Железный лес

Там, где узкая речка Паутинка, извиваясь, впадает в Светловодную, собирались биться сварожане с чжалаирами. Должны были принять участие и литты, причем по обе стороны. Старшие сыновья Радвиласа, Саулис и Линас, выстроили свои полки, один на левом крыле сварожского воинства, другой на правом. Давеча они на совещании воевод решительно высказались за то, чтобы перейти Светловодную и встретить врага на левом берегу, что и было сделано. А их младший брат Имант шел на помощь чжалаирам, но медленно, нехотя. Утром, когда начиналась битва, он не спешил покинуть свой лагерь в нескольких верстах от Журавлиного поля. Поле Журавлиное, что скоро станет местом и славы, и скорби! Нет нынче журавлей, бродивших по болотистым речным берегам. Спугнули их люди, как и лебедей, что всю ночь носились над водой, не находя себе пристанища. Совсем скоро не по-осеннему сочные луга будут изрыты копытами коней, реки и ручьи потекут кровью. Одним краем Журавлиное поле, начинавшееся у слияния рек, упиралось в глубокие, поросшие кустарником овраги, другим врезалось в высокую зеленую дубраву, грозно шумевшую на ветру. Туда, в лес, с ночи отступил медведицкий Засадный полк под началом князя Бронислава и Лютобора Яргородского. Только ему, вещему, ведомо все, что должно сегодня здесь произойти. Ему - да еще тем, кто в судьбоносный для сварожан день спустился на облачных конях из Ирия, чтобы помочь своим наследникам. Все, что было когда-либо сильного и храброго в Сварожьих и Литтских землях, сегодня незримо присутствовало здесь. И все, кто погиб за долгие годы чжалаирского ига, и те, кто жил раньше, поднялись в едином порыве, - все, кто еще не успел возродиться в своих потомках. Небесная Рать незримо реяла над головами живых, вдохновляла, направляла, придавала сил. Там, незримо для большинства живых, за них поднялись сегодня величайшие сварожские герои. Князь Святослав Храбрый сменил льняную сорочку на кольчугу, в которой некогда бился с викингами и аллеманами. Бронислав Великий, гроза команов, был готов помочь своим потомкам, ополчившимся против чжалаиров. Стемир Сильный летел на вороном, как грозовая туча, коне в гущу сражения, выхватив меч левой рукой из ножен. А за ними витали над полем вовсе дальние предки, легендарные и безнадежно позабытые потомками, вплоть до Сварта, прародителя сварожан, литтов, лугийцев, норландцев; он летел впереди всех на крылатом коне, и большая соколица парила над его головой. Нынче никто из живых уже не помнил о Сварте, не слышал о единых корнях разных народов. Но обитателям Вышнего Неба открывалось многое. Там они могли встретиться со всеми поколениями своих предков. И, равные им, вливались в единую силу, которые ныне пришла на помощь живущим на земле сейчас. Князь Радвилас Алджимантасович тоже был среди Небесной Рати. Он летел сквозь облака на молочно-белом коне с лебедиными крыльями. Зоркими, снова молодыми глазами видел все Журавлиное поле, каждый момент сражения. И радовался, видя, как грамотно медведицкий князь и его воеводы выбирали место для боя. Журавлиное поле напомнило Радвиласу Мрию. Вот те овраги непременно задержат разбег ордынской конницы, лишат ее преимущества подвижности. И пешая рать уже готова была принять конницу на пики. Уж не Яргородец ли да Саулис с Линасом передали медвединцам науку, как одолеть Орду? Два года назад, на реке Стрелке, войско медведицкого князя разбило тумены мурзы Хулагу, а теперь настал решающий бой, со всей ордынской силой, под предводительством самого темника Улзия. Радвилас довольно усмехался, глядя, как исполняется на Журавлином поле замысел сварожских и литтских вождей. "Наша школа, наша! Теперь подождать, пока чжалаирские тумены выдохнутся, колотясь лбом о сильную пешую рать, а затем сварожские конные полки налетят с обеих сторон и окружат. Но враг силен, правое крыло укрепить не мешает... Ага, вон, возле ручья стоит