Железный лес

Прошло еще несколько лет, в которые Радвилас и Азуолас трудились для возвеличивания Княжества Литтского и Сварожского, каждый в своей половине обширных владений. Пока его брат воевал с аллеманами, Радвилас старался подобрать под свою руку пограничные сварожские княжества. Своего старшего сына Саулиса, когда тому исполнилось пятнадцать лет, посадил править в Плесков, как и обещал. Вскоре после этого умер дядя Радвиласа, князь Вилмантас. После него осталось свободным самое восходное владение литтов - Дебрянское княжество, тоже потерянное ослабевшими сварожанами. Но великий князь не переделил его между своими братьями, как можно было ждать, а послал в Дебрянск своего второго по старшинству сына, Линаса. И ему, и Саулису, конечно, назначил надежных людей, которые помогут юным княжичам освоиться с нелегкими обязанностями. Детство для них закончилось. Радвиласу нужны были сыновья-помощники, что будут способны уряжать полки и править государством, когда придет их черед. Княгиня Всемила долго плакала, проводив в долгий путь двух сыновей, почти подряд, и украдкой хваталась за сердце. Но отговорить мужа не пыталась, хорошо зная, что это бесполезно. Но был в княжеском роду и еще кое-кто, кого не устраивала передача Дебрянского княжества Линасу. Это был князь Таутвигас, старший из ныне живущих сыновей Алджимантаса. Он приехал к Радвиласу с большой свитой и войском, не скрывая недовольства. - Ты, кажется, хочешь почти все владения удержать в своей семье? - заявил Таутвигас брату, оставшись наедине. - Ты, случаем, не забыл, что это я - старший в роду, мне по праву подошло бы и великое княжение? Но я не оспариваю его у тебя. Однако я требую, чтобы ты мне помог получить достойную долю! Как тебе известно, я был два года назад князем во Влесославле, но не поладил с городским вече. Так вот, брат: ты мне помоги вернуть Влесославль - или же я отберу у твоего мальчишки Дебрянск! Говорил Таутвигас не шутя, глядел на брата пристальным недобрым взором. Ему было за пятьдесят лет, в черных волосах и бороде уже много было седины. Сам Радвилас тоже начинал седеть, но у него волосы светлые, не так заметно. А Таутвигас был черноволосым, единственный из всего рода, видимо, в свою мать, первую жену Алджимантаса, умершую, подарив жизнь сыну. Может быть, не зная никогда материнской любви, Таутвигас и пронес через всю жизнь вечную неудовлетворенность. В детстве соперничал с братьями за внимание отца. Теперь старался любым путем добиться большей власти. Радвилас знал, что его старший брат, живя в Боровице, поддерживал отношения с чжалаирской Ордой, ездил туда в гости, и, овдовев, женился снова на дочери мурзы. Зачем, с какой целью Таутвигас протягивал руки чжалаирам? Неужто не понимает, как опасно вмешивать их в отношения между литтами? Подивившись наглости старшего брата, Радвилас холодно проговорил: - Ты хочешь, чтобы я ради тебя напал на Влесославль? А ты знаешь, что у них на границе норландцы стоят? Ярл Асвальд хочет покорить сварожан, что не удалось его предкам сто лет назад. Если мы ввяжемся в войну, норландцы подождут, пока мы ослабим друг друга, да и разобьют поодиночке! Таутвигас положил ладонь на руку Радвиласа, лежавшую на столе. - А ты сделай, как в Плескове в свое время! Пусть норландцы нападут, а мы разобьем их, и Влесославль встретит нас как защитников! А не то смотри! - старший брат угрожающе уставился в глаза младшему. - Можешь своего сыночка забрать из Дебрянска, все равно скоро выгоню! А при помощи Орды можно и дальше пойти... Да не с Радвиласом было играть в гляделки! Он невозмутимо выдержал распаленный алчностью взор брата, и тот нехотя первым ответ глаза. Но внутри великий князь не ощущал полной уверенности. Ему не внушало доверия честолюбие Таутвигаса. Однако и ссориться с ним было опасно. Поразмыслив, Радвилас решил, что, если Таутвигас вновь сядет во Влесославле, это пойдет на пользу всему роду, насколько может быть полезна власть над самым несговорчивым городом на свете. - Я постараюсь что-нибудь придумать, - уклончиво обещал он брату. На самом деле, он уже придумал, как заставить обе вовлеченных стороны действовать