Железный лес

Переворот совершился, и князь Азуолас, многолетний соправитель великих князей, теперь сам занял престол. Это даже не удивило литтов, и уж точно не огорчило: старого князя почитали во всех краях обширного государства, и после смерти Радвиласа не могло найтись вождя, которого литты признали бы охотнее, чем его брата. Имант же не успел дать людям ничего, кроме новшеств на аллеманский лад - а об их упразднении не жалел никто, кроме горстки придворной молодежи. Князь Азуолас воспрянул духом. Казалось, он даже помолодел, вычищая в стране и при дворе неполадки, допущенные его племянником. Казнив ненавистного ему и всему народу Сирвидаса, он исчерпал свой гнев, остыл и даже готов был простить Иманта, заточенного ныне в темнице под княжеским замком. К тому же, и Айварас, не забывший былую дружбу, просил отца за своего двоюродного брата. - Я думаю, отец, что Имант теперь сможет начать другую жизнь, что он сожалеет о своих ошибках! Вы же сами с дядей Радвиласом свергли с престола Лемтуриса, а потом дали ему княжество, и он был с тех пор вам хорошим братом. Может, так и с Имантом выйдет, если дать ему исправиться... Азуолас улыбнулся сыну, радуясь его великодушию. - Надеюсь, что ты прав! И ведь с ним теперь нет его злого духа в обличье Сирвидаса, некому толкать на бесчестные поступки. И моя совесть будет чиста... И он велел привести из подземелья обоих племянников, Иманта и Римунаса. Те стояли перед дядей, бледные, исхудавшие, обросшие. Римунас, оказавшись на ярком свету, закрыл руками отвыкшие глаза. Имант смотрел в пол, не поднимая глаз на дядю и ничего не спрашивая. А Азуолас глядел на обоих и думал: передалось ли им хоть что-то от отца их, Радвиласа? - Я решил вас освободить, не ради вас самих, но ради памяти вашего отца, - сообщил старый князь, стоя перед ними; при этом пальцы его нервно теребили висевшую на шее золотую княжескую цепь. - Ты, Римунас, получишь в удел Маире. А ты, Имант, поедешь в Ялину. Это твой наследственный удел, доставшийся Радвиласу от его первой жены. Думаю, Ялинское княжество тебе как раз по плечу. Твои мать и сестра поедут с тобой. Имант, всерьез ожидавший, что его прикажут казнить, услышав решение дяди, поклонился - не то от облегчения, не то потому что у него подгибались ноги. - Благодарю тебя, дядя, за проявленную милость! Я признаю тебя великим князем, а после тебя - того, кого ты назовешь наследником. У Азуоласа потеплело на душе. Теперь все будет хорошо, он нашел лучший выход для всех, с какой стороны ни посмотри! Собравшись, братья уехали в выделенные им владения. Вместе с Имантом уехала его мать и Ауштра с ребенком, не устающая оплакивать своего мужа и проклинать князя Азуоласа. При своем огромном военном и государственном опыте, Азуолас был непростительно наивен и доверчив. Он чувствовал себя на своем месте в открытом сражении, на коне и с мечом в руках среди жаркой битвы, а не среди придворных интриг. И теперь думал, что его великодушия будет достаточно, чтобы навсегда погасить раздор в княжеской семье. Первые месяцы, что Имант прожил в Ялине, он и не думал что-то предпринимать. Радовался уж тому, что остался жив и даже не вовсе обездолен. Отдыхал после темницы, понемногу осваивался в своем новом княжестве, знакомился с ялинскими подданными и их заботами. И, может быть, Имант прожил бы тихую жизнь в том самом уделе, где некогда начинал княжить его отец. Но однажды ему привезли подарок от старого знакомого - аллеманского торгового советника, Арнульфа из Виллероде. Этот подарок, плотно закутанный в сверток из полотна, доставили вечером, и привезший его человек больше напоминал воина, чем простого посыльного. Развернув полотно, Имант обнаружил меч аллеманской работы в богато украшенных ножнах. К мечу прилагалось письмо. Разворачивая его, Имант уже чувствовал, что жизнь описала новый резкий поворот. В первый миг ему стало не по себе - вновь подвергать опасности все, что удалось сохранить после крушения! Но он все-таки прочел: "Могущественные