Железный лес

Литтское воинство прошло скрытыми лесными тропами через яргородские леса. Здешние места совсем не походили на хвойные мрачные чащобы у них на родине: широколиственные, еще совсем не осенние рощи из дубов, лип, каштанов, пропитавшиеся солнечным светом. С дороги всадников убегали стремительные олени. Близ дубов рылись в поисках желудей откормившиеся по осени стада диких кабанов, и порой попадали под меткую стрелу, а их мясо разнообразило походный стол. Двигалось литтское воинство скоро, делало большие переходы, чтобы скорей достичь владений врага. Там, где лес, разрежаясь, стал переходить в открытую глазу степь, близ Зайцевой Балки, их нашел Лютобор Яргородский, приведя на помощь еще пять тысяч воинов. Появился без предупреждения, словно вынырнул со своим полком из степного разнотравья, как звери, и вдруг оказались среди литтов. Князь Радвилас лишь покачал головой, удивленно приветствуя родича. Лютобора недаром считали чародеем; во всяком случае, в военных хитростях он смыслил побольше иного разведчика. Сыновья Радвиласа обрадовались давно не виденному двоюродному брату. Сам же великий князь указал ему место рядом с собой, и некоторое время они ехали рядом по вечереющей степи. Сперва молчали. Ни Радвилас, ни Лютобор не были особенно разговорчивы, а жизнь к тому же приучила держать язык за зубами. Но вот великий князь произнес, оглядывая сжатое пшеничное поле, мимо которого проезжали: - Хороша Яргородская Земля! Не зря в свое время князь Алджимантас позаботился, чтобы она стала литтским владением. Хорош ли урожай этой осенью? - Довольно хорош, государь, - ответил Лютобор. - Одна беда: лугии нам не дают покоя! Какой год уже только воюем. Вот сейчас мне пришлось половину войска оставить в Яргороде для защиты. У вас с князем Азуоласом аллеманы постоянный враг, у меня - лугии, - вздохнул с сожалением, оглядывая широкий степной простор. И Радвилас про себя согласился: завладеть большими просторами бывает легче, чем сохранить их за собой. Непроста на Яргородской Земле местные жители при виде большого войска обращались в бегство, видимо, принимая за лугийцев. - Страшнее всех - Орда чжалаирская, - назидательным тоном произнес Радвилас, оглядываясь на своих сыновей, ехавших следом. - Если одолеем ее - вдвое сильнее станем, против других стран будут развязаны руки. Я вряд ли успею вполне сломить могущество Орды, но, может быть, вы, наследники мои, завершите наше великое дело! Третий его сын, невысокий и худощавый Борусс, удивленно закашлялся, словно поперхнулся пылью. А Саулис серьезно проговорил: - Пока что мы должны постараться одержать победу, батюшка. А уж потом видно будет. - В этом ты прав, - Радвилас отвернулся от старшего сына: "Да, прав - как воевода, ограниченный заботами одного дня, сегодняшней битвой. Но не как будущий великий князь, который думает, что изменится в мире от каждого поступка." Но вслух не сказал, а вновь повернулся к Лютобору: - Что твоя разведка говорит о чжалаирах? Где их искать? - Чжалаиры про нас проведали. Стоят в степи за рекой Мрией, готовятся. Как стянут все силы, двинутся навстречу. Радвилас кивнул. Его сведения совпадали, хоть и добыты были простыми смертными разведчиками, без всякого волшебства. И так понятно было, что навсегда от чжалаиров не скроешь их поход, но все же, им далеко удалось зайти втайне от врага. - Не успеют двинуться навстречу! Мы придем раньше. Посланные вперед разведывательные отряды уже не раз сталкивались в степи с чжалаирскими разъездами. Иногда случались стычки. Дважды привозили плененных чжалаиров, при допросе подтвердивших то же, что и так известно было литтским вождям. Но ордынцы чаще встречали врага дождем из стрел, а уцелевших норовили взять на аркан, и догнать их в степи было не так-то легко. Один