опрометчиво, чтобы самому явиться победителем и собрать богатые плоды. Выдвинув полки к границам Влесославля, Радвилас припомнил, как много лет назад, когда он владел только Ялиной, тогдашний влесославльский посадник Твердислав Морозов назвал его "псом приблудным". И теперь послал сказать Городу: "Я не на вас иду, а только против своего врага, отомстить за оскорбление". Влесославль нынче не имел ни твердой власти, ни большой военной силы, ни собственного князя с дружиной. Считались подданными великого медведицкого князя, но разве он успеет дотянуться из своего далека, когда литты идут с заката, а норландцы - с полунощи? Железноград и Звениславль уже отворили ворота полкам Радвиласа и его братьев, заплатили дань, пропустили без боя дальше. И, как часто бывает, влесославцы, испугавшись и не имея силы действовать, сорвали злость на том, кто им показался виноват. Поспорив до хрипоты на вече, горожане пришли к состарившемуся, давно жившему на покое бывшему посаднику Морозову. С воплями: "Ты во всем виноват, за тебя на нас идет Радвилас!", подняли на копья старого боярина, сожгли его усадьбу. И только потом стали чесать в затылке: а что им делать дальше? Даже сам Радвилас, хоть и рассчитывал внести смятение в умы влесославцев, не ожидал, что так далеко зайдет. Содрогнувшись про себя, злорадно взглянул на Таутвигаса: - Ну как, не передумал еще завладеть этим городом? Признаться, я бы на твоем месте не посмел. Влесославль - воплощенный хаос, сегодня там носят тебя на руках, а завтра растерзают. Лугийским королем и то быть легче и безопаснее: на того давят только знатные паны, а здесь - еще и народное вече. Таутвигас презрительно фыркнул. - Да они перепугались у себя в городе! А как придут норландцы, нас же с тобой попросят о помощи. Они ведь идут? - Идут, - согласился Радвилас, но мрачно: что-то ему не нравилось в этой войне. Да, разведчики ему сообщали о продвижении норландских войск к Влесославлю. Вскоре литты выступили им навстречу. Таутвигас начальствовал передовой третью войска. За ним шли Радвилас и Азуолас, нехотя оставивший жену свою Рингалле и уже второго сына, подаренного ею, Виганда. И он, и старший сын, Гинтарас, росли горластыми и шумными мальчишками, похожими на отца, и Азуоласу жаль было их оставлять. Хорошо еще, что Рингалле ворожила, чтобы не нашла его ни гибель, ни увечье в бою. Плохо будет тем, кто лишен волшебной защиты... Князь Таутвигас вел свою дружину, далеко опередив братьев. В глубине души он вовсе не хотел с ними делиться славой и властью. Хотел бы один одержать победу и взять Влесославль, чтобы после уж никому на свете не пришло в голову оспаривать его власть. Да вот маловато было сил, пришлось обращаться к Радвиласу. Чувство зависимости от младших братьев угнетало Таутвигаса. Чего доброго, одержав победу, припишут все своим заслугам! У них и так уже власти и славы - на зверегоре не увезешь, а ему, старшему брату, приходится до седой бороды выцарапывать себе удел получше! А ведь у него тоже сыновья есть, и хочется каждого наделить уделом, не хуже, чем Радвилас своих. Двое старших сыновей из четверых сегодня с ним в походе. "Одержим победу - перееду во Влесославль, в Боровице оставлю старшего своего, Витена, а Монтивилу дам Железноград", - размечтался Таутвигас, ведя свой отряд вдоль замерзшей речки Сезавы. Начинался сечень-месяц, и низкорослые деревья близ реки роняли пушистые хлопья инея. Снег сплошным покрывалом укутал реку вместе с берегами. Кругом вплоть до окоема был виден только снег. Лишь легкие следы заячьих да лисьих лап кое-где пятнали его. Взметая снежные вихри, примчались литтские разведчики. От них и от коней шел пар. Еще на скаку замахали руками, закричали: - Идут! Идут! Норландцы! Свернули к Сазаве, движутся по левому берегу нам навстречу! Их восемь сотен. Таутвигас ухмыльнулся: у него была тысяча, хорошее сочетание. Он поднялся на стременах, повел над головой мечом, так, чтобы видело войско. - Храбрые мои литты и сварожане! Покажем врагу, как умеем биться! И, приготовившись к бою, отряд Таутвигаса ринулся навстречу врагу. Только на один миг боровицкий воевода Гюрята задержал коня, чтобы спросить