Железный лес

Для войска князя Азуоласа очередная пограничная стычка с аллеманами, хоть дело и привычное, с самого начала пошла неудачно. Враг застал их еще затемно, отдыхающих в лагере после утомительного перехода. Воины и их кони, весь день пробиравшиеся по замерзшей, обледенелой грязи, мирно спали, когда снаружи заревели трубы, а затем пропел сигнальный рог. Облачаясь в доспехи при помощи своего оруженосца, князь Азуолас успевал отдавать приказания сбежавшимся в шатер воинам. Когда все было готово, он проворно, не хуже, чем в молодости, вскочил на коня, махнул рукой выстроившимся вокруг воинам. - Рыцари мешают нам спать? Покажем им, что нет зверя страшней, чем разбуженный литтский медведь! Грохоча, как море, литтское воинство ринулось в бой. В лицо им ударил пронзительный сырой ветер, хлестнуло дождем со снегом. Погода стояла - как говорят сварожане, "хороший хозяин собаку не выпустит", но, раз уж аллеманы выбрали для нападения именно этот час, приходилось биться. Отделив передовой отряд, чтобы завязал бой, сам Азуолас вместе с сыном Гинтарасом повел основной полк берегом узкой речки, чтобы зайти в тыл врагу. В вязкой туманной сырости глохли звуки сражения, казалось, что люди бьются насмерть далеко отсюда. Обледенелые ветки прибрежных ив блестели, как стеклянные. По берегам уже лежал первый снег, но сама река еще не замерзла, и быстрая вода казалась черной. Взглянув на нее, Азуолас спросил у своего друга и военачальника, Тройната: - Что это за река? - Аллеманы зовут ее Швардвассер. - А мы скажем просто: Черная речка. Хватит с нас аллеманских названий, что звучат так, словно меч застрял в ножнах! - гневно, во весь голос вскричал Азуолас, чтобы его услышали воины. Им передались чувства предводителя, и они, погоняя коней, стремительно ударили сзади на рыцарскую конницу, атакующую литтский лагерь, яростно заработали копьями и мечами. Враг упорно сопротивлялся, приходилось биться за каждый камень, за каждую кочку. Князь Азуолас взглянул, как держится сын, и сам тут же ударом копья ссадил рыцаря с крылатым змеем на гербе, что осмелился на него напасть. Копье двигалось в его руках быстро, как ткацкий станок у опытной ткачихи. Кровь кипела, и сердце билось быстрей. Он был в своей стихии. - Тройнат! С тысячей - охранять лагерь! - крикнул Азуолас, видя с коня, что часть аллеманских отрядов уже прорвались к воротам. Проводив его кратким взором, больше не беспокоился. На Тройната он мог положиться. Хоть и знал, что тот любит Рингалле все эти годы, недаром так и не женился. У Азуоласа не вызывало ревности, когда другие мужчины восхищались его женой; кому же, как не ему, было знать, что она вправду достойна восхищения, и достойна не только красотой! И в жене своей, и в ближайших соратниках Азуолас был уверен, а подозревать людей, да еще без причин, считал недостойным. В том сражении на Черной речке и сам князь, и его витязи дрались не хуже, чем в десятках своих былых сражений. Однако враг был силен и хорошо подготовился. Увлекшись битвой, Азуолас не сразу заметил, что к аллеманам подошло подкрепление. Наконец, он увидел, как вокруг него падают с коней литтские воины, в то время как рыцарей поблизости только прибавляется, сколько бы он ни разил их мечом - ибо для копья в тесноте битвы уже не оставалось места. Но, когда вокруг него уже готовы были сомкнуться враги, князь увидел, как на помощь ему мчится сын с небольшим отрядом воинов. - Куда ты? Назад! - во всю глотку крикнул Азуолас, восхищаясь отвагой своего сына и в то же время боясь за него, ибо силы были явно неравны. Но Гинтарас, как молодой ястребок, налетел на аллеманов, спеша на помощь отцу. Он весь пылал дерзкой отвагой, знакомой только молодости. Очередной аллеманский рыцарь увильнул перед ним, не посмев скрестить мечи. - Сейчас, отец! Я здесь! Юноша не заметил, как уклонившийся от поединка рыцарь