отряд разведчиков вовсе пропал бесследно, и лишь Лютобор Яргородский указал литтам, где и как их товарищи попали в засаду. Он на каждой стоянке внимательно вглядывался в пламя походного костра, словно оно открывало ему тайны. Но что именно видел князь-ведун, никому не говорил. Вот и река Мрия, что на яргородском наречии значило "мечта". Туманным утром, когда литтское войско начало готовилось к переправе, она и вправду выглядела как во сне. От воды поднимался молочный туман, и заросли на другом берегу казались парящими в воздухе. Но вот застучали топоры: это строили мост через хоть и не широкую, но глубокую и быструю реку. Всадники могли переправиться черед брод, но для обоза нужен был мост. А пока его строили, туман развеялся, и на другом берегу, против широкого речного плёса, открылось просторное поле, покрытое пожелтевшей травой. Поле было не совсем ровным: с полуночи и заката земля поднималась пологими холмами, а на восходе темнел довольно густой лес. В воды Мрии чуть полуденнее брода впадал ручей. Как часто бывает у степных речек, один его берег был высоким, другой - пологим, болотистым. На это поле долго и пристально взирал князь Радвилас, щуря зеленые рысьи глаза. Он подъехал к самому броду, и вода омывала копыта его высокого вороного коня. Литтские витязи окружили князя, готовые защищать, если бы на другом берегу прямо сейчас объявился противник. Но никто не посмел стать впереди: Радвилас ни за что бы не стерпел, если бы кто-то помешал ему измышлять планы будущей битвы. Он глядел на поле близ Мрии, словно читал начертанные на нем тайные знаки. Глаза у него горели, ноздри хищно раздувались. "Вот оно - поле, на котором мы наилучшим образом осуществим все наши возможности! Оно в меру широко и в меру узко. Здесь смогут сразиться шестьдесят тысяч человек, но Орде не хватит простора. Не распахнет здесь свои крыла: слева ее неистовый разбег сдержат холмы, а справа - вода. Значит, останется ей лишь ломиться вперед, на наши пешие рати... Не сумели бы только обойти с восхода, там естественная защита слабовата. Ну, поставить в лесу заслон покрепче, в пару тысяч конных, что в решающий час поможет добыть победу..." Снова и снова придирчиво обдумывал свой замысел князь Радвилас, обращался и к собственному многолетнему опыту полководца, и к знаниям прошлого, ища, нет ли лучшего способа. Но не находил его. Более удобного места для сражения им вряд ли получится найти; чжалаиры тоже бездействовать не станут. Лучше навязать им бой на своих условиях, чем ожидать, пока те перехватят их сами. Радвилас, озирая другой берег, долго сидел в седле, неподвижный, как изваяние. За его спиной переступали с ноги на ногу, хрустели бабками кони. Люди - те умнее, не подавали звука. Наконец, великий князь обернулся к своему войску. - Битве быть здесь, на поле возле Мрии! Становище разбейте дальше, меж холмов. Мы с вами, воеводы, сейчас объедем это поле, обсудим, как лучше расставить рати. - А я думал - сперва пообедаем да слегка отдохнем с дороги, - усмехнулся Витен, сын Таутвигаса, храбрый воин, но любивший удобства. Радвилас окинул родственника ледяным взором. - Вот-вот! Ты еще вина вели принести в серебряном поставце, да чтобы девки красные перед тобой плясали, пока ты ешь и пьешь. Так вот и начинают изнеживаться потомки иных великих родов! Пусть наши противники пируют каждый день, в этом их слабость, а не сила. После победы - тогда пируйте... если оно вообще нужно кому-то. Смущенный Витен отъехал прочь, искоса поглядывая на дядю. "А ведь и вправду поведет нас сейчас поле осматривать, прямо с дороги, не сходя с коня! Не успокоится, пока не разглядит каждую кочку, и каждому из нас не назначит место. И это - в такие годы! Будто его и старость не берет совсем." А Радвилас в самом деле осматривал будущее поле битвы, не чувствуя усталости, забыв про свои годы. Что они значат, когда он, правитель самого молодого государства, решился бросить вызов доселе непобедимой чжалаирской Орде! Он весь день вместе с подчиненными воеводами осматривал будущие позиции литтского воинства, назначал каждому полку его место, объяснял их задачи в предстоящем сражении. Что ему немощное стареющее тело, когда предстоящая битва должна - он понимал, - или прославить его имя в веках, или погубить навсегда не только его самого, но, быть может, и все Литтское княжество! Радвилас не чувствовал ни усталости, ни голода. Только когда над холмом, уже прозванным Княжьим, загорелся закат, и небо стало темнеть, великий князь отпустил свою свиту и подъехал к расставленному для него шатру. Он не без труда слез с коня, опираясь на плечо оказавшегося рядом Лютобора Яргородского. Пристально взглянул на него в гаснущих сумерках. - Когда нам ждать гостей? - Через три дня. Лишь тогда чжалаиры соберут все силы. Так доносит разведка, - уверенно отозвался Лютобор. - Это твои оборотни сварожские? Ну-ну, не отвечай: я тоже кое-что слышал, хоть и не ведун, - усмехнулся Радвилас. - А все же ты - внук Алджимантаса, и наши интересы - и твои тоже. Думаю тебе поручить правое крыло войска, вместе с моим Боруссом и сыновьями Лемтуриса. Орда попытается взять в клещи - скорее всего, справа прорываться станет. Так они чаще всего делают. Вы им преградите путь. На правое крыло наша главная надежда. Лютобор внимательно слушал, и вдруг поклонился дяде. - Благодарю тебя, государь Радвилас Алджимантасович! Битва при Мрие многих научит, как одолеть "непобедимую" Орду! - Так мы одолеем? - живо переспросил Радвилас, входя в свой шатер. Но его племянник лишь загадочно пожал плечами в ответ и скрылся во мгле. Чжалаиры подошли к вечеру следующего дня. Передние их отряды попытались с налету занять Княжий холм, но конные литтские дружины отбросили их прочь. Пешие полки покуда не вступали в бой, их Радвилас собирался приберечь для решающего часа, чтобы сильнее удивить противника. Он знал обычай ордынцев заманивать в ловушку, раззадоривать видимостью скорой победы. Первым наскоком они лишь прощупывают. Если противник решителен и готов дать отпор, Орда отступит, откатится назад, покажет хвост. Но это - ловушка, ей только и надо, чтобы войско противника потеряло рассудок, бросилось бы погоню, очертя голову, сбило бы строй. Тогда - гибель: чжалаиры заманят в засаду, окружат и истребят всех, кого не возьмут в плен. На всякий случай великий князь разъяснил военачальникам опасность ложных отступлений, и велел им донести до простых воинов, как важно держать строй, при любых обстоятельствах. Чтобы одолеть чжалаира, нужно быть умнее и хладнокровнее его. Вот и вокруг Княжьего холма они вились, как осы, пуская стрелы во все стороны, прямо-таки приглашали литтов совершить ошибку. Но князь Радвилас не ошибется... В последний вечер перед сражением в небе долго горели красные полосы, обещая на завтра сильный ветер. Куда-то понесет этот ветер черные чжалаирские стрелы: в лицо и грудь литтским витязям или прочь от них? В литтском лагере горели костры. Люди готовили ужин, исправляли в последний момент прорехи в своем снаряжении. Один подшивал прохудившийся сапог, другой пришивал заплату к колчану из лосиной шкуры. Поглядев в их сторону, великий князь увидел, что все надели белые сорочки, посвященные богам смерти. Такой давний обычай у литтов и сварожан. Всякий надеется пережить сражение, но на всякий случай обряжается к смерти сам. Этим вечером Радвилас еще раз осмотрел все полки, воочию увидел, как они станут держаться на своих местах завтра. Все было готово, уже ничего нельзя переставить, осталось только дождаться решающего часа. Но Радвилас не мог