у князя: - Государь, ты что же, не пошлешь весть своим братьям, чтобы поспешили на помощь? Но Таутвигас покосился на него, как на последнего глупца. - К чему?! Справимся сами! А противник уже приближался - ровным строем, одеты в железо, под грозное пение труб и боевых рогов. Снежные вихри кружили вокруг норландцев, словно те были не обычными людьми, а некими духами зимы. Оба войска столкнулись поблизости от высокого берега Сазавы. Прошли те времена, когда литтам нечего было противопоставить в битве тяжелой рыцарской коннице. Нынче их княжеские войска были снаряжены не хуже, для них даже вывели породу коней, сочетавших мощь аллеманской рыцарской лошади с проворством лесной. Поэтому литты ударили первыми, что было сил. Затрещали пробитые копьями щиты, но вместе с ними затрещали и ребра. Первая кровь растопила взрыхленный снег. Первый натиск литтов был столь сокрушителен, что потомки древних викингов попятились к лесу, откуда пришли. За ними, грозно наступая, двинулись воины князя Таутвигаса, уже мня себя победителями. Сам князь, наблюдая за битвой, не переставая кричал, подбадривая свое войско, хотя слышали его в шуме битвы от силы самые ближайшие. Но видели фигуру князя под знаменем все, и это воодушевляло воинов, помогало им выдержать жестокий накал сражения. Куда ни взгляни, всюду кипели поединки, и одни дрались что было сил, защищая свою жизнь, а другие мстили за погибших товарищей. То и дело боевой клич обрывался стоном. Те, кто падал с коня, оставались лежать в снежной каше, или, если были ранены не слишком тяжело, выбирались из боя, хоть ползком, туда, где можно было переждать. Кто мог идти, помогали тяжелораненым. Битва длилась уже без малого час, когда князь Таутвигас заметил, что норландский строй начинает заметно прогибаться. Вот тревожно проревела сигнальная труба, и враги повернули коней, кто еще мог двигаться. У литтов, пожалуй, потери были не меньше, но зато уцелевшие при виде отступающего врага сразу ободрились, осмелели, как собака при виде бегущей дичи. Князь Таутвигас сделал знак знаменосцу и пришпорил коня, одним прыжком выскакивая из растаявшего вокруг снега. - Вперед, литтское воинство! - и, обернувшись к Гюряте, крикнул: - Ну как, нужна мне помощь братьев? Но воевода упал с коня, пораженный норландским копьем. На миг это показалось князю недобрым предзнаменованием, но тут же он бросился со своими воинами вперед, догонять бегущих норландцев. Литтское войско разбило строй, растянулось. Кто был крепче, сидели на хвосте у врага, а раненые, ослабевшие, на измученных конях, ковыляли следом, как могли. Но всеми владел азарт, все стремились закрепить победу. Но, прежде чем передовые норландцы доскакали до леса, раздались такие оглушительные звуки труб, что преследователи замерли, будто налетели на стену. Из леса выступил свежий отряд норландцев, распался на два крыла, выгнулся подковой, сверкающей серебром кольчуг и шлемов, стал быстро обходить литтов. Небо и земля содрогнулись, когда норландцы замкнули подкову, и пошла сеча, еще более жестокая, чем прежде... К князьям Радвиласу и Азуоласу, ведущим свои полки, не подозревая ничего, примчались несколько вырвавшихся из боя воинов Таутвигаса. Израненные, в разбитых доспехах. С головы одного сбили шлем, и лоб пересекала кровоточащая рана. Торопливо, перебивая друг друга, они поведали великому князю, что кипит битва. Радвилас грозно нахмурился, уточняя у спасшихся: - Значит, мой брат вас не посылал? И не проверил, нет ли в лесу засады? - Нет, государь, - был ответ на оба вопроса. Радвилас тяжело вздохнул и скомандовал поднять знамя с серебряным пардусом. - Вперед, литты! На помощь князю Таутвигасу! "Которого, если удастся спасти, я надолго засажу в поруб, будь он хоть сто раз старшим братом!" - договорил про себя Радвилас, меж тем как литтские полки мчались что было сил сквозь снежное месиво к месту сражения. По колено в розовой от крови талой воде, литтская конница вступила в бой. В какую-то долю мгновения все изменилось до неузнаваемости, но так обычно и бывает в сражениях. Теперь уже Радвилас и Азуолас повели полки в обход, стремясь окружить и прорвать кольцо