ударил его коня копьем в бок. Конь взвился и, падая, выбросил Гинтараса из седла. К нему, хохоча, бросились аллеманы. Азуолас взревел, как лось-бык, защищающий свое стадо, и, пришпорив коня, бросился к сыну. В стороны шарахнулись рыцари, не смея встать у него на пути. Князь подхватил сына, ушибившегося при падении, и бросил на коня, лишившегося всадника. - Скачи! - крикнул он, видя, что сейчас их обоих опять окружат. Их воинам было не успеть на подмогу. - Но, отец!.. - Гинтарас умоляюще взглянул в глаза. - Я сказал - скачи! Мать успокой! Я все выдержу, только бы ты был свободен! - и Азуолас хлестнул плетью лошадь сына. Та помчалась прочь, вынося всадника к своим. Сам же князь остался один, в окружении рыцарей и кнехтов. Он еще продолжал драться, и нескольких поразил мечом, отвлекая на себя внимание врага, пока не увидел, что сын благополучно вырвался из ловушки. Но аллеманы насели на него все разом, как собаки на медведя. Несколько дюжих кнехтов схватили Азуоласа за руки и за ноги, стягивая с коня, вывернули меч из его рук, тут же скрутили сыромятными ремнями и вскинули на коня, словно охотничью добычу. Затем, под звуки боевого рога, аллеманы выстроились плотной стеной и двинулись прочь, увозя пленника. Ошеломленные, лишенные вождя литты смотрели, не веря своим глазам. ...Княжич Гинтарас едва смог взглянуть в глаза дяде и матери, гостившей с детьми в Айваре. Сражаться ему было гораздо легче, чем признаться, что отец попал в плен из-за него. Когда он поведал все, не пытаясь оправдываться, Рингалле проговорила понизившимся таинственным шепотом: - Я видела сквозь огонь, что мой муж в плену. Но смерти на его пути не видела! Нет-нет! Он жив! Аллеманы его не убили! - она с надеждой переводила расширенные глаза с сына на князя Радвиласа, безмолвно моля сказать ей, что это так. Радвилас, расстроенный и изумленный не меньше других, подошел к жене брата, хромая сильней обычного, тепло обнял ее за плечи. - Азуолас жив! Аллеманы не дураки, они, верно, захотят за него что-нибудь получить, а для этого он должен быть жив. Я обещаю, он скоро к нам вернется! Верь мне, я все устрою! - говорил Радвилас сквозь зубы, сдерживая ярость и крайнее огорчение. Вечером третий сын Азуоласа и Рингалле, Айварас, горько плакал под лестницей. Туда он забрался, потому что плакать было зазорно княжичу, будущему воину. Но ведь отца захватили в плен, и никто не знал, когда он приедет, и вернется ли вообще! Вокруг все расстроились, и мать заперлась одна для гадания. И Айварас тоже ушел туда, где никто его не видел. Здесь его нашел Имант, его двоюродный брат и сверстник. При виде него Айварас шмыгнул носом и потер кулаками глаза, стараясь не показывать слез. - Ступай своей дорогой! Тут без тебя хорошо! - буркнул он, хоть его тон был прямо противоположен словам. Но Имант присел рядом на ступеньку, толкнул братца в плечо. - Ну что ты, не реви! - более рослый Айварас сердито сжал кулаки, так что Имант поспешил продолжить: - Мой отец обещал освободить дядю! А он - великий князь, всего может добиться, ему все под силу. Как он сказал, так и будет! Айварас разжал кулаки, и вдруг почувствовал, что ощущение тоскливой безнадежности куда-то отступило. Словно Имант своим присутствием дал понять: ты не один! - А мой отец зато самый сильный и храбрый! Но все равно в плен попал, - вздохнул мальчик. - Я же тебе говорю: он вернется живым и здоровым! - повторил Имант. Айварас взял его протянутую ладонь и крепко сжал. А плененного князя Азуоласа, закованного в цепи, аллеманы привезли в один из своих пограничных замков, Хагенбург. Узнав, куда держат путь его пленители, Азуолас понял, что дело его серьезно, ибо крепость эта считалась неприступной. Не так-то просто брату будет выцарапать его оттуда! Но он не отчаивался, а по прибытии в замок потребовал для переговоров самого знатного аллеманского