запасной полк! Все предусмотрели! Теперь от силы духа их воинов зависит все: победа над Ордой или смерть и рабство..." Ныне, в Небесной Рати, великий литтский князь забыл прижизненные распри с Медведицей, соперничество литтов со сварожанами. Теперь они не имели никакого значения. На Вышнем Небе их народы были едины в начале начал: ведь и Лиитас, сын русалки, был правнуком Сварта. И Радвиласа охватила гордость, что их народы стали плечом к плечу против общего врага, как братья. Хоть и не суждено было ему дожить до решительной битвы с Ордой, но он все равно видит ее, и всей душой с теми, кто продолжает начатое им на Мрие. Пусть не из Литтского княжества прозвучало решающее слово, но они все равно заодно! И здесь, в Небесной Рати, вместе с ним и другие литтские родоначальники, их знаменитые герои, смешались со сварожанами, как один народ, и на самом поле боя - тоже. А это большая сила, Орде против нее не устоять! Радвилас, как и все воины Небесной Рати, улавливал текущие от Орды нити черного колдовства, видел чжалаирских духов, которых шаманы призвали на помощь себе. И в небе тоже кипела битва, незримая, но не менее решительная. Перед светящимися всадниками на крылатых конях чжалаирские духи отступали с воплем, уменьшались, истаивали, не в силах никому повредить. Сварожане и литты воодушевлялись, их наполнял еще небывалый подъем сил, и они сражались, не чувствуя ни страха, ни усталости. Они ощущали поддержку, хоть и не знали, от кого она исходит. Но почему, - задумался вдруг Радвилас, - к чжалаирам не приходит на помощь своя Небесная Рать, из царства Тенгри? Где же души их былых батыров, которые, объединенные в непобедимые тумены, завоевали полмира? Почему не воодушевляют своих наследников чжалаирские вожди прошлого, - Ерден-хан, Мунлик, Саин, Алтан, и сам Священный Повелитель людей и духов - грозный Монх-Оргил? Быть может, они не пришли на помощь, потому что не видят в своих потомках достойных наследников, тем более - в выскочке Улзии? Или не желают победы другим, там где когда-то сами не смогли покорить сварожан полностью? Не верят и не хотят, чтобы наследники превзошли их? А может, что-то переосмыслили в ином мире, как и он сам, и уже не считают путь завоеваний единственно верным? Смерть на многое открывает глаза и многое помогает узнать. Только вот бороться со вложенными людям в голову замыслами трудно даже тем, кто эти замыслы породил... Размышления Радвиласа прервало резкое оживление на поле боя, где к тому времени уже кипела жестокая сеча, повсюду лежали жестоко изрубленные тела. Первые чжалаирские тумены, столкнувшиеся с пешей ратью, были почти полностью истреблены, жалкие остатки их откатывались назад, уже ни к чему не пригодные. Но и Большой Полк сварожан едва ли не целиком улегся в плодородную черную землю. А темник Улзий уже послал в бой новые тумены. Они перестроились и ударили в правое крыло сварожского войска. В бой вступили литты и дебрянцы князя Линаса. "А теперь Саулису вмешаться пора! Вот сейчас ударить, когда они втянутся посильней, отрезать тот тумен от других - только пух и перья полетят!" - думал Радвилас, представляя, как сам бы действовал при жизни на месте сварожских и литтских вождей. Он так увлекся, словно и вправду мог еще командовать битвой. Все же в телесном существовании есть немалые преимущества, каких чистый дух лишен. Ах, если бы он мог хоть ненадолго, для одной этой битвы, обрести плоть!.. Но увы, это было невозможно! А Саулис как будто услышал мысленный призыв отца, хоть и не подозревал, что он рядом. Он повел свой полк на помощь в точно рассчитанное время, хотя его воины уже давно рвались в бой, точно птицы со связанными крыльями. В воинской и полководческой дальновидности старшему сыну Радвиласа было не отказать. Он ударил своим полком как раз вовремя, зажимая чжалаиров в клещи. На берегу Паутинки кипела злая сеча. Теперь Радвилас невольно