норландцев, в котором, как загнанные звери, метались их сородичи. И пора была их выручать! Из отряда князя Таутвигаса способны были продолжать бой едва ли треть воинов. Окровавленные, в пробитых доспехах, они упорно защищали свою жизнь. Сам князь вместе с обоими сыновьями ожесточенно рубился, видя, как тает его мечта о Влесославльском княжении, о власти и славе. Когда в битву вмешались главные войска литтов, у остатков передового отряда появилась надежда спастись. "Эх, все опять идет не так! - тоскливо подумал Таутвигас, следя за битвой. - Они меня вытащат, как щенка из проруби, и я буду обязан им, а сам - ничто..." Но прежде следовало остаться в живых, и князь поднялся на стременах, ободряя своих воинов: - Вперед, литты! Бейтесь, народ Алджимантаса! - выкрикнул Таутвигас, и его клич поддержали полки его братьев, идущие навстречу со свежими силами. Радвилас распоряжался войском, спеша исправить ошибку старшего брата. Как ястребы на стаю гусей, налетели на врага витязи князя Азуоласа, опрокидывали конями, разметали норландский строй. Но потомки викингов умели биться. Быть может, ярлу Асвальду было далеко до Торира Сильного, разбитого сто лет назад влесославльским князем Святославом в битве при реке Ренне, однако соображал он быстро. Подозвал к себе лучшие отряды, в самом прочном вооружении, предназначенные для особых случаев. В обычное же время они окружали военачальника, служа охраной. - Прорвите их ряды, убейте вождей! - приказал ярл Асвальд. - Литты не знают настоящего порядка, у них все держится на личности вождя. Стоит обезглавить их войско, и оно растеряется! Сразу три отряда норландцев ринулись в разные стороны, прокладывая себе путь сквозь бешеную сечу. Их было трудно остановить. Любой воин, заступивший им дорогу, бывал безжалостно сбит наземь. Высокий норландец в черных доспехах нашел в бою князя Таутвигаса, который вел свой отряд на соединение с братьями. Вздыбил перед ним своего вороного коня, ударил кованой, с шипами, булавой. Будто горячая красная вспышка обожгла князя, и он повалился наземь, под копыта коней. И не видел уже, как его сыновья с двух сторон налетели на черного рыцаря, как еще пуще разгорелась битва над его телом. Ничего больше не слышал князь Таутвигас, погубивший неуемным честолюбием себя и многих людей. Навстречу князю Радвиласу, туда, где развевалось на ветру главное знамя литтов, бросился самый большой отряд норландцев. Великий князь успел перестроить свою личную тысячу, и та умело оборонялась. Но в этих норландцев, похоже, вселилась ярость берсерков. Они сокрушали всех, кто вставал на пути. Радвилас видел, как литтский витязь, скрестивший меч с берсерком, под сокрушительным ударом его двуручного меча превратился во что-то, что и человеческим телом-то назвать было нельзя. Другой литт, сломав копье, ухватил врага за талию, вместе с ним вылетел из седла, и они, сцепившись, скатились с высокого речного берега, остались лежать недвижно. На одно томительное мгновение Радвилас заколебался: продолжать борьбу или отступить, пока его полки не разбиты наголову. Но тут из бешеной толчеи навстречу ему метнулось копье, словно ядовитая змея. Именно копье, словно живое: у великого князя не было времени разглядеть, в чьих оно руках. Все, что он успел - поднять коня на дыбы, заслоняясь им от смертельного удара. В следующий миг конь со всадником содрогнулись от удара. Радвилас хотел выпрыгнуть из седла, но бьющийся в агонии конь рухнул в растаявший снег и лед, заливая кровью все вокруг. Сброшенный наземь, князь пытался подняться, но страшная боль пронзила правую ногу, и в глазах потемнело. Очнулся Радвилас, когда почувствовал, как воины поднимают его и сажают на нового коня. Прямо над собой услышал тревожные голоса, затем рядом показалось бледное лицо молодого воина. Память подсказала великому князю, что этого воина зовут Любко, он полукровка - полулитт-полусварожанин, и три года служит при дворе. - Государь, ты сможешь ехать верхом? - тревожно спросил воин. Из-под шлема по виску спустилась мокрая от пота прядь русых волос. Радвилас вновь почувствовал, как колено пронизывает острая боль. Он не был уверен, что ниже вообще осталась нога - ощущение было, что ее кто-то откусил. Но, когда воины втянули его в седло и плотно обступили, помогая держаться, он увидел, что вся обстановка на поле боя сильно изменилась за каких-то несколько минут. От всего норландского войска, пожалуй, осталось в строю не больше половины. Но и те, что были, уверенно одолевали литтов. Снежный берег Сазавы устилали тела погибших и раненых. На левом крыле войска еще сражался Азуолас, но Таутвигаса давно не было видно. Княжеская гордость боролась в Радвиласе с голосом разума, причиняя боль едва ли не сильнее телесной. Отступить, признать поражение? Никогда прежде Радвилас не проигрывал битву, и бесконечно трудно оказалось смириться теперь. Казалось, даже и сейчас еще его воины, измотанные и поредевшие в числе, смогут собраться в кулак и нанести решающий удар! Но рассудок говорил: нет, надо отступить, пока еще осталась у них живая сила - люди и кони. В противном случае, остаться зимой, в чужой стране, с ошметками разбитого войска, - мало какая судьба покажется бесславнее. И Радвилас, мертвенно-бледный от боли и от горечи поражения, слабо взмахнул рукой, приказывая трубачу: - Труби отход! Трижды! И он, не оглядываясь, поехал прочь, почти не правя конем, которого вели под уздцы воины. Кругом слышались стоны раненых и умирающих. Литты проезжали мимо своих гибнущих товарищей. Некоторые цеплялись за живых, садились сзади на их коней, но многие оставались лежать. Всех было не забрать с собой. Откуда-то из кроваво-снежного моря вынырнул Азуолас. Только третий сигнал к отступлению заставил его повернуть со своими витязями назад. Доспехи на нем были проломлены и окровавлены, но он пробился сквозь вражеский заслон и встретил брата. Несмотря на все обстоятельства, на мгновение оба обрадовались. - Где Таутвигас? - спросил Радвилас тревожно. - Остался там, - Азуолас, не задумываясь, указал двуручным мечом, который, не остыв после битвы, держал одной рукой. - Мне не удалось даже забрать его тело, надо было спасаться самим. Радвилас низко склонил голову, чувствуя, как пронзительно болит колено. Но не эта боль была хуже всего. - Отступаем к звениславльской дороге! Что враги: преследуют нас? - Кажется, нет. Когда мы отходили, они оставались на месте. Им досталось не меньше нашего, - не без самодовольства ответил Азуолас. Великий князь облегченно вздохнул. - Если так - есть надежда выбраться. Норландцам эта страна еще больше чужая, чем нам. Если у них большие потери, теперь захотят переговоров, я думаю. Но охранение выставить! - У нас набралось сотни три пленных. Мы их обменяем на наших, попавших в плен. И тело моего отца надо выкупить, - проговорил Монтивил, сын Таутвигаса, вместе со своим братом едва выбравшийся из жестокой сечи. Радвилас одобрительно взглянул на юношу. - Так и сделаем, - пообещал он. - Только сейчас нам нужен покой. Хотя бы раны залечить, - вздохнул он, чувствуя, как в глазах темнеет от слабости и боли. Разбитое литтское войско остановилось в большом селе Соловьиная Роща, верстах в пяти от места битвы. Радвиласу понадобились все силы, чтобы выдержать путь верхом, да и то, воины поддерживали его в седле, и в избу местного поселянина внесли князя на руках. Уже затем, устроив его на соломенном ложе, воины могли позаботиться и о собственных ранах. Мало кто вышел из битвы при Сазаве совершенно невредимым. Таков был итог сражения, куда толкнуло литтов честолюбие князя Таутвигаса. Однако норландцы не меньше их пострадали в битве и были вынуждены просить о мире. В этом Радвилас оказался прав. Когда ему сообщили о прибытии послов, он бледно усмехнулся. Несколько дней он пролежал в постели, мучимый телесной и душевной болью. Нога была сломана в колене и изводила непрестанной болью, от которой он даже ночами не мог заснуть. Но, когда сообщили о прибытии послов, Радвилас потребовал одеть его и вышел к ним, опираясь на плечо молодого слуги. Норландцы, было видно, не ожидали, что литтский князь так скоро встанет на ноги, и потому слегка опешили. Предложения же их - обеим сторонам разойтись с миром, покинуть несчастливую для завоевателей Влесославльскую землю, - литтам как раз были