военачальника. Наконец, к нему пришел комендант замка, барон Дитрих Валкенбургский. Он улыбнулся при виде знаменитого пленника, точно охотник, заполучивший редкостный трофей. - Чего ты от нас хочешь, герцог Азуолас? Мне поручено обращаться с тобой вежливо, чтобы ты ни в чем не знал недостатка, однако во избежание бегства. Сейчас тебя отведут в покои и там снимут с тебя цепи, сможешь устроиться поудобнее и отдохнуть. Азуоласу такая забота была не приятнее, чем если бы ему стали угрожать. Он решительным тоном потребовал: - Напиши великому литтскому князю, по-вашему герцогу Радвиласу, где я, и чего вам желательно за меня получить! - Это будет сделано в свое время, и решения принимают люди, стоящие выше меня. Пользуйся пока нашим гостеприимством, доблестный герцог! - комендант даже вежливо поклонился Азуоласу. Аллеманские кнехты провели пленника по узкой винтовой лестнице в одну из башен замка. Судя по тому, как долго поднимались, Азуолас понял, что его обиталище расположено высоко. Наконец, его ввели в помещение, где имелся топчан, камин в стене, маленький дощатый стол и единственный табурет. Пространство, не занятое мебелью, занимало шагов десять. Когда аллеманы, сняв с пленника цепи, ушли, тот подошел к единственному источнику света - окошку в стене, которое можно было закрывать ставнями. Увы, оно было так узко, что Азуолас не смог бы даже голову просунуть туда. Мог лишь дышать и глядеть наружу, где текла свободная жизнь, недоступная ему. Впрочем, он не так уж много мог увидеть: только мощеный двор замка, а за ним, прямо напротив его обиталища - другая точно такая же башня. Громадная, серая, она закрывала окоем, и казалось, что за ней нет уже ничего. Иногда по двору проходили люди, видимо, служители в замке, выполнявшие какие-то работы. Пленнику их фигуры внизу казались совсем маленькими. Он прикинул, что его покои находятся на высоте двух больших елок. Вдоволь насмотревшись в окно, он попытался отворить дверь, но та была, конечно, заперта, а снаружи донеслись шаги охранников. Тогда князь оглядел и ощупал стены, обложенные красным кирпичом. Увы, ни в одной из них не было просвета! У узника не имелось при себе никакого инструмента, но жажда свободы придала ему такую силу, что он и голыми руками сумел бы разобрать стену, если бы это что-то дало. Но шум только повеселит стоявших за дверью стражей, а может быть, и заставит их снова заковать его в цепи... Вздохнув, Азуолас прилег на топчан, прикрытый соломенной периной. Несмотря ни на что, он не предавался отчаянию. Самое главное - что сын его спасся, и ему не о ком беспокоиться, кроме себя. Рано или поздно его освободят, или обменяют, или отобьют, - иначе быть не может, раз уж его захватили живым и даже содержат сносно. Ну а если бы даже аллеманы посягнули на его жизнь... Что ж, он немало пожил, хоть и жаль было бы Рингалле и детей! К тому же, за его гибель весь Железный Лес и все литтские воины так отомстят аллеманам, что не спасут тех ни Один, ни Тор! Но в такую возможность Азуолас почти не верил. Он не знал, сколько времени провел так, размышляя, но вдруг скрипнула дверь. В темницу вошел человек, с виду не похожий на воинов, которых князь видел здесь. Он был одет в простую куртку и штаны из серого сукна, на ногах надеты кожаные башмаки. Вошедший выглядел лет на тридцать, ни бороды, ни усов не носил, светлые волосы коротко стрижены. Свободные аллеманы не носили таких причесок, так что перед ним был, должно быть, слуга или невольник. И что-то в чертах его лица привлекло внимание литтского князя, но он отвел глаза, не спеша выдавать любопытство. Вошедший поставил на стол блюдо с едой. Там была зажаренная свиная ножка с агайским просом, пирог с грибами, кислая капуста с брусникой в миске, краюха ржаного хлеба, пара поздних яблок и кружка темного пива. Поставив поднос на стол, слуга поклонился и произнес