восхищался мужеством и вместе с тем - хладнокровием своих сыновей, которых недостаточно ценил при жизни. И Саулис, и Линас не жалели сил в бой битве, сторицей отдали долг принявшему их Медведицкому княжеству. Князь Радвилас мог по праву гордиться своими храбрыми сыновьями. Ведь в них все было от него: ум и решимость, с какой действовали, истинно литтская выдержка и отвага, с какой устремлялись в бой. Он всем сердцем желал победы литтским полкам, рея над ними на своем облачном коне, тревожился за сыновей, когда им грозила опасность, радовался, когда они одолевали сильного противника. Если бы Саулис и Линас могли видеть тайное, как Лютобор Яргородский, они бы узнали, что их отец был в тот день с ними. И Радвилас видел в тот день все ужасы и чудеса Журавлиного поля. Видел, как не жалея себя, бились тысячи людей, простых и знатных, из разных племен. Видел, как в решающий миг, когда численное превосходство Орды стало все же одолевать, из леса устремился Засадный Полк, чудом сбереженный до этого часа Лютобором Яргородским, который не позволил пылким сварожанам атаковать раньше решающей минуты. А вслед за воинами в битву двинулся и... сам лес! Могучие деревья двигались сквозь землю, они окружали и поглощали чжалаиров, только их. Откуда-то взялись разные лесные звери, они бросались на ордынцев, терзали их, пугали их коней. Вскипели, разбушевались волны Светловодной. Резко завыл ветер. Застонала земля. Даже воины Небесной Рати были изумлены почти так же, как живые. Вряд ли кто из них подозревал, на что способны сварожские боги, если к ним воззвать во имя защиты родной земли. Радвилас, как и все, глядел с ужасом и восторгом, как гибнет или обращается в бегство чжалаирская Орда, сто сорок лет устрашавшая все народы. Высшие Силы пришли на помощь, как только люди сделали все, что было в их человеческих силах. И только тут он вспомнил об Иманте и потянулся мыслью к нему, пронизывая облака на белоснежном крылатом скакуне. Он почти позабыл о любимом сыне, волнуясь о судьбе старших. Имант так и не пришел на бой, хотя поджидал, собрав войско, невдалеке, выслав разведчиков. Но, после всего, что творилось на поле боя, Радвилас никак не мог упрекнуть сына за опоздание. "Молодец, мальчик мой, что не влез в эту кровавую кашу! Все-таки тебе досталась от меня предусмотрительность. Если уж пошел с чжалаирами, так хоть не положил войско зазря. Нынче за сварожанами такие силы, что вся мощь Орды и ее союзников ничего не стоит. Если хочешь жить и править, Имант - уйди мирно!" - взывал Радвилас к своему сыну, словно надеялся, что тот услышит. Имант же и сам не спешил на поле боя, а был намерен вступить в сражение только если победа чжалаиров определится точно. По правде говоря, литтскому князю не очень-то хотелось идти на эту войну. Он был ленив, да и сознавал, что воинскими дарованиями далеко уступает своему отцу и дяде, и даже старшим единокровным братьям. И теперь мысленно подыскивал причины, почему не следовало спешить. Жрецы-гадатели предсказывали неблагоприятный исход войны. Третий союзник Иманта и Улзия, князь Драгомир Азанский, вел себя как-то странно все это время. Тоже не спешил на войну, двигался со своим войском очень медленно, причем так, что норовил отрезать Иманту дорогу, литтам пришлось обходить азанцев по широкой дуге, и они чуть не заблудились. Драгомир так и не пришел, а этим утром, покуда литтские воины вооружались, прислал Иманту письмо, в котором сообщал: "Я на помощь Улзию не пойду, и тебе не советую". Задумал всех перехитрить! Э, - вдруг сообразил Имант, - да уж не в сговоре ли Драгомир с медвединцами, не выдавал ли им тайны союза?! Вот и положись на таких! И он ждал со своим войском верстах в двух от Журавлиного поля, какие вести принесет разведка. А сам с сожалением вспоминал, как отговаривал его князь Азуолас от союза с Ордой. Кто знает, быть может, старик окажется прав? А