люди в Аллеманской Империи выражают тебе сочувствие, дорогой друг! Сегодня ты унижен вероломным Азуоласом, но при помощи добрых друзей еще можно все изменить. Этот меч посылает тебе император Адальберт Четвертый, с пожеланием решимости и бодрости духа. Двадцать пятого числа седьмого месяца аллеманское войско двинется на владения Азуоласа. Старик соберется на войну. Ты же, герцог Имант, заверь его, что тоже желаешь идти с ним. Пригласи Азуоласа с сыном отдохнуть в одном из твоих замков, а потом захвати их в плен и отдай аллеманским воинам, что придут по твоему дозволению. Сделай шаг - и ты вновь герцог всей Литтской и Сварожский земли". Прочтя это письмо, Имант жарко вспыхнул, прижал руки к неистово бьющемуся сердцу. Целая буря противоречивых чувств охватила его. Страшно было начинать сначала, зная, что второй раз вряд ли пощадят. Но тут же взыграло уязвленное самолюбие. Почему это он, сын Радвиласа, должен терпеть власть выжившего из ума старика? Отец оставил великое княжение ему, Иманту, - стало быть, он и должен править, а больше никто не имеет права! Власть опьяняет, как хмельное зелье, и затуманивает душу сильней, чем маковый настой. Кто хоть раз пробовал ее, а затем был лишен, может смириться с поражением, если раз и навсегда лишен возможности все вернуть назад. Но не остановится до тех пор, пока возможность у него есть. И, если прежде Имант еще колебался, не желая смерти дяде и двоюродному брату, то теперь, испытав ужас и горечь поражения, он с пронзительной ясностью понял, что, пока они живы, ему не знать покоя. Тут еще в незапертые покои брата постучала Ауштра. Она часто по ночам бродила по переходам, не ложась спать. Теперь она увидела меч и письмо, прочла его и зловеще усмехнулась. - Соглашайся, Имант! Отомсти этому проклятому старику! За Сирвидаса, за меня, за мою дочь, которой суждено расти без отца! Возврати себе великое княжение! Даже теперь Имант изумился ненависти, искажавшей нежное лицо сестры, звучавшей в ее голосе. - Сестрица, ты ведь говоришь о родном дяде, как-никак! - напомнил он. - А вспомнил он о родной племяннице, сделав ее несчастной вдовой? - с надрывом воскликнула Ауштра. - Я бы хотела, чтобы он тоже лишился самых близких людей, чтобы они погибли такой же позорной смертью, как мой Сирвидас! Увещевания сестры подействовали на Иманта. Ему и самому очень не хватало Сирвидаса. особенно теперь, если опять затевалось опасное дело. Посчитаться за него следовало! И сын Радвиласа взял чистый пергамент, перо, и написал по-аллемански: "Приглашаю десятого числа восьмого месяца гостей в мой замок Белокамень, что на Ялинской Земле". В скором времени на пограничные владения Азуоласа напали аллеманы. Ничего удивительного в том не было, и старый князь, несмотря на свои годы, собрался в очередной поход, готовясь вместе с сыном Айварасом вести войско. Но его приятно удивило сообщение Иманта, что он готов забыть былые распри и вместе с дядей идти на войну. Да и Айварас уговаривал отца помириться с Имантом. И решили по пути заехать в Белокамень, встретить нынешнего ялинского князя с его войском. Только Рингалле, как узнала, какой дорогой они собираются идти, залилась слезами. Никогда раньше Азуолас не видел свою жену настолько убитой горем. Она никак не хотела выпустить из объятий мужа и сына, умоляла их, цепляясь за одежду. - Не ездите в Белокамень! Не ездите! Идите прямо к границе! Иначе я тебя уже не увижу в этой жизни, муж мой... Не бойтесь на войну идти, бойтесь - в гости! - Не может Имант ничего сделать теперь! Со мной войско идет, а у него теперь людей - раз-два и обчелся, - ответил Азуолас, мягко снимая со своих плеч руки жены. - Что ж, прощайте! В этой жизни мы больше не встретимся, - глаза Рингалле плескались двумя озерами страшной боли. Задержав взор на муже, она тихо проговорила: - Нет, с тобой не прощаюсь, скоро мы увидимся. - Затем потянулась к сыну, погладила его склонившуюся голову. - А с тобой мы простимся надолго... Но ты выдержи все, что тебе