кстати. Недавним противникам надо было зализывать раны. Большие потери сделали их сговорчивыми. Радвилас потребовал обменять раненых, и это было исполнено. За выкуп вернули также тело князя Таутвигаса, растоптанное лошадьми, и трупы нескольких знатных литтов, которых именно с этой целью не похоронили в общей могиле с остальными. Таким образом, удалось избежать полного позора. Но для многих из выживших битва при Сазаве была самой черной страницей в жизни. В том числе и для князя Радвиласа, который впоследствии хромал до конца жизни. Кроме того, он со стыдом признавался себе, что не может по-настоящему сожалеть о гибели своего старшего брата. Смерть Таутвигаса избавляла Литтское княжество от опасных в будущем проблем. Жаль было тех воинов, что поплатились жизнью за великие замыслы брата. Теперь он, Радвилас, становился старшим в роду Алджимантаса, во всех смыслах. Некому больше ставить ему условия. И он невольно чувствовал облегчение, и стыдился его, как будто сам толкнул брата на копья норландцев. И все это добавилось в обширную копилку мыслей и чувств, которые князь Радвилас не сможет открыть никому и никогда - только самому себе в бессонные ночи. Когда литтские воины немного залечили раны и отдохнули в Плескове, у княжича Саулиса, решительно повернули домой. Так Радвиласу пришлось научиться признавать ошибки, - умение, полезное для правителя. Но его испытания были еще не закончены. На расстоянии нескольких дней пути до Айваре, на привале, их нашел гонец из дворца. Когда его проводили к великому князю, тот поклонился и скорбно взглянул на него: - Государь, супруга твоя, княгиня Всемила, умерла! Радвилас, опиравшийся на плечо молодого слуги, пошатнулся, будто его кто подтолкнул, и юноша едва его удержал, поскольку князь был выше и тяжелее него. - Как... это случилось? - выдохнул Радвилас, выпрямившись и преодолев слабость. Гонец развел руками. - Мне говорила боярыня Желань: у княгини, как только вы ушли в поход, стало часто болеть в груди. Никакие врачевания не помогали. Последние дни она уже не вставала с постели. А потом ей, вроде бы, стало чуть получше, она уснула, и ее оставили одну. А час спустя, боярыня сказала, зашла проведать княгиню, а та уж не дышит. Радвилас опустил руки ладонями к земле, в знак почтения к богу смерти, Поклюсу. - Даже умереть ей суждено было одинокой, никого из родных не было рядом! - произнес он одними губами. - Пусть боги на Высшем Небе будут добры к ней... И он ушел в свой шатер, держась прямей и надменней обычного, хоть и опирался на своего провожатого. Велел всем выйти. И все послушались, оставив великого князя одного. Даже Азуолас обошел раз, другой вокруг шатра брата, но не решился войти, чтобы выразить соболезнования. Знал, что Радвиласу это будет неприятно, даже от ближайшего родственника. Непостижимый человек его брат! Ведь горе становится легче, когда его разделишь с другими. А Радвилас и боль, и радость держит в себе. Даже в детстве, вспомнилось Азуоласу, когда умерла их мать - брат не плакал. Разве что наедине, сам с собой. На другой день великий князь, бледный и мрачный, приказал идти дальше, в Айваре. Тяжек был для него этот путь, хотя пролегал по благоустроенной части страны. Думал вернуться к живой жене, а теперь его ждет только серебряная урна с ее прахом после погребального костра! Он похоронит ее в стене храма Жемины, что велела построить Всемила, как она сама просила. Признаться, вопреки всему, Радвилас не верил, что лишится жены так скоро. Лишь теперь понял, как много она значила в его жизни. Дома встретили трое младших сыновей и самая младшая, девочка Лайме. Все выглядели растерянными, точно земля ушла из-под ног. Радвилас приласкал сыновей, а дочь взял на руки. Подумал, что старшим сыновьям, к которым он послал гонцов, тоже больно будет узнать о смерти матери, больно до слез, хотя они уже князья. - Я скорблю вместе с вами, дети, - глухо проговорил он, усаживаясь в кресло и пристраивая больную ногу на скамейку. - Мы с Азуоласом и Альдоной тоже лишились матери в детстве. И я думал тогда, - запомните, дети: хуже этого с нами уже ничего случиться не может. Так что идите вперед смело!