если, пока Имант с войском бродит по чужим землям, его дядя предпримет переворот, и, вернувшись, обнаружишь на престоле его? Молодой князь понимал, что действовать исподтишка - не в духе князя Азуоласа, но он отвык доверять людям. Было и еще одно обстоятельство, почему Иманту не хотелось идти в бой. Он совсем не желал столкнуться в битве со своими старшими братьями. Мысленно содрогался, представляя себе горящее гневом лицо Саулиса, его занесенный меч... Кроме того, он ведь клялся умирающему отцу не поднимать руку на своих братьев. А как быть, если братья поднимут руку на него?.. Словом, у Иманта было достаточно причин не спешить на Журавлиное поле. Сопровождавшие его в поход военачальники недоумевали. На каком это основании великий князь велит им строиться к битве, чтобы потом полдня стоять на месте? Боится невидимых врагов, что ли? - Государь, ты не сдержишь слова, данного Улзию? - тихо, чтобы посторонние не слышали, спросил Монивид. Имант прислушался к отдаленным звукам сражения. Даже на таком расстоянии доносились лязг железа, топот, ржание коней. И еще какие-то звуки, очень странные: шум, какой бывает лишь в лесу в очень сильный ветер, приглушенный гул, рокот. Что же там творится?.. - Этой ночью я видел во сне моего отца. Он велел мне быть осторожным, - отозвался Имант. В это время примчались разведчики. У них был вид затравленных зайцев, и в глазах плескался такой же ужас. Когда они, перебивая друг друга, стали рассказывать об ожившем лесе и вышедшей из берегов реке, о том, что сварожане, почти все истребленные, вдруг ожили и одолели чжалаиров, - Имант и литтские воины не могли поверить. Но и новые посланные подтвердили: Орда разбита, Улзий с горсткой воинов сбежал, сварожане торжествуют победу, и стихии бились за них. Услышав о бесславном поражении "непобедимой" Орды, Имант презрительно усмехнулся. Он имел право презирать, так как сам не потерял ни одного воина. И он приказал повернуть назад, даже не соблазнившись возможностью напасть на обессиленных победителей или на лишенную войск Медведицу. Иманту не хотелось проверять, какие еще силы стоят за ними! Впоследствии медвединцы назовут литтского князя Имантом Опоздавшим, так что это прозвище войдет в историю. Но на тот момент сын Радвиласа не думал о своей будущей славе, а спешил поскорей возвратиться домой. Мысленно он хвалил себя, что хватило ума не сражаться за проигравшую сторону. Кто бы мог подумать, что у Медведицы и ее союзников такая сила, что сумеют одолеть саму Орду?! А из Небесной Рати наблюдал за своим сыном, любимым даже теперь, когда чуть не совершил роковую ошибку, князь Радвилас. Он надеялся, что неудачный союз с чжалаирами станет для Иманта хорошим уроком, и тот впредь станет более разборчив в выборе союзников. Но Имант не мог успокоиться, оказавшись вынужден опять рассчитывать лишь на собственные силы. Он ни на минуту не забывал, что в Темноборске продолжает сидеть Саулис, а в Лутаве - Азуолас. Их присутствие давило, обессиливало великого князя литтского. Старше него в роду оставались также еще двое дядей - Скалмантас и Лемтурис, но их Имант не опасался: они и в молодости не были особенно честолюбивы, а сейчас можно было вовсе их не замечать. Но более могущественные родичи - иное дело! Как ему быть князем, когда другие люди способны быть сильнее, влиятельнее него? Ответ он знал только один - найти союзников извне, опереться на чужую военную силу, укрепиться с ее помощью, чтобы крепко стать на ноги. Так он рассуждал, заключая союз с Улзием. Но тот сам оказался слаб, и его чуть не втянул в губительную авантюру. В ком тогда найти ему точку опоры? В поисках ему помог все тот же Сирвидас. Он как-то вошел в покои к погруженному в невеселые размышления князю - бодрый, веселый, с лукаво блестевшими глазами. Усевшись напротив на скамью, склонился к уху князя и доверительно прошептал: - Я обедал с аллеманским