предстоит. Как подобает поросли "железного леса". - Матушка, ничего с нами не случится, - пытался Айварас успокоить ее. Рингалле судорожно вздохнула и попыталась улыбнуться им на прощание. Став из вайделотки обычной женщиной, женой и матерью, она сохранила свой дар огненного видения. Но, увы, кажется, даже самые близкие позабыли, что ей открывается тайное. Что ж, пора принять судьбу, о которой знала давно... Последние поцелуи и объятия - и они готовы расстаться. - Тройнат, поедешь с княгиней в Лутаву, охраняй наши семьи! - на всякий случай велел Азуолас своему давнему другу. Тот кивнул на прощание, поддерживая Рингалле, готовую упасть без чувств, когда стук копыт стих вдали. Поход же начался удачно. Имант встретил родных неподалеку от Белокамня и пригласил отдохнуть и заночевать. О прошлом они не говорили. И Азуоласу, и Айварасу хотелось верить, что он изменился. Да и отдых после долгого перехода был приятен всем, особенно старому князю. Его не насторожило даже, что замок был полон народу, так что при себе им пришлось оставить лишь небольшую свиту, а войско отпустить двигаться вперед. Вечером на пиру Имант с самым радушным видом предложил всем выпить вина за здоровье великого князя Азуоласа. Заночевали отец с сыном в одном помещении, хотя каждому из них отвели отдельные покои. Когда они крепко спали, в двери повернулся ключ, и вошли незнакомые воины. Азуолас тут же проснулся и сел. - Вас Имант послал? - сонно спросил он, и тут же с леденящим ужасом разглядел при свете свечи, что на них аллеманские одежды. - Да, нас Имант послал, - подтвердил на своем языке старший из вошедших. - Чтобы бросить вас в темницу! Айварас схватил меч, бросился защищать отца. Но силы были неравны: он зарубил одного аллемана, но трое других повисли на нем. Повалили с трудом, стиснули так, что захрустели ребра. Но Айварас еще пытался сопротивляться, пока один из воинов не оглушил его обухом топора по голове. - Айварас! Сын мой! - в ужасе и смертной тоске кричал Азуолас, когда воины грубо схватили его и потащили в темницу. В эту ночь еще один человек в замке Белокамень проснулся, терзаемый кошмаром, и не смог больше заснуть. Это был Имант, возвращавший себе великое княжение. В полусне он услышал стоны, крики, и уже не мог уснуть, зная, кому они принадлежат. "Плохое место для ночлега, совсем рядом с их покоями", - думал он, одевшись и всю ночь просидев на кровати, не в состоянии сомкнуть глаза. Наутро аллеманский рыцарь, руководивший захватом пленников, доложил Иманту, что его родичи в темнице. В этом деле участвовали одни аллеманы, литтских воинов князь не посвящал в свои замыслы, зная, что вряд ли кто согласится. Теперь диким взглядом окинул своего сообщника. - Так в чем дело? Я уже не могу отпустить старика после всего, что было. Значит, он должен умереть в темнице. И поскорей! ("И, может быть, потом я смогу спать спокойно?") Аллеман звякнул рыцарскими шпорами на сапогах, притопнув ногой в знак согласия. - Погоди... А что Айварас? - спросил у него князь. - Его сильно помяли в стычке, слегка перестарались... Пока в себя не приходил, и начинает бредить. - Значит, с ним пока ничего не делать. Пусть все решится само собой. А старика устраните... без шума... Но и всю следующую ночь Имант не мог заснуть. Он сидел у огня, завернувшись в теплый плащ, но его все равно тряс озноб при мысли о том, что должно было в эти минуты произойти в подземелье замка. Князь Азуолас тоже не мог заснуть, лежа на соломенной подстилке. При нем остался только один человек - Каюс, тот самый бывший слуга аллеманов, что когда-то освободил князя из плена, и с тех пор служил ему как свободный воин. Теперь Каюс сам сдался в плен, чтобы ему позволили быть при князе. Он молча сидел на корточках рядом с ним. Второй раз из неволи им, пожалуй, не выбраться, только на Вышнее Небо! Молчал и Азуолас. Он тоже понимал, что близится смерть. С тоской и нежностью вспоминал Рингалле, детей, внуков, с тревогой - Айвараса, с гордостью - былые