успокоиться и чувствовал, что не уснет этой ночью. Вернувшись в свой шатер вместе с сыном Боруссом, он сел в кресло, чувствуя, как ноет больная нога. Но боль - это что, ее он обуздает усилием воли. Вот как унять тревогу о завтрашнем дне? Усевшись, сказал сыну, чье лицо видел в заполнявшем весь шатер свете семисвечника: - Борусс, завтрашний бой будет, главным образом, ради тебя! Если мы прогоним Орду из Исконных Земель, я тебя поставлю править Дедославлем! Глаза Борусса изумленно расширились. - Меня, батюшка?! Но есть же братья! - Саулис и Линас сидят в государственно важных уделах, им там и место. А ты достаточно знатен, чтобы тебя приняли дедославцы. Город не тот, что раньше, но в твоих руках вернуть ему славу, только теперь нашу, литтскую. Или это плохой удел? - Слишком уж хорош, батюшка, - проговорил молодой князь, смущаясь. Его отец многозначительно усмехнулся. - Постарайся завоевать себе Дедославль! Вместе со своими воинами сделай завтра все, что в ваших силах! А теперь ступай! Борусс, попрощавшись с отцом, ушел, как показалось Радвиласу, не совсем уверенно, словно у него закружилась голова. А сам великий князь поднял крышку с корзины, стоявшей на ларе. На земляном полу шатра стоял большой таз с прохладной водой, а в глиняной миске лежали кусочки мяса. Заслышав шорох, из корзинки выполз большой старый уж в сажень длиной. Его гладкая чешуя от старости посерела, словно подернулась пеплом. Уж затрепетал раздвоенным языком, пробуя воздух на вкус. Почувствовав знакомого человека, заполз ему на руку, на минуту обвил ее шершавыми кольцами. Затем мягко стек на пол, жадно проглотил мясо и стал плескаться в воде. Радвилас внимательно наблюдал за священным ужом. "Если верить твоей примете, знамения для нас неплохие, - мысленно проговорил он. - Уж тоже указывает на правую руку... Что ж, если некогда ужи привели пращура Лиитаса в нашу землю, может быть, не обманет и меня..." Но и приметы, поданные священным ужом, не могли успокоить Радвиласа накануне, быть может, самой знаменательной битвы в его жизни. Все больше думалось: не слишком ли опрометчиво привел он войско в чжалаирские степи? Вспоминая все, что знал об ордынцах, неотступно думал: сумеют ли одолеть три ордынских тумена? Если не сумеют, если цвет литтского и сварожского воинства поляжет за рекой Мрией, - тогда чжалаиры ринутся с местью в обескровленную Литтскую Землю, разрушат и пожгут города, истребят множество людей, а других уведут в плен. Словно наяву слышал крики людей, запертых в горящем городе, вопли чжалаиров и треск пламени. И все это может статься по его, великого князя, вине?! Неужели, желая возвеличить Литтское княжество, он сам погубит его? И это произойдет уже завтра? Радвилас понимал, что выбора у него нет. Если даже он малодушно отступит, чем лишится навсегда уважения подвластных ему князей и воинов, чжалаиры двинутся следом. Единственная надежда - разбить их здесь. Хватит ли завтра сил и умения? Оправдает ли себя изобретенная им тактика, еще не испытанная в настоящем бою? Еще никогда князь Радвилас так не терзался накануне сражения. Что это, неужто старость приходит, слабеет и тело, и душа? Или ответственность, какой и должен обладать князь-полководец, затеявший небывалое дело? Так или иначе, но Радвилас не находил себе места, не мог хоть на миг преклонить голову на устроенное для него слугами ложе. И он вышел из шатра под высокое звездное небо. Оно горело яркими живыми огоньками, что вспыхивали и мерцали, словно хотели что-то сказать. Им бы нашлось, что поведать, если бы люди поняли их язык. Эти звезды сияли, когда еще не было на свете ни литтов, ни сварожан, а жили дети Ящера. И века спустя эти звезды не раз видели походы дедославльских и яргородских князей, и, может, точно так же беседовали с ними