торговым советником, Арнульфом из Виллероде. Он готов прямо сегодня ссудить тебе пятьдесят тысяч золотых монет. И еще двести тысяч - при заключении прочного мира с Империей. Сверх того, советник клянется, что ты всегда сможешь располагать помощью аллеманов в случае военных действий! Имант, удобно сидевший в кресле, при упоминании о золоте выпрямился и весь подобрался, а при словах о военной помощи не мог скрыть своего удивления. - Так, так!.. И откуда же у торгового советника такие права, что он может ручаться за имперские войска, а? Сирвидас с видимым смущением отвел глаза. - Ну, он, вероятно, занимается в Айваре не только торговыми делами... В его руках сходятся многие нити... Князь понимающе усмехнулся. - Шпионит в моей стране? Ну-ну, я понимаю, иначе не проживешь. Уж лучше иметь под боком известного шпиона, чем скрытого... Что ж, пусть твой Арнульф приедет ко мне, скажем, за три часа до полуночи! Мне будет любопытно побеседовать с ним... Ты-то как сам думаешь - аллеманы не обманут? - Арнульф мне поклялся на серебряных весах - это что-то вроде герба у торгового союза, - что честность, как в торговле, так и в политике, всегда была самой надежной силой у Аллеманской Империи, - вкрадчиво, медоточиво заверил Сирвидас. - Они недаром установили прочные связи почти со всеми государствами, их торговые дома - в каждом крупном городе. Золото и железо создали Империи огромную силу! Я считаю, на них можно положиться, мой государь! - Да, наверное, ты прав! Империя, пережившая века - союзник понадежнее, чем выскочка Улзий, - задумчиво согласился Имант. И вдруг подмигнул своему зятю: - Я вижу, аллеманское богатство и тебя впечатлило, раз с таким жаром защищаешь союз с ними, а? У тебя в этом деле свой интерес? Князь и его фаворит хорошо изучили друг друга; никто из них не испытывал ни малейшей обиды. - Я ведь должен позаботиться, чтобы Ауштра со мной жила не хуже, чем до замужества! Кроме того, у нас дочь, могут и еще родиться дети, - надо же о них позаботиться! - Заботься, да меру знай! Уже богаче всех князей стал! - Имант похлопал друга по плечу, жесткому от золотого шитья, сплошь покрывавшего кафтан. И, став серьезным, повторил: - Значит, сегодня вечером ко мне этого торгового советника! Но только все держать в тайне! Вечером он принимал в своих покоях Арнульфа из Виллероде, явившегося по поручению из Конингсбурга. Тот держался спокойно, с достоинством, словно не считал литтского князя неизмеримо высшим существом, чем преуспевающий аллеманский торговец. Прежде всего позволил Иманту ознакомиться с условиями договора, подписанными и скрепленными императорской печатью. - Император и его правительство, рыцарский союз и торговые гильдии окажут тебе, герцог Имант, всяческую поддержку, если ты передашь Империи прежде несправедливо отторгнутые у нее крепости: Фрейбург, Бэринбург, Борнхольм и ряд других... Сперва Имант, услышав эти слова, отшатнулся, зло глянул на аллемана и на пергамент, который тот держал в руках. Вспомнились последние наставления отца, рассказы старших, каких трудов стоило отвоевать эти земли... Но от Иманта они были далеки, находились во владениях Азуоласа. Сам великий князь только выиграет, заключив союз с аллеманами, получит золото и военную силу. А, укрепившись на престоле с аллеманской помощью, он сможет отвоевать обратно отданные земли, и будет править, как его отец, твердо и самостоятельно! Да, так и будет, вот только сейчас без внешней помощи не обойтись... И он проговорил, многозначительно глядя в острые глазки аллемана: - Я бы согласился уступить эти владения по дружескому договору. Но вот князь Азуолас вряд ли отдаст их, пока жив. Аллеман слегка кивнул в знак понимания. - Герцог Азуолас слишком горяч и беспокоен для своих преклонных лет! А, если с ним ненароком случится несчастье, некому будет оспорить твою власть, государь!.. - Останется Айварас, - Имант тяжело вздохнул: все же с сыном Азуоласа они дружили с детства, не хотелось бы несчастья и ему. - Но помните: все должно быть сделано, не вызывая подозрений. - Это уже не мое дело, - уклончиво заметил его собеседник. - Я всего лишь торговый советник, не обученный владеть мечом. Что я знаю о том, как на войне происходят несчастные случаи? Ничего не знаю. У Империи столько могучих рыцарей, что станут отныне твоими друзьями, герцог, и окажут посильную помощь! А меня уполномочили лишь передать тебе договор да ссудить твою светлость золотом... Золото, власть, сила... Имант обещал себе, что нынешний договор с аллеманами всего лишь временная мера, что он сторицей все вернет... Рука его чуть дрогнула над пергаментом, но Сирвидас проворно вложил в нее перо, и Имант подписался. Тем не менее, действовать следовало осторожно. Он не мог открыто и за один день передать аллеманам важные крепости, да еще во владениях своего дяди. Было лишь объявлено о заключении мира с аллеманами. В честь этого бывшие противники часто приезжали в Айваре и прямо ко двору князя, удивляли многих литтов своим богатством, повадками более цивилизованного народа. При дворе некоторые, особенно молодые, стали перенимать у аллеманов их одежды, развлечения, турниры, пиры, и расточали золото на разные вещи, большей частью бесполезные, лишь бы показать, что литты ни в чем не уступают аллеманам. Так рождалось подражательство, а значит, развивалась ущербность, ведь, чтобы подражать кому-то, нужно признать себя хуже того, кому подражаешь. Что до князя Азуоласа, то он, как и многие старики, не одобрял сближения с аллеманами. Жил у себя в Лутаве, почти не появлялся в столице, и уже потому знал лишь внешнюю сторону событий. В сколько-нибудь прочный мир с Империей ему не верилось. - Я на своем веку раз десять заключал с ними мирный договор, да что толку? - говорил он. Айварас - тот однажды съездил в столицу по приглашению Иманта, с успехом поучаствовал в рыцарском турнире, повеселился вместе с двоюродным братом и его гостями. Имант сумел опять расположить Айвараса к себе. На прощание, обнимая его за плечи, уверял: - Мы же все-таки один род, нам нужно держаться вместе! Убеди своего отца приехать ко мне. Понимаю, это трудно: он упрям как бык, закоснел в ненависти к аллеманам. Но времена меняются, и люди тоже! Я чувствую: сделав шаг навстречу, мы добьемся большего, чем военной силой. Имант умел хорошо говорить; Айварас поверил ему больше, чем себе, как бывало в детстве. Но князь Азуолас наотрез отказался от поездки в столицу. Старику было бы слишком неприятно видеть заполонивших княжеский двор аллеманов, и Сирвидаса, который наверняка приложил руку и здесь. Больно было смотреть, как сын Радвиласа губит все, что создали они с братом. Азуолас уже не надеялся, чтобы племянник его послушал, тот как будто нарочно делал все ему назло. И теперь он отдыхал после многих жизненных бурь, рядом со своей Рингалле, в их тихом гнездышке в Лутаве, где когда-то прошел их медовый месяц. Его золотоволосая жрица и теперь еще была красива, хотя годы приближались к шестидесяти. Ее волосы с годами почти не потускнели, и синие глаза все так же радостно и влюбленно смотрели на супруга, который подарил ей мир за пределами Девичьего острова. Если она и изменилась внешне, то этого Азуолас не замечал, он лишь сожалел, что сам постарел; он ведь и женился на ней уже немолодым... В последнее время Рингалле говорила, что видит в огне тревожные знамения для мужа и сына. Но пока Азуоласу хотелось спокойно жить дома, вспоминать прошлое, сидеть с женой под дубом на берегу озера Белтане, где они проводили после свадьбы столько упоительных часов. К старости каждому хочется покоя... Но внезапно лутавского князя навестил совсем неожиданный гость. Это был аллеманский рыцарь Фридмунд Кальтенвальдский, с которым они когда-то обменялись мечами, один из немногих аллеманов, которого Азуолас мог назвать другом. Фридмунд и прежде в дни перемирий, бывало, приезжал в Лутаву. Но сейчас он явился к Азуоласу один, странно мрачный, словно призрака встретил. Даже искреннее радушие хозяина не могло развеселить гостя. - Ну. пойдем, повидаешь мою Рингалле, сына с женой, внуков! Никогда не думал, что внуков любишь больше, чем детей... Такие забавные, так приятно глядеть, как они бегают по залам и лопочут что-то по-своему!.. Или, может, сперва в трапезную, закусишь с дороги? - Закусить не откажусь, - наконец, прервал Фридмунд молчание. - Но поговорить должен с тобой одним, по важному тайному делу! Они прошли в трапезную, куда слуги уже подали превосходный обед. Гость и вправду проголодался с дороги, и лишь после пары обглоданных бараньих ножек поведал, с чем приехал: - Я узнал, что племянник твой собирается передать нам ряд важных пограничных крепостей в обмен на поддержку золотом и войсками! Договор уже подписан. И, мало того: Имант дозволяет покуситься на твою жизнь. Вся кровь отхлынула от лица Азуоласа, на котором резко обозначились все старческие морщины. Однако он тут же выпрямился, замотал головой, как оглушенный конь. - Это не может быть правдой! Ты слышал от кого-то, но это ложь! Сын Радвиласа... великий князь... он не может такого! Не верю!.. - Я глубоко сочувствую тебе, герцог, но я сам видел договор, подписанный Имантом, - с глубоким состраданием проговорил аллеман, сжимая холодные, как у мертвеца, ладони Азуоласа. - Все наши рыцари, присутствующие в тот день в Айваре, засвидетельствовали, что видели договор. Теперь один его образец отвезли в Конингсбург, а второй хранится у Иманта. Если не веришь мне - попроси своего племянника показать его тебе. Я клянусь тебе на мече - вот этом, полученном от тебя, - что все это правда! - Я тебе верю! Любой другой аллеман мог бы захотеть поссорить меня с Имантом, но не ты, Фридмунд, - голос старого князя звучал хрипло, отрывисто. - Скажи, почему ты меня предупреждаешь? Я же столько лет был врагом для вас, имперских рыцарей. Если удастся меня убрать, для Империи будет благом. - Предательство никому не приносит блага, - покачал головой Фридмунд. - Ты с нами воевал, но честно, в открытом бою. Немногие из наших рыцарей могут быть так благородны, как ты, герцог Азуолас. Я у тебя учился доблести и чести. И я хочу, чтобы ты жил. И о наших я тоже думаю. Им не пойдет на пользу, если одолеют вероломством того, с кем не могли справиться столько лет. - Да. Я понимаю. Трудно бывает, когда твои близкие поступают подло, - князь Азуолас поднялся из-за стола, исполненный праведного гнева, выпрямился во весь рост, словно бы и несколько десятков лет разом сбросил с плеч. - Я ему не позволю! Время еще не потеряно, спасибо тебе, Фридмунд! Я остановлю его вовремя! - прогремел его голос под сводами лутавского замка. - Что ты задумал? Свергнуть Иманта? - спросил рыцарь, почти испуганный таким преображением своего собеседника. Азуолас бешено взглянул на него, затем взял серебряный колокольчик, вызывающий слуг, нетерпеливо затряс его. На неистовый трезвон тут же отворились двери. - Готовить воинов, седлать коней! Выступаем немедля! - распорядился князь и, обернувшись к рыцарю, решительно произнес: - Я очень стар, и быть может, это будет последним, что мне суждено сделать. Но я непременно свергну этого недостойного выродка с престола великих князей! Думаю, теперь и Радвилас понял бы, что выросло из его ненаглядного сыночка... И каждое слово, каждый жест Азуоласа были исполнены такой силы, что Фридмунд не усомнился: тот всего добьется! - Ну что ж, пожелаю тебе счастья! А мне пора ехать. Никто не должен знать, что я тебя предупредил, - произнес он, поднимаясь из-за стола. Литт и аллеман на миг обнялись, как самые близкие люди. Затем Азуолас проговорил, всмотревшись в лицо друга на расстоянии: - Как странно складывается судьба: ты, аллеман, меня