походы, битвы, успехи Литтского княжества при жизни Радвиласа. Только один лишь Имант вызывал у старого князя брезгливую ненависть. Скрипнула дверь. В темницу вошли четверо вооруженных аллеманов. Каюс вскочил навстречу им, забыв, что не имеет никакого оружия. - Вы не воины! Я рад, что ушел от вас, бесчестные стервятники! - крикнул он по-аллемански. И тут один из них узнал его. - Это же тот самый литтский пес из Хагенсбурга! Предатель! - Ты лжешь! Я литт, и умру литтом! - воскликнул Каюс, и в тот же миг топор рыцаря раскроил ему голову. Лишь минуту он смог подарить своему господину. Тут же аллеманы подступили к старому князю. А тот впервые в жизни ощутил свою беспомощность. И в сердце его липкой гусеницей вполз страх. Рядом стояла смерть, и он был бессилен защититься от нее. "Перкунас Громовержец, помоги мне умереть достойно! Столько раз я сражался, не ведая страха, а теперь ужас холодит меня раньше самой смерти! Я не прошу о спасении, спаси лучше моего сына, а мне позволь лишь и в смерти остаться воином!" И словно бы молния пробежала по бессильно распростертому телу Азуоласа. Он вскочил проворно, как молодой, словно сбросил с плеч в одночасье половину прожитых лет. Отшвырнул прочь первого же аллемана. Но уже остальные обступили со всех сторон, накинули петлю на шею Азуоласу. Он взревел громко, отчаянно, как смертельно раненый зверь. Долго боролся старый князь, отталкивая от себя врагов, пытаясь сорвать душившую его петлю. Но его крик перешел в предсмертный хрип, лицо посинело, и, наконец, он упал и больше не двигался. - Мертв! - с явным облегчением проговорил старший из палачей, убедившись, что сердце князя не бьется. - Но каков старик! И не верится, что в его годы можно так драться... Палачи сняли с его шеи петлю и надели вместо нее шнуровку от княжеского кафтана. А Каюса подтащили к стене и размозжили о камни его и без того изуродованную голову, забрызгав все кровью. На другой день было объявлено, что князь Азуолас и его слуга убили себя в темнице. Но никто не усомнился, что произошло убийство. Воины Азуоласа, отпущенные Имантом из заточения, взяли тело князя и увезли в Священную долину, где похоронили, как подобало великому князю Литтской земли. Над его погребальным костром насыпали высокий курган рядом с погребением Радвиласа... ...На крутом склоне поросшего разнотравьем холма встретились Радвилас и Азуолас. Последний замер, как вкопанный, посреди открывающихся ему красот Вышнего Неба. Радвилас приближался к нему с черной повязкой на глазах, ощупывая воздух руками, как ходят слепые. Он каким-то образом знал, куда надо идти, и направился прямо к брату. Азуолас шагнул вперед и подхватил Радвиласа, а тот ощупывал пальцами его лицо, грудь, касался страшной борозды на его шее. Из незрячих глаз текли слезы. - Брат, прости меня! Брат, прости! - задыхающимся шепотом твердил Радвилас, цепляясь руками за Азуоласа. Но тот совсем забыл о себе, в ужасе глядя на черную повязку. - Что... что с тобой сделали здесь?! Так вот каков лучший мир?! - Эту повязку я еще при жизни надел, потому что был слеп в своей любви к Иманту! - глухо проговорил Радвилас. - Во всем, что он совершил, и еще совершит, моя вина... Сможешь ли ты простить меня, брат? Азуолас легко поднял его с земли, радуясь, как руки вновь наливаются молодой силой. Обнял брата ласково, но крепко. - И на Вышнем Небе мы с тобой останемся братьями! А он... пусть боги судят его, при жизни или после смерти! Сними же с глаз повязку, погляди, какая красота кругом! Гляди - поле, и лес, а за ним, кажется, горы синие! Вот бы коней, поехать туда! И, пока Азуолас говорил, на глазах его брата медленно таяла повязка. Вот он поднял голову и огляделся - прежними, молодыми, до боли знакомыми глазами, и обоим показалось, что они не расставались никогда, и все, что произошло горького, тяжкого, было очень давно, а настоящее - вот этот луг, лес и горы. Откуда-то взялись кони, братья сели на них, и скакуны их вознесли в бескрайнюю высь. Они парили, то рядом, то