по-аллемански: - Меня приставили прислуживать тебе, герцог! Пока ты ешь, я разожгу камин, чтобы тебе не было холодно. В словах этих не было ничего особенного. Но интонации и говор слуги заинтересовали Азуоласа, и он еще пристальней разглядел парня. Внешность его казалась обыкновенной: светлые волосы, голубые глаза, на лице чуть заметны веснушки. Таких сколько хочешь в любой стране. Но чуть заметный говор выдавал его, хотя по-аллемански он говорил совершенно правильно. - Ты литт? Как твое имя? - живо спросил князь на литтском языке. Парень вздрогнул и отшатнулся, как от удара. Но Азуолас уже видел - тот его понял! - Меня зовут Ульф. Я личный слуга барона Валкенбургского, он меня послал прислуживать тебе, герцог, - проговорил тот по-литтски, но гораздо неувереннее, чем на аллеманском языке, словно давным-давно разучился им владеть. Князь Азуолас, лежавший на соломенном ложе, приподнялся и гневно ударил кулаком по топчану. - Тьфу! Литт служит аллеманам и забыл родную речь! Вот где зло, а все остальное можно выдержать! - презрительно скривился он, и тут же требовательно переспросил: - Меня не интересует, какие клички дали тебе аллеманы. Каким именем звали тебя родители? Откуда ты родом? Князь не сводил с собеседника пристальный взор горящих глаз. И под этим взором слуга побледнел, попытался отвернуться, но какая-то сила притянула его обратно. Он согнулся, как виноватый пес, и тихо проговорил: - Каюс, сын Арве. Из Жантисе, что на реке Неринге. Азуолас не удивился, припомнив один из давних аллеманских походов. - Жантисе захватили двадцать один год назад. Сколько тебе было тогда лет? И ты с тех пор служишь врагам своей земли? Глубокая тень накрыла лицо Каюса-Ульфа, вернувшегося мыслью к событиям, которые привели к тому, что он сделался слугой у аллеманов. - Там все было не так! Они меня спасли!.. Я мальчишкой был, когда старшие отослали женщин, детей, стариков в тайные убежища в лесу, а сами стали ждать врага. Я с шел по лесу с другими, потом отбился и заплутал. В одну сторону бросился, в другую - никого! Потерялся. А уже смеркалось, и ночью волки завыли. Я на сосну влез - даже не заметил, что колется. И вдруг сверху вижу: зарево за лесом, там, где был наш город! Там ярко горело всю ночь!.. А я смотрел и дрожал, хуже, чем на морозе. И пошевелиться не мог. А внизу, под деревом - волки, ждут, пока я слезу или свалюсь. Ну, я, хоть в глазах слезы стоят, а за ветки все-таки цепляюсь. Да и смолой приклеился. Досидел как-то до утра, а там зарево погасло. А потом я услышал топот копыт, а затем собака залаяла. И выехали аллеманы - отряд барона Валкенбургского. Его воины застрелили волков и спасли меня! Барон приказал одеть и накормить меня и взял с собой! - в голосе баронского слуги послышался вызов. - Я вырос на его службе, обязан всем своему господину! Князь Азуолас внимательно выслушал его повествование. Печально и сурово покачал головой. - Аллеманы тебя спасли от самих себя, бедное дитя? Ведь это они сожгли Жантисе и другие окрестные поселения! А потом рыскали по лесам с собаками-ищейками, искали беглецов, кого находили, забирали в рабство. Ты, как и другие, кого аллеманы "спасли", вырос в рабстве. Ты хоть раз кого-нибудь из них спросил, где твоя семья? Нет? Тогда я не удивляюсь, что ты предпочел забыть свое имя и свой язык! Несчастный! У Каюса непроизвольно задергались веки и уголки губ, он чуть не выронил кремень и огниво, которыми собирался разжечь камин. Стоя коленями на каменном полу, обернул свое искаженное, как от боли, лицо к князю. - Я слуга барона Валкенбургского! Я обязан служить верно! На этом между ним и пленным литтским князем больше не было сказано ни слова. Выполнив свои обязанности, Каюс ушел. Князю Азуоласу было о чем задуматься после встречи с ним. Он чувствовал, что в парне еще не умерло все литтское. Тот был взволнован звуками родной