беззвучно. Вот среди них, прямо над Княжьим Холмом, где развевается литтское знамя, мягко светит Звезда Постоянства, та, что указывает путь. Завтра поутру он будет с Княжьего Холма руководить битвой. И пусть тогда свет этой звезды поможет ему стоять на своем месте так же непреклонно, как она - на своем! Через полнеба пролегла Дорога Небесных Всадников, белая, как пролитое молоко. И по ней с неба на землю падали звезды, вспыхивали в полете огненными искрами, и гасли. Одна звезда, другая, третья... целый дождь из звезд прошел в ту ночь над Мрией. Пристально наблюдал его, опираясь обеими руками на трость, князь Радвилас. Ведь падающая звезда предвещает чью-то смерть. А звездопад - множество смертей. Чьи звезды упали сегодня, как сухие листья? Чьи души вознесутся завтра на Вышнее Небо? Где-то в лесу кашлянул простуженным басом ворон. От этого звука Радвилас вздрогнул, как на морозе. Завтра вороны слетятся на кровавый пир, будут клевать глаза тех, кто сейчас еще жив и полон сил. А думают ли об этом люди, те самые, которым завтра идти в бой? Радвилас столько раз видел, как воины готовятся к сражению, и теперь они казались не тревожнее обычного. По всему становищу горели костры. Люди не спешили идти отдыхать. У костра звенели струны на лютне, и приятный молодой голос пел: "- Мы мчимся вперед, топча трупы врагов, и над головами свистят стрелы. Знают только боги, кто погибнет, и кто победит. Пусть сталь всех рассудит! Наши руки крепки, а копья длинны. Мы бьем не наугад, и наше знамя высоко реет над головой. Мы сделаем для победы все, что в наших силах. И пусть сталь всех рассудит! Враг могуч и неистов, его черные стрелы застили небо. Вокруг меня ложатся в землю братья по оружию. Над моей головой вьется аркан, и навстречу мне мчится табун свирепых всадников. Сталь ли всех рассудит? Копье в моих руках красно от крови. Сердце в груди стучит, словно молот. Горячая алая кровь струится на землю. Но здесь ни один не струсит, не сбежит, спасая свою жалкую жизнь. Одна лишь сталь всех рассудит! А когда те, чьи нити обрежут Судьбы, поднимутся на Вышнее Небо, их, павших за родину, встретят у престолов богов, в Краю Вечного Лета, и посадят за стол рядом с великими героями прошлого. Туда приходят все, кого сталь рассудит!" Князь Радвилас, стоя в отдалении возле костра, внимательно слушал эту песню. К горлу у него подступал тугой комок, в груди что-то щемило. Хотелось подойти ближе, поблагодарить воина за песню, но подумал, что будет выглядеть глупо. И он, видя все, что делалось возле костра, постарался запомнить лицо певца, прекрасное в оживившем его вдохновении. Пусть он переживет завтрашнюю битву! От костров тянуло вкусным запахом походного кулеша, с дымом, со шкварками. Накануне князь распорядился раздать воинам лучшую пищу, взятую для вождей литтского войска. Там были пшеничный хлеб, вяленые мясо и рыба, сыр, свежие овощи и плоды. Теперь воины устраивали пир, который для многих станет последним. Только хмельного нигде не было ни капли, на этот счет Радвилас был строг. Но люди как будто умели веселиться и без вина. Их пьянило само ощущение жизни, а близость смертельного риска заставляла по-новому ценить последние мирные часы. Где-то среди многочисленных костров рассказывали истории - то жутковатые, то смешные. Слышался даже звонкий хохот. Стараясь миновать людей, князь Радвилас обошел становище и набрел на один из постов стражи, которой полагалось нынче бдить, не подкрадется ли враг. Здесь тоже пировали и беседовали, не давая себе заснуть. Князь услышал, как один голос, помоложе, протянул, точно дома, на зимних посиделках: - Дядька Вилкас, а расскажи про Локиса. Воин старше годами с деланой сердитостью замахнулся ложкой на говорившего: - Ты что, маленький? По сказкам соскучился? - Так ведь все равно делать нечего, - настаивал молодой. - До утра без сна маяться - с ума сойдешь. Я уже все руки исщипал, чтобы не задремать. Тут и прочие воины поддержали: - Расскажи, Вилкас! Все повеселей! - Повеселей, значит?.. - Вилкас откашлялся и завел рассказ: - Давным-давно в краю лесных литтов девушка в лесу собирала ягоды, да отбилась от подруг. И ей повстречался здоровенный медведь. Ухватил ее, сомлевшую от страха, лапами, и унес неведомо куда. Да не в простую берлогу принес, а в целый замок, вырубленный под сводами огромной пещеры. Был это не обычный медведь, а один из племени велетов, которых боги создали из камня прежде настоящих людей. И оборотень, само собой, как обычно у них бывает. А как принес к себе девушку, обернулся статным мужчиной, и своей женой ее сделал. И родился у них Локис, человек-медведь. Рос он быстро: в год был ростом с трехлетнего, в семь лет - подросток, а в десять лет - могучий витязь. Знал весь лес, голоса зверей и птиц понимал. И тоже оборотнем был - в отца. Превращался, как и тот, в огромного медведя. А в человеческом облике - парень как парень, только уши медвежьи. Ну да не заячьи же, их под волосами да под шапкой спрятать можно! Потом отец Локиса поссорился с другим велетом, и тот убил его. Решили Локис с матерью выйти к людям, к ее родне. Куда идти, не знали, кругом лес сплошной во все стороны. Но Локис у зверей и птиц расспрашивал дорогу к людскому жилью. Обернувшись медведем, вез мать на своей спине, охотился, кормил ее и себя. Потом белка ему сказала, что впереди засада. Локис оставил мать в пещере, а сам туда пошел. Видит: на дороге обоз стоит, а возле него идет бой. Много людей погибли, разбойники их одолевают. Тащат кладь, ухватили сидевшую в санях девушку. Тут Локис обернулся медведем да как начал их лапами молотить! Одного, другого, третьего! - рассказчик даже сам стал размахивать руками, как рассерженный медведь. - Всех перебил, а девушку освободил. Одна она из того обоза уцелела. Локис взял ее с собой до ближайшего города. Куда ж ее девать-то? А девушка ему поведала, что на родное племя его матери напали враги, идет большая война. Тогда Локис выстроил дом для матери и девушки, приказал стае волков их охранять, а сам пошел воевать. Все же он человек наполовину, родичи по матери ему не чужие. Как зарычит Локис матерым медведем - враги с коней валятся. Всех побил, вражеского вождя одной лапой расплющил, как мышь. А потом в лес вернулся. Пришел к своей матери и говорит: "Я людей повидал, хватит с меня. Среди зверей и птиц лучше жить." Так и остался Локис сам по себе: и человек, и зверь, и ни тот ни другой, - заключил рассказчик. - И это все? А девушка как же? - напомнил тот, кто первым попросил рассказать. - А, девушка! Она не захотела покинуть Локиса, стала его женой, и у них родились новые медведи-оборотни. - Вот бы с нами завтра в бою был Локис - точно бы одолели Орду, - заметил еще один из дозорных. - Как он - одного лапой, другого, третьего!.. - А я думаю, он и будет завтра с нами, - задумчиво проговорил четвертый воин, судя по говору - из приморских литтов. - Локис живет в нас всех, все литты - его дети, его душа. И мы будем завтра биться как подобает. И от этих слов немного полегче стало не только другим воинам, но и слушавшему в тени от костра князю. Он подошел к костру дозорных, и те в первый миг схватились за оружие. Но Вилкас тут же узнал великого князя, за ним и остальные встали и поклонились. - Государь! - воскликнули сразу несколько голосов. Радвилас внимательно озирал всех сразу: рассказчика Вилкаса, похожего на деревенского мужика, и молодого любителя сказок, и того, кто хотел бы, чтобы Локис сражался с ними, и его умного, вдумчивого собеседника. Эти люди были - его народ, Литтская Земля, как она есть, и Радвилас