соревнуясь в высоте, и беседовали о прошлом и о будущем. - Имант теперь в руках богов, - сообщил Радвилас, не оспаривая и не сожалея. - Власть не принесет ему радости, но он не найдет сил от нее отказаться. От него самого зависит дальнейший путь. Если он не сможет ничего переосмыслить в этой жизни, он погибнет, если все же осталась совесть - ему позволят задуматься над собой. Я не могу отречься от сына, но не стану больше помогать ему. Знаю, брат, что пришлось испытать тебе, о судьбе твоего сына и жены. Но поверь, и мне не легче видеть все, что творится из-за моей ошибки!.. Азуолас вздохнул и сжал руку брата, между тем как крылатые кони уносили их все дальше и выше. Княгиня Рингалле узнала о гибели мужа и пленении сына сразу, в ту же ночь. Она подняла страшным криком всех обитателей замка и велела своим близким оплакивать князя Азуоласа, погибшего от коварства своего племянника. Лутавцы глубоко почитали княгиню, наслышаны были о ее вещем даре. Но тут не все поверили в то, о чем она говорила: слишком чудовищно было такое преступление, не хотелось и думать, что природный литтский князь погубит родного дядю. Но им пришлось поверить, когда приехали отпущенные из Белокамня воины и рассказали все, как было, о мужественной гибели старого князя, о пленении Айвараса, который, расхворавшись от ран, оставался в руках своего двоюродного брата. Молодая жена Айвараса, Любослава, поцеловала двух маленьких сыновей-близнецов и поднялась, бледная и решительная. - Матушка, я поеду к Айварасу! Я ему нужна, его уморят там без меня, - сказала она свекрови. Рингалле задержала ее, взяв за руки. - Одумайся, дочь моя! Хочешь тоже сгинуть в плену? Ведь этот подлый выродок, пожалуй, способен не пожалеть и женщину. Подумай о детях! Но у Любославы все было решено. Она с грустью взглянула на детей, игравших на полу, не знавших ничего об обрушившихся на их семью несчастьях. - Сейчас моему мужу больше нужна помощь, чем детям. Позаботься о них, матушка! А я должна быть с ним. Может быть, еще смогу как-нибудь выручить его. На глазах Рингалле, разом выцветших и постаревших, выступили слезы. Она горячо обняла невестку. - Как все-таки повезло моему сыну с женой!.. Поезжай, Любослава, и да помогут тебе боги! И я кое-что дам в помощь тебе. Она собрала лекарственные травы и обереги, что могли поскорей излечить раны Айвараса, вернуть ему силы. Затем передала невестке заговоренный платок и перстень с таинственном мерцающим камнем-глазом. - Платок поможет отвести глаза врагам, если сможете бежать. А глаз создает морок, заставляет видеть не то, что есть, - доверительно шепнула бывшая жрица. Любослава спрятала оба сокровища в полотняном мешочке на груди и, взяв с собой только двоих слуг, поехала в Белокамень. Больше всего боялась, что Имант вообще не примет ее, велит уехать прочь, и она не сможет повидать Айвараса. Но Имант согласился, и даже позволил ей повидаться с немощным супругом. Быть может, он надеялся таким образом загладить угрызения совести, что не переставали его мучить с той жуткой ночи. - Проходи, только будь готова, если твой муж не узнает тебя. Мне говорили, он совсем плох. Позаботься лучше о своей судьбе. Любослава обожгла Иманта ненавидящим взором и пошла вслед за провожатым в пахнущее сыростью подземелье, где томился в темнице ее муж. Айварас был сильно избит, изранен при пленении, ему едва не проломили голову. От ран и плохого ухода его сильно лихорадило, он долго лежал без чувств. А когда приходил в себя, слышал прощальный крик отца, с мучительной ясностью вспоминал все, что произошло, и снова терял сознание. Обстоятельства пленения вновь и вновь возвращались к нему, и пленник стонал и извивался, находясь в бреду. А порой приступы лихорадки сменялись полным изнеможением, и он лежал неподвижно, как мертвый. Айварас ничего не ел, и аллеманы, которым поручено было охранять его, не сомневались, что он вскоре отправится вслед за отцом. Когда Любослава увидела мужа, исхудавшего, бледного, лежащего в