речи, напоминанием о доме. Это могло пригодиться пленному князю. Но можно ли поручиться за человека, выросшего на аллеманской службе? Или верх возьмет рабское, холопское начало, усвоенное им за столько лет? Вон с какой благодарностью говорит, что его хозяин спас ему жизнь!.. Интересно: сообщит ли Каюс хозяину, о чем говорил с пленником? Если сообщит, значит, его наверняка уже не допустят к князю. Ну а если нет - тогда можно будет еще побороться за его душу... А Каюс, уйдя от литтского князя в расстроенных чувствах, и сам не знал, что ему делать, какой выбор для себя найти. Верность своему господину, барону Валкенбургскому, требовала все рассказать и больше не слушать речей, которые могут повредить. И в то же время, ему не хотелось этого делать. Плененный князь напомнил бывшему литту о чем-то, что тот давно и, казалось бы, навсегда позабыл, но что на самом деле только спало в его душе, как вода подо льдом, а теперь стало оживать, забило, как родник. Стоило Каюсу услышать из уст князя литтскую речь - и в памяти стали оживать голоса отца, матери, родных. Он привык даже думать по-аллемански, и все-таки хотел еще услышать язык своей родины. Вечером, когда его вызвал к себе сам барон Валкенбургский, у Каюса от волнения подкашивались ноги. Ему казалось, что господин сразу обвинит его в предательстве. Пришлось собрать все силы, чтобы выдержать его взгляд. К счастью, барон не очень-то задумывался о мыслях своих слуг. Он лишь осведомился: - Ну как, Ульф: литтский герцог о чем-нибудь говорил с тобой? Совладав с собой, слуга ответил: - Он не говорил со мной, пока я выполнял свою работу. - Ага, - барон положил руку на плечо Каюсу. - Если со временем он станет разговорчивее, ты мне доложишь, Ульф? - Разумеется, мой господин! - въевшаяся с годами привычка помогла ему ответить, не раздумывая. - Вот и хорошо! А, кстати, герцог не узнал в тебе литта? Окаменевший от ужаса Каюс тихо произнес: - Я говорил с ним по-аллемански, мой господин! Этим ответом барон, вроде бы, остался доволен. А Каюс долго не мог заснуть в ту ночь, лежа как на иголках. А когда заснул, ему привиделись полузабытые с детства образы: священные рощи родного Жантисе и бревенчатые литтские жилища - нумаи, лица родителей и близких. С их гибелью он еще в детстве смирился раз и навсегда, и даже облик их почти позабыл. А теперь они глядели сквозь облачную дымку, что-то говорили по-литтски, а он, сгорая от стыда, сознавал, что не может их понять. Проснувшись, Каюс почувствовал, что плакал во сне. В тот же день он снова принес обед князю Азуоласу. Тот сдержанно улыбнулся и сказал по-литтски: - Молодец, парень! Поскольку никто из аллеманов не знал, о чем они беседуют, пока слуга убирает помещение пленника, Каюс так и продолжал исполнять свои обязанности. И постепенно визиты к литтскому князю превратились для него из обязанности в необходимость. Азуолас говорил с ним на литтском языке, рассказывал, как идет жизнь у них на родине, о величии Литтского княжества, о былых победах, что одерживали они с братом, великим князем Радвиласом, для счастья родной земли. Томящемуся в темнице князю тоже необходимо было с кем-то поговорить, и он радовался, найдя в Каюсе внимательного слушателя. И тот чутко ловил все, что касалось Литтской Земли, хотя при этом еще сильнее ощущал внутренний разлад. Как будто барон Валкенбургский тянул к себе одну половину - Ульфа, а князь Азуолас - другую, Каюса. Как-то вечером парень, проходя мимо неплотно закрытой двери обеденного зала, услышал разговор двух рыцарей, засидевшихся допоздна за кружкой пива. - Да я бы и поверить не мог, что герцог Азуолас будет у нас в плену! Так-то для нас гораздо спокойней, пока он сидит в башне! И с каким трудом его одолели! Он тогда порубил не меньше десятка наших, пока его не обезоружили и не стащили с коня. А теперь, думаю, сидеть ему долго: император