко, как молодая женщина, и только седые волосы и потемневшие, испещренные морщинами лицо и руки выдавали возраст. Предвечное Пламя давало силу своим служительницам, так что они обыкновенно жили долго. Предшественница Юманте умерла в возрасте ста пятнадцати лет. Пронзительные черные глаза верховной жрицы обвели всех трех девушек, и они почувствовали себя неуютно. На Великой Деве было такое же простое шерстяное платье, и только головной убор она носила высокий, вышитый золотом и языками пламени, по праздникам заменяемый золотой диадемой. В Литтской Земле были и другие жрицы богинь - не меньше, чем жрецов-мужчин, - но никто не пользовался таким почитанием, как вайделотки храма Праурымы. - Вы что-то стали слишком болтливы, будто ни у кого дел нет, - строго обратилась Великая Дева к молодым жрицам. - Мильда, ступай, подои коз. А ты, Аудра, полей огород и собери вишни для пирога. Девушки молчаливо кивнули и удалились, привыкшие повиноваться настоятельнице. А та присела на скамейку рядом с оставшейся на эту ночь беречь огонь Рингалле. - Скажи, девочка моя: помнишь ли ты самые древние предания? Те, что уходят корнями в почву иной земли, не Литтской? Как, почему именно девам доверено было хранить пламя? - В незапамятные времена, еще до Лиитаса, сына русалки, прародители людей спасались на кораблях в бушующем море, когда их земля перестала быть. У них не осталось кремней, высекающих огонь, а волны грозили залить его, и тогда всех ждала бы смерть от холода и голода. И тогда люди на каждом корабле выбрали непорочных дев и поручили им хранить очаг. Их не отвлекали от священного долга ни любовь, ни материнские обязанности. Избранные девы не оставляли огонь без присмотра ни на миг, кормили его днем и ночью, своими телами защищали от бушующих волн. И потому наши предки смогли переплыть море! - голос у Рингалле был звонкий и мелодичный, в самый раз для священных преданий. Юманте согласно кивала, отметив, что у ее ученицы прекрасная память, если она выучила назубок священные предания. - И, расселившись по разным странам, народы сохранили почитание богини Предвечного Пламени! Нашу Праурыму в Агайе зовут Гестией, а в Марции - Вестой, но везде и всюду ей служат девственные жрицы, берегущие огонь. Но ты еще не все поведала. Позднее, когда Лиитас, сын русалки, вел наших предков через болотные хляби, и священные ужи указывали ему путь, кому было доверено хранить огонь? - Снова девам, давшим обет! Их тогда уже было двенадцать, и они находили среди болот пищу для огня, даже когда кругом нечему было гореть. Первая Великая Дева сняла с себя платье и сожгла, чтобы огонь не погас. Вокруг пылающего очага каждый вечер собиралось все племя, и так им удалось выстоять и найти новую землю. Старая жрица погладила шершавой ладонью нежную щеку девушки. - Так устроен мир, девочка моя. Каждая женщина в свой черед зажигает один огонь, гася другой. Жена поддерживает очаг, любовница - разрушает, а девушка, становясь женой, родной очаг покидает. Только дева всю жизнь, неизменно, хранит пламя! И, пока очаг горит, семья остается семьей, а народ - народом, не сборищем случайных людей! А теперь скажи мне, Рингалле, может ли быть на свете более почетная судьба? Молодая жрица взглянула на резное изваяние Праурымы, стоящее за алтарем. Говорили, что священной статуе больше двухсот лет. А сам огонь и впрямь горит вечно. Предки литтов зажгли его еще на своей далекой прародине! И в самом деле, что может быть почетнее, чем нести Предвечное Пламя дальше, в будущее? Она проговорила убежденно, без колебаний: - Я исполняю свой долг, как меня научили. Юманте взяла девушку за подбородок, повернула лицом к себе. - Я знаю это, и все же хочу поговорить. За тех двоих я не волнуюсь. Они просто играют, представляя другую жизнь. Почти все вайделотки в молодости так тешатся. А ты - другое дело, у тебя что-то более глубокое. Напоминаешь ты мне одну девушку, которая здесь когда-то была. На празднике Летнего Солнцестояния она увидела одного молодого воина. Тот, недолго думая, послал ей воздушный поцелуй. Она смотрела, смотрела... а потом, три дня спустя, шагнула в озеро! Я не хочу, чтобы ты напрасно мечтала о князе