вдруг поверил, что завтра на поле над Мрией она скажет свое слово. Хотя по-прежнему не мог поручиться, что завтра его тактика себя оправдает. "Сталь всех рассудит. В том числе и меня", - мысленно произнес он словами из песни. Хотел поблагодарить воинов, что хоть отчасти вселили в него надежду, но благодарить было, собственно, пока не за что. И он с притворной суровостью нахмурил брови: - После полуночи сменитесь! Ночи теперь уже долгие, чтобы никто не заснул! - Мы не спим, государь! И все тихо, - заверил Вилкас, показывая горящие впереди огни чжалаирского становища. Оттуда и впрямь не доносилось никакого подозрительного звука. Только обычный походный шум: скрип телеги, ржание коней, обрывки речи на чужом языке. Дальше по течению Мрии мычали и блеяли ордынские стада - главное имущество и средство пропитания у кочевников. Люди же притихли. Тоже готовились к завтрашнему дню. Радвилас пересчитал горящие костры. Дальше они прямо сливались в широкое золотое ожерелье, казались сплошной огненной стеной. Литтский князь усмехнулся. Зная, что один костер - один десяток воинов, он насчитал, будто всего чжалаиров должно быть пятьдесят тысяч. А по всем донесениям, их должно быть не больше тридцати тысяч. Наверняка дальние костры - пустые, или возле них посадили пастухов и рабов, чтобы создать впечатление несметных полчищ. Ну-ну, пусть пугают... - Да сохранят боги вас завтра в бою, - произнес князь Радвилас, проходя мимо сидевших у костра дозорных. Те поглядели вслед. И, когда высокая фигура князя в белом плаще, растворилась во тьме, младший из воинов шепотом спросил: - Кто-нибудь понял, зачем сам великий князь ночью бродит по становищу? - Кто его знает, - задумчиво отозвался тот же воин, что отвечал своему товарищу, будто Локис - это дух Литтской земли. - У каждого нынче кошки на душе скребут. А у князя Радвиласа, может статься, больше всех. Он за все отвечает. Легко ли ему нынче? Но великий князь этих слов уже не расслышал. Он подумал, что, если вернутся домой благополучно, надо будет заставить жрецов доработать собственную письменность, записать понятным для всех людей письмом литтские песни и сказания. В них хранится душа народа, они не должны пропадать зря. Пусть народ знает свою историю! Ей не годится жить лишь в устном слове, которое легко забывается, искажается. Письменное слово надежнее. А память народная значит не меньше, чем боевая слава. С такими мыслями князь Радвилас вернулся к себе в шатер, где, наконец, преклонил голову на подушку и ненадолго забылся сном. Но уже на рассвете он был вполне бодр и, облачившись в доспехи, как и все воинство, стоял у походного алтаря Перкунаса. Предстояло торжественное жертвоприношение. Утро началось предсмертным ржанием заколотого жрецом коня. Тот вздыбился и рухнул, рассыпая горячие брызги крови. В последний миг помощники жреца потянули веревки, чтобы конь упал раной вверх. Если бы иначе, это был бы плохой признак. Собрав кровь в чашу, ею окропили жертвенник и изваяние бога грозы и войны. Тушу же коня под священные песнопения возложили на алтарь и подожгли со всех четырех сторон. Предстояло всесожжение; люди на сей раз отдавали богу всю жертву целиком, ничего не оставляя себе. Они готовились совсем скоро отдать, если потребуется, и свою жизнь. - Перкунас благословляет нас! На сердце жертвы отпечатан его священный знак! - во всеуслышание провозгласил жрец. Когда пламя на алтаре разгорелось, князь Радвилас взял свечу и зажег от него, собираясь поставить на Княжьем Холме во время битвы. А уж со стороны ордынского воинства запели хуры, тревожно забили барабаны, и ретивые всадники помчались вперед. Но в тот же миг и литты, по знаку князя Радвиласа, сели на коней, отправились к своим местам, как было давно условлено и отлажено много раз.