не прикажет его выпустить, пока не выторгует у его братца все земли, что литты у нас отбили! Радвилас, конечно, ушлая бестия, но, если он хочет увидеть своего брата живым и здоровым, ему придется много нам уступить, - посмеивался рыцарь по имени Герман, старше годами из тех двоих. - А что, герцог Азуолас вправду такой знаменитый воин? - переспросил другой рыцарь, Висбальд, не так давно служивший в Хагенбурге. - О, он много насолил нам, имперским рыцарям! - заверил Герман собеседника. - Не было такого случая, чтобы Азуолас нам не отомстил за наши походы на литтские селения! Не успеем перейти межу, как он уже приведет войско! Сколько раз молотил нас в пух и прах! И всегда сам бьется, словно посвященный Тора. Я бы так про него и подумал, если бы он чтил наших богов, а не своих - лесных, болотных. Сколько захваченных нами городов он отбил обратно, сколько одолел храбрых рыцарей! Неспроста говорят: пока жив герцог Азуолас, аллеманам не захватить Литтскую Землю. Теперь он, конечно, уже должен был постареть... но по нему этого почти не заметно. Я же тебе говорил: еле взяли в плен... Висбальд что-то ответил собеседнику, но Каюс уже не слушал их разговор. Он поспешил к себе, в комнату для слуг. - "Вот он какой, герцог... нет, князь Азуолас! Сколько он сделал для защиты Литтской Земли, для ее народа! Аллеманы его боятся, вот и заточили в башню... А я кто же - литт или аллеман? Кого я должен выбрать?" - терзался он. К этому времени Азуолас провел в плену больше месяца. Содержали его сносно, как подобало знатному пленнику. Кормили с баронского стола, не ограничивали его движений, хотя его камера была невелика. Свежий воздух поступал в окошко, а от холода его спасало одеяло и камин, который каждый день растапливал Каюс. Он же приносил пленнику чистую одежду, а иногда - и бочку с горячей водой для мытья. Чтобы не утратить подвижность от сидения взаперти, Азуолас каждый день подолгу разминался: наносил невидимыми мечами и копьями удары несуществующим врагам, повторял до боли знакомые приемы, только осторожно, чтобы не своротить с места предметов своего скромного обихода. Здоровьем он был крепок, как весь род Алджимантаса, и никакого ущерба в себе покуда не чувствовал. Лишь тосковал по свободе, по своей жене и детям, по брату Радвиласу. Да еще тревожился: не повредил бы его плен Литтскому княжеству... Так, за воинскими упражнениями, и застал князя Каюс на другой день, принеся ему обед. Растревоженный подслушанной беседой рыцарей, увидел пленника в новом качестве, когда тот, внезапно прекратив метаться по камере, горделиво выпрямился перед ним, обжег яростным взором. Перед ним стоял настоящий воин, опытный и решительный; все-таки Каюс знал, как выглядит воинственный дух, служа рыцарям. "А сколько ему лет? За шестьдесят, кажется... А ведь не хотел бы я ему попасться под горячую руку, пусть даже безоружную, как сейчас", - подумал Каюс. Он еще боролся с собой. То, что собирался он сделать, было бы изменой с точки зрения аллеманов и, несомненно, каралось смертью. Но литтская кровь в Каюсе взяла верх. Он решился помочь освободиться величайшему герою Литтской Земли. Он понял, что плен или гибель князя Азуоласа развяжут руки аллеманам, и тогда многие литтские города повторят судьбу Жантисе, и много людей погибнут, а их дети вырастут, как он, слугами у рыцарей. Дождавшись, пока стоявшие за дверью часовые уйдут обедать, он шепотом сообщил: - Государь, в стене, где окошко, раньше было большое окно. Оно заложено кирпичом. Я принес тебе лом, и ты сможешь понемногу разбить кладку. Работать придется, только когда снаружи сменяются часовые. Как будет готово, ты спустишься по веревочной лестнице. Я приведу коней, ведь мне придется бежать с тобой. Глаза Азуоласа тут же вспыхнули неукротимым огнем. Он сразу ободрился, словно готов был руками крушить каменные стены. - А куда девать обломки? И что если кто-то зайдет и увидит разбитую кладку вокруг окна? - спросил он деловито, сразу принимая замысел. - Обломки я буду уносить в корзине. А стену мы завесим тканью, - Каюс уже основательно продумал будущий побег. Азуолас взял принесенный им небольшой, но тяжелый ломик и, примерившись, ударил в стену. Откололись несколько крошек кирпича, но сама кладка оказалась крепка. Однако князь все равно с благодарностью взглянул на слугу и протянул ему руку, как равному себе. - Обещаю тебе, Каюс: ты будешь при мне одним из первых людей, спаситель мой! - Ты мне открыл, что я все еще литт, и не имею права допустить вреда Литтской Земле и ее вождям, - ответил Каюс с тяжелым вздохом. Азуолас ободряюще похлопал его по плечу. - Теперь только наберись терпения, парень! Думаю, оно нам обоим понадобится: работать всего по часу в день, а кладка кажется прочной. Аллеманы умеют строить, - усмехнулся он, принимаясь за работу. Так, по часу в день между сменами часовых, ему пришлось работать восемь месяцев подряд, пока не удалось разрушить внутреннюю часть кладки. Каждый день Каюс уносил обломки и помогал князю прятать постепенно ширящийся пролом и орудие работы под занавеской. За эти месяцы пленный князь вполне убедился, что может доверять молодому литту, хоть тот и вырос у аллеманов. Каюс ничем не выдал ни себя, ни его. Наконец, внутренний слой кладки был разбит, так что в окно мог пролезть крупный мужчина. Теперь наружные кирпичи можно было просто вынуть. В последний день Каюс принес князю в корзине под снедью свернутую веревочную лестницу и плащ с гербом Хагенбурга. - В полночь я буду внизу с лошадьми! Поедем в аллеманских плащах, как будто мы - воины из Хагенбурга, со спешным поручением. Азуолас на минуту крепко прижал к груди своего молодого помощника. Ночью Каюс крикнул птицей-козодоем, и князь Азуолас быстро и тихо разобрал наружную часть кладки, после чего перекинул в окно веревочную лестницу. Она туго натянулась, и князь, привязав ее наверху, стал спускаться вниз. Жажда свободы придала ему ловкости и сил, и не каждый из молодых мог бы с ним потягаться. Но вот, наконец, твердая земля! Тут же к нему бросился Каюс, ведя в поводу двух коней. - Скорей, государь! У ворот было на мгновение замешкались, и Азуолас постарался спрятать под капюшоном лицо и бороду, ссутулился, чтобы казаться пониже. У привратников были факелы, но, к счастью, они не стали бдительно приглядываться. Плащи с гербом и произнесенное заговорщицким шепотом: "По особо важному поручению!", сделали свое дело. То же помогло следующим утром и на заставе. Ну а потом беглецы уехали уже слишком далеко, чтобы аллеманы, пустившиеся в погоню, могли их догнать. Когда князь Азуолас со своим спасителем прискакали в Айваре, сказать, что все были поражены - значило ничего не сказать. Княгиня Рингалле с мужем не могли наглядеться друг на друга. А когда, наконец, пришли в себя, княгиня поцеловала Каюса в щеку, как сына или брата, к его величайшему смущению. И сам великий князь, и его ближники изумлялись, узнав всю историю приключений Азуоласа. - Твое возвращение для меня - как гора с плеч! - проговорил Радвилас, усадив брата рядом с собой в кресло. - Я долго не мог выяснить, где тебя держат. А затем они обещали умертвить тебя, если я начну войну. Пришлось вести переговоры. Они же за тебя ставили такие грабительские условия, что и хан чжалаирский постыдился бы! - Ну вот, я сам перед тобой, живой и здоровый, и тебе не пришлось отдавать ни пяди земли, ни куньей шкурки! - раскатисто засмеялся Азуолас. - Как же я рад, что вижу вновь дом и вас всех! Но за стол я не сяду, пока не примете, как подобает, моего спасителя - Каюса, сына Арве! Он - подлинный герой этой истории! Бывший слуга аллеманских рыцарей был ошеломлен, с какой честью его встретили при великокняжеском дворе лучшие литтские витязи.