Азуоласе. Сухая ветка, которую Рингалле приготовила для костра, переломилась в ее руках, и обломки упали из рук. - Наставница, о чем ты говоришь? Я просто благодарна князю за спасение. Я восхищаюсь, когда рассказывают о его победах над аллеманами. Разве эти чувства запретны? Других я не могу испытывать к человеку, которого никогда не видела. Юманте подобрала обломки ветки и внимательно всмотрелась в лицо девушке. Но Рингалле хватило сил выдержать ее проницательный взор. - Может статься, и князь тот совсем не похож на тех, кого молодые девушки любят, - бесстрастно продолжала Великая Дева. - Ему за сорок лет, у него большая борода с сединой. И с аллеманами биться он умеет лучше, чем с девушками любезничать. Так что, девочка моя, благодарность храни, а о девичьих мечтаниях и думать забудь. Не принесут они тебе ничего, кроме разочарования. Рингалле снова смотрела в огонь. И на один миг ей привиделась там фигура высокого и могучего витязя, покрытого шрамами. Она тут же сама дорисовала рядом для сравнения изящного белокурого юношу, в руках которого меч смотрелся неправдоподобно. И едва не рассмеялась. Юманте по-своему истолковала ее выражение. - Вот и хорошо, моя девочка! Постарайся преодолеть ненужное влечение, и ты станешь, быть может, одной из величайших жриц за всю историю! Не зря же боги послали тебе знак еще в детстве, в доме твоих родителей. Рингалле кивнула. Когда еще она была ребенком и жила в доме своих родителей, как-то нашла раненого сокола с перебитым крылом. Дома сказали, что птица никогда не сможет летать. Но девочка настойчиво заботилась о ней. Когда перевязывала раненое крыло, ее руки становились горячими, так сильно ей хотелось, чтобы сокол вновь обрел небо. И за два месяца ей удалось вновь поставить его на крыло. Быть может, именно это событие привлекло внимание богов к маленькой Рингалле. Потому что скоро ее матушка, у которой десять лет не было детей после рождения дочери, понесла, и отец обещал, если родится долгожданный сын, отдать дочь в жрицы Предвечного Пламени. Именно сын у них и родился, а Рингалле привезли на Девичий остров вместе с богатыми подарками храму. Здесь ее учили, воспитывали и помогали наилучшим образом развивать свой дар, и ей нечего было для себя желать, когда она дала жреческие обеты и стала хранить священный огонь. - Я повинуюсь воле богов, матушка, - сказала она, подбрасывая веток в огонь. - Вот и хорошо, девочка моя, - проговорила Юманте, с полуосознанным материнским чувством гладя ее золотые косы. - Вот и умница! Отринь несбыточные мечты, и покой придет, и ясность, и сила великая. В твои руки я надеюсь в положенный срок отдать золотую диадему. Я тоже в огонь смотрела, и вязальные крючки раскладывала, гадала на твою судьбу. Они говорят: ждет тебя, Рингалле, великое смятение. Но ты его преодолей, и боги всегда пребудут с тобой! Девушка молча сидела на скамье, разглядывая легкие рыжие языки пламени, подсвеченные золотом. А в это время князь Азуолас возвращался с войны, отразив очередной натиск аллеманов. Он собирался миновать озеро Белтане, но его друг и военачальник Тройнат уговорил князя пройти берегом, ближе к Девичьему острову. Он настойчиво убеждал переправиться на лодке в святилище Праурымы, так что Азуолас только удивлялся такому напору. - Подумвй о том, что после победы в войне в самый раз принести жертвы, чтобы боги впредь посылали нашему оружию удачу! А кроме того, на Девичьем острове ты увидишь истинное чудо земное: прекраснейшую из девушек, что когда-нибудь жили на свете! Азуолас, до того молча правивший конем, взглянул на собеседника вполоборота. - Что пользы любоваться на вайделотку? Мы всегда было их жаль. Они хоронят себя заживо в своем святилище. - Но эта дева прекрасна, как сама Сауле, ездящая на огненной колеснице! - не сдавался Тройнат. - Тем хуже для нее, - Азуолас нахмурил густые брови. - Жаль, что ее кровь не пойдет дальше, красота не передастся детям. Тройнат тоже вздохнул, вспоминая прекрасную затворницу. - Ей запрещено дарить любовь, но жизнь она дарит, хоть и по-другому. Она исцеляет прикосновением рук, ее дар сильнее, чем у многих старых жриц. Ты знаешь, что меня ранили не так давно? - Знаю, и удивился, что ты так быстро вернулся в строй. - Это сделала она, золотоволосая дева с огнем жизни в руках! Когда я увидел ее впервые, то не знал, нахожусь ли на земле или уже на небе. А когда почувствовал, как заживает рана под ее руками, то не знал, как ее благодарить. А она ответила: "Я рада помочь витязю из дружины непобедимого князя Азуоласа". Ты знаешь, по-моему, она твое имя произнесла с каким-то особым волнением. Ты тогда как раз прогнал аллеманов от озера Белтане... - Интересовалась, значит, мной? - переспросил Азуолас, не желая признавать, что и его заинтересовала личность загадочной вайделотки. - Ну ладно, а как зовут твою золотоволосую вилу? Из какой она семьи? - Рингалле, дочь боярина Довьята, что из Березовой Лощины. Отец ее, маленькую, отдал в вайделотки как уплату за рождение сына. - Ну и болван этот Довьят! Я всегда это подозревал, а теперь убедился! - внезапно разгневался Азуолас. - Если девушка вправду так хороша, то отдавать ее в вайделотки - преступление. Она могла бы, выйдя замуж, народить сильных красивых детей! Теперь уже Тройнат удивился неожиданному волнению князя. - Что же, государь, ты все-таки заинтересовался прекрасной вайделоткой? Теперь согласишься побывать на Девичьем острове? Азуолас часто действовал порывисто, поддаваясь первому желанию. Только князь Радвилас мог иногда образумить брата. Но сейчас его не было рядом, и ничто не могло осадить разгоревшегося в нем любопытства. - Будь по-твоему! Тогда ты с десятью воинами - со мной, а остальные пусть следуют дальше. И надо выбрать достойные подарки для святилища Праурымы, - распорядился князь. По дороге к озеру спугнули оленя - большого золотисто-коричневого рогача с целой короной на голове. Князь Азуолас пустил в него стрелу и пронзил животное навылет. - Вот, будет что привезти на алтарь Праурымы, - обрадовался он. - Не говорить же, будто приехали на вайделоток поглядеть. На берегу, в ближайшем селении, взяли лодки и переправились на Девичий остров. Там был устроен причал для часто бывающих на острове паломников. Ступив на берег, Азуолас заметил, что кругом все выглядит благоустроенным, хотя островок был невелик и владели им двенадцать женщин. От озера, по чистому белому песку, была проложена тропинка. Поодаль белел храм Праурымы, окруженный зеленым садом. Других строений не было видно. Азуолас слышал, что вайделотки живут постоянно в помещениях храма, и по очереди сменяют друг друга возле священного пламени. Его размышления прервал звонкий женский смех, и на берег выбежали навстречу князю со свитой три девушки. Они были босыми, в коротких платьях, и стремительно бежали по белому песку, едва касаясь его ногами. Одна из них держала в руках кожаный мяч. Не останавливаясь, бросила его в руки другой - золотоволосой, самой стройной и гибкой из трех. А та в изящном прыжке поймала мяч... и замерла, прижав его к груди. По берегу шел отряд воинов. Увидев идущего первым, золотоволосая девушка беззвучно ахнула, чувствуя, как быстро-быстро застучало сердце, гоня жаркую молодую кровь. А князь Азуолас, глядя на игравших с мячом девушек, подумал, что вайделотки вовсе не постоянно держатся как суровые затворницы. Таковы они с чужими, а у себя, когда не должны охранять священный огонь, умеют развлекаться и смеяться, как все. С такими мыслями он залюбовался девушкой, поймавшей мяч. Все трое были хороши собой, но только она могла быть той, о ком говорил Тройнат. И дело было даже не в ослепительной красоте, от которой не хотелось отводить глаз. В этой девушке ощущалось присутствие духа. Тот бог или богиня, что руководил ее судьбой, определенно поцеловал ее в лоб при рождении. "Дева-Лебедь", - подумал Азуолас, глядя на нее, разрумянившуюся от недавнего бега, с короной золотых волос, глядевшую на него смело и гордо. Она совсем не стеснялась своей мальчишеской сорочки, открывающей ее загорелые ноги, легкие и в то же время крепкие. Подруги ее отступили на несколько шагов, а она стояла прямо перед ним, пришедшим из другого мира, и он видел, как грудь ее волнуется под золотым локоном, выбившимся из прически. Князь Азуолас показал рукой на подарки и на тушу оленя, и проговорил: - Здравствуй, хранительница Священного Пламени! Я - Азуолас, брат великого князя Радвиласа. Привез дары для святилища Праурымы и добытого оленя - для жертвенной трапезы. Надо было видеть, как быстро она обратилась из застигнутой врасплох девушки в величавую и неприступную жрицу! Положила наземь мяч и будто доспехи надела - так решительно отгородилась от всех посторонних чувств. - Здравствуй, могучий и знаменитый князь! Не тебе бы подарки нам возить - сами мы благодарить тебя должны, что не пустил аллеманов к Девичьему острову! Проходи же вместе со своими спутниками, и разделите эту трапезу с нами! Войдя в храм, Рингалле и ее подруги скоро переоделись в скромные одежды жриц. Но и в этом простом, без украшений, платье она была прекрасней, чем все литтские и сварожские красавицы, каких князь видел за свою не такую уж короткую жизнь. Он видел, что и его воины нет да нет смотрят в ее сторону, а в глазах Тройната виделась такая мужская тоска, что князю стало его жаль. "Что ж, такую можно помнить хоть всю жизнь! Теперь я понимаю, - подумал Азуолас. - Но как можно было лишить такую красавицу счастья и любви? Да простит меня богиня Предвечного Пламени, но для ее храма можно было выбрать и девушку похуже", - думал про себя Азуолас все более запальчиво. Жрицы сноровисто приготовили трапезу, пока положенная богам часть оленя сгорала на алтаре. Затем сели обедать вместе с паломниками. За столом князь любовался, как есть Рингалле, как изящно она берет каждый кусочек, аккуратно откусывает. Он никогда не думал, что можно любоваться, как кто-то ест, но именно это чувствовал сейчас. И впервые в жизни устыдился самого себя - огромного, шумного, грубого как медведь, да и годами изрядно старше нее. "Она же в дочери мне годится! Если бы и могла, верно, выбрала бы кого-нибудь моложе и краше." Но стоило представить, как Рингалле обнимала бы его, если бы не была вайделоткой, - и дыхание сладко замирало. Никогда еще Азуоласу так сильно не нравилась ни одна девушка. Он представлял, как она ходит по покоям княжеского дворца в Лутаве, распоряжается, как полновластная хозяйка, как будет укачивать их сыновей, петь им колыбельные своим сладостным голосом... "Если бы она согласилась! А там, я не убоюсь ни богов, ни жрецов", - думал он, распаляя себя еще сильней. Рингалле же сидела напротив князя, воочию увидев могучего защитника Литтской земли, о котором столько слышала. Да, он казался таким, как она представляла. Но что им даст эта встреча? Зачем он приехал, чтобы растревожить ее и лишить покоя? И воин рядом с ним, которого она излечила от раны, глядит так, будто сказать ей что-то хочет. Ах, зачем храму их дары и жертвоприношения, если взамен они отнимают у нее покой? "Смятение", - вспомнила девушка. - "Богиня, дай мне сил остаться бесстрастной, как вода озера Белтане". Но сама ее просьба была только наполовину искренней, ибо в глубине души не так уж и хотелось обрести бесстрастие. Хотелось видеть князя и говорить с ним. Даже не зная мужчин, она поняла, что небезразлична ему. В глазах у него отворились два зеленых омута. "И вправду русалочьи глаза! Сейчас утянет, утонем оба, захлестнет волной, и ни птице, ни ветру не сберечь. И страшно, и... манит..." А тут еще литтские воины, как нарочно, стали рассказывать о недавней войне, уделяя много времени подвигам своего князя. Аудра и Мильда удивленно ахали, переспрашивали. Рингалле же, рассеянно вертевшая в руках подвернувшуюся палочку, не заметила, как вытянула из косы ленту и начала что-то плести. Потом увидела, что получается, и продолжила свою работу, мысленно творя заклинания. Окончив работу, сказала князю: - Государь, у меня есть для тебя нечто важное, - она отошла к берегу озера, подальше от храма. Азуолас, не скрывая радости, последовал за ней. Девушка передала ему небольшую плетенку, очертаниями отдаленно напоминающую всадника на коне. - Я сделала тебе оберег, государь. Бери его с собой на войну. Пока он с тобой, тебе не грозит ни гибель, ни увечье в бою! - голос ее странно зазвенел. Азуолас взял оберег из ее рук. И вдруг, едва сознавая, что делает, стал целовать сами руки, которые сказали ему больше, чем ее уста. Затем обнял ее за плечи, потому что девушка готова была упасть на землю. - Рингалле! Рингалле, я очень люблю тебя! И так бывает: можно много лет не встречать той, с кем захочешь прожить жизнь, а потом встретить ее - потерянную, навеки обреченную Предвечному Пламени... Ты ведь не просто так сделала мне оберег? В нем будет жить часть твоей души. Рингалле, не будь ты вайделоткой, стала бы моей женой? - Я - жрица Праурымы, - произнесла девушка, чувствуя, как у нее подламываются ноги. - А если бы не была жрицей? Скажи, любимая: пошла бы за меня? - почти кричал Азуолас, словно пытался добудиться кого-то. - Она никуда с тобой не пойдет! - произнес властный женский голос у него за спиной. Князь и девушка обернулись. Перед ними стояла Юманте, гневная и презрительная, с золотой диадемой на голове, а за ее спиной выстроились все вайделотки, кроме одной, чья очередь была в тот день беречь огонь. Азуолас почтительно преклонил колени. - Государыня Великая Дева! Отдай мне в жены прекраснейшую из твоих жриц, Рингалле, и разреши ее от обетов! Я дам тебе любые дары, какие захочешь, найду деву для святилища. Только позволь мне взять Рингалле в жены! Все-таки брат великого князя сватается, не кто-нибудь. - Я сказала тебе - нет! - тон у Юманте стал непреклонным, как удар кузнечного молота. - Рингалле дала жреческие обеты, их нельзя отменить! - Она их дала в детстве, еще не осознавая полного смысла! - горячо заспорил с ней Азуолас. - Давай предоставим ей свободный выбор? Что она захочет - остаться или уйти со мной? Если богиня запрещает любить, то почему тогда она позволила мне встретить Рингалле? Почему не убила в ней живое сердце, жаждущее любви? А ты не думала, Великая Дева, что сама Праурымы отпускает Рингалле и отдает ее мне? Девушка, сама не своя, стояла в стороне, прислонившись к стволу молодой ивы. Сердце ее отчаянно колотилось, она испытывала то сладкую истому, то ужас и отвращение к самой себе, и больше всего хотела провалиться сквозь землю. Великая Дева ударила посохом в песок с такой яростью, что видно было - следующий удар наверняка придется в грудь стоявшему перед ней князю. - Замолчи, богохульник! Не будь ты князем, тебя бы следовало утопить здесь же, в озере! Если будешь настаивать на своем, я пожалуюсь на тебя Жрецу над Жрецами, и тогда уж не знаю, спасет ли тебя брат твой, великий князь! Садись сейчас же в лодку и уезжай со своими воинами прочь от Девичьего острова! Не видать тебе Рингалле, как прошлогоднего снега! Окинув девушку последним взглядом, князь созвал своих воинов и направился к лодке, ссутулив плечи. Он больше уже не смел обернуться, ибо в голове его родился новый замысел, и Азуолас боялся, что лицо выдаст его. Вайделотки окружили Рингалле, с тоской глядевшую вслед. Юманте встала перед ней, суровая, непреклонная, загораживая уходившего князя. - Ты еще не нарушила обет, иначе тебя ждала бы смертная казнь. Но любое клятвопреступление начинается с мысли, а мысль твоя уже отдалилась от службы Предвечному Пламени. Если бы он тебя позвал, когда надо беречь огонь, ты могла бы уйти и дать огню погаснуть. Пусть вода озера Белтане охладит твою кровь и очистит мысли! Три дня, начиная с нынешнего, ты будешь стоять по горло в воде, и только на ночь - возвращаться в храм. Вайделотки привязали Рингалле к столбу у причала. Она стояла, чувствуя, как волны касаются ее обнаженной груди и живота, лижут шею, подбородок. Девушка не боялась замерзнуть в воде: жриц учили поддерживать внутренний огонь в своем теле. Но она все еще чувствовала прикосновения Азуоласа, слышала его голос, и ей становилось так больно и тоскливо, что она готова была нагнуть голову в воду и разом закончить все. Но она этого не сделала, потому что сердцем чувствовала: еще не все закончилось, что-то должно случиться. Когда над Девичьим Островом спустилась ночь, вайделотки отвязали девушку, растерли полотенцами и проводили в спальное помещение храма. Там Рингалле поставила свечу в подсвечник у изголовья своего ложа и протянула к ней ладони. Свеча зажглась, вокруг нее стал рассеиваться мрак. "Благодарю, владычица Предвечного Пламени, что не отвернулась от меня! Ведь я не нарушила своих клятв", - сказала себе жрица.