спасаешь, а сын моего любимого брата желает погубить... Благодарю тебя, Фридмунд! - Да не за что! - усмехнулся рыцарь. - Мои наилучшие пожелания тебе, Азуолас! Победы тебе! Спустя два дня князь Азуолас с большим отрядом воинов приехал в Айваре. Он не выдавал своих намерений, все решили, что он внял приглашению племянника. Явился неожиданно, когда великий князь вместе с Римунасом и Сирвидасом были на охоте. Оглядываясь в замке, где давно не был, отметил, как сильно все изменилось. Обстановка во всех покоях была иная, устроенная на аллеманский лад. Придворные и слуги тоже были все новые, ни одного человека, служившего при Радвиласе. - Прости, государь: мы и представить не могли, что дядя великого князя приедет именно сегодня, - проговорил встречавший его управитель, учтиво кланяясь. - Подожди в малой гостиной, государь, пока приготовят твои покои... - Лучше проводи меня в покои великого князя. Ключи есть? Управитель замер, не зная, как поступить. - Ключи великий князь забрал с собой, у меня их нет. - Значит, выломаем! - усмехнулся Азуолас, приглашая войти двух рослых воинов с топорами. Когда разбили прочный аллеманский замок, Азуолас принялся рыться в ларе, где лежали государственные грамоты, не обращая внимания на столпившихся у дверей, ничего не понимающих слуг. Он даже не успел подумать, как будет извиняться перед племянником, если не найдет договора, о котором предупреждал Фридмунд. Но он нашел и, прочитав, потемнел как туча. - Ах, Радвилас! Ты столько сделал для своего любимого сына, а ни чести, ни совести ему вложить не смог! - вздохнул он. Тут у ворот запели охотничьи рожки. Вернулся Имант со своей свитой. Там его ожидала большая неожиданность! Вся охрана замка была заменена воинами Азуоласа, и они молча скрестили пики перед носом у Иманта. И сам старый князь, мрачный и гневный, встретил его у ворот Верхнего Замка. - Здравствуй, племянничек! Я тут приехал спросить, как это ты додумался продать Литтское княжество аллеманам! - прорычал он, ткнув злополучным договором в лицо Иманту. Тот, как увидел грамоту со своей подписью в руках дяди, побелел, как мел, лихорадочно соображая, как оправдаться. Его брат Римунас недоумевающе переводил взор с одного на другого. А Сирвидас, когда лутавские воины грубо стащили его с коня, обмяк и повис в их руках; ноги его не держали, зубы выбивали дрожь. Азуолас не захотел слушать, как они будут оправдываться, хотя по лицам все было ясно. Властно указал на обоих племянников: - В темницу их! Я даю им время поразмыслить! А этого, - он указал на Сирвидаса, как на змею или на ядовитого паука, заползшего в жилище, - повесить на воротах Верхнего Замка! В одно ошеломляющее мгновение любимец великого князя, сколько раз выходивший сухим из воды, понял, что это конец. Азуоласа, непреклонного, прямолинейного, как литтский дуб, не перехитрить, не опутать льстивыми словами! И Сирвидас лишился чувств, его золоченые сапоги бороздили землю, пока воины волокли его к воротам. Когда ему на шею надевали намыленную петлю, подвешенную к каменному зубцу, он ожил, неистово забился, пытаясь оттолкнуть воинов, дико завопил. Но не мог вырваться из рук нескольких человек. Несколько минут - и его тело в неестественной позе закачалось на воротах. - Был холопом, и умер как холоп! Не сумел нажить княжеского достоинства! - буркнул Азуолас, отвернувшись прочь. Навстречу ему выскочила Ауштра, вся растрепанная, без покрывала на голове. Налетела на дядю, царапаясь, как дикая кошка. За ней спешила ее мать. - Чудовище! Убийца! - кричала Ауштра, пока воины не спеленали ее осторожно, но крепко. - Ты что творишь, лешак? - ничего не понимая, крикнула Предслава деверю. - Спасаю вас, дураков, от этого упыря! - кивнул он на труп Сирвидаса. - Ступай, Предслава, к своим детям! Упустила их, пока были маленькими, так, может, сейчас еще не поздно вразумить! - проговорил Азуолас с сомнением.