беспамятстве, заплакала, и ее слезы упали ему на лицо. Затем опомнилась, велела слугам принести воды, и достала лекарства, переданные матушкой Рингалле. Вскоре темницу наполнил терпкий и свежий запах трав. Айварас открыл глаза и, впервые за долгие дни, взглянул осмысленно. - Любослава! Это ты? - прошептал, думая, что опять видит сон. Она осторожно приподняла ему голову и влила в рот несколько глотков лечебного зелья. - Я к тебе пришла, муж мой! Пей, это поможет тебе восстановить силы, чтобы выбраться отсюда. Оглядевшись среди стен своей темницы, Айварас тихо спросил: - Жена, а... что с моим отцом? Ей не хотелось подвергать его новому потрясению, которого слабый после болезни человек мог не выдержать. Но взор Айвараса молил, вопрошал, и жена тяжело вздохнула: - Князь Азуолас мертв. Его задушили на следующую ночь. Айварас скорбно откинул голову назад, и Любослава с тревогой склонилась над ним. Но он открыл глаза и прошептал, сжимая зубы, со стальной решимостью в голосе, в выражении его изможденного лица: - Я расквитаюсь с проклятым Имантом! Отомщу ему за отца! Любославу порадовало, что к нему возвращается жизнь, и она пожала его исхудавшую руку: - Тогда собери силы и постарайся скорей выздороветь! Сейчас тебе нужно окрепнуть поскорей. Новая цель в жизни придала Айварасу сил, и лечебные средства его матери тоже помогали, как и природная живучесть литтских князей. Силы быстро возвращались к нему. Но от обитателей замка это тщательно скрывали. Когда в темницу кто-нибудь входил, узник все время лежал, отвернувшись к стене, как будто спал. Наконец, он достаточно окреп, чтобы покинуть темницу. Любослава объявила, что уезжает, а сама, при помощи мужа и слуг, свернула из старой одежды и соломы что-то вроде чучела, которой положили в постель, как будто под одеялом лежал человек. Укрыли плащом Айвараса и набили капюшон соломой - казалось, будто пленник отвернулся лицом к стене. В середину чучела Любослава положила заговоренный платок. И, видно, его чары помогли: проверяющие выпустили ее со спутниками, даже не заметив, что княгиню сопровождают не два человека, а три. Только перстень с глазом загадочно мерцал, наводя морок. Вскоре Айварас с женой и слугами сели на коней, и на другой день уже были в безопасности. А в Белокамне только на другой день, как выветрились чары на платке, узнали правду. Охранники заметили, что еда, которую они приносили пленнику, остается нетронутой. Заглянули в постель, и... обнаружили вместо человека чучело! Когда князю Иманту сообщили, что пленник сбежал, он ухватил начальника стражи на шиворот, затряс как грушу. - Где были ваши глаза?! Вы пьянствовали или играли в кости? Или, может, Айварас вас подкупил? Самих брошу в подземелье! Воины вяло оправдывались, не зная, как объяснить свою оплошность. Но вдруг из свернутого платка стал подниматься белый чуть светящийся туман. Он сложился в фигуру женщины в белом платье, она протянула руки к Иманту, но тут же исчезла без следа, как всякий туман. Но князь успел разглядеть ее. Так впоследствии появился слух, будто вместо Айвараса в темнице осталась некая женщина, казненная за свою преданность, а он будто бы сбежал, переодевшись в ее платье. Лишь немногие знали правду. - А, маменька-колдунья помогла спастись своему выродку! - прошипел Имант. - Ладно же, рассчитаюсь и с ней! Еще поглядим, за кем люди пойдут - за законным своим государем или за отродьем вайделотки, которому рождаться-то на свет не полагалось! Между тем, Айварас с Любославой добрались до Лутавы. Там молодой князь встретился с матерью, наскоро устроил тризну по отцу, и собрался ехать во владения лесных и болотных литтов, издавна преданных Азуоласу - собирать войска для грядущей войны против Иманта. Свою жену с детьми Айварас на всякий случай отослал к ее родителям в Туровск. Хотел и мать отправить с ними, но княгиня Рингалле отказалась наотрез. - Я никуда не поеду из тех мест, где мы были счастливы с твоим отцом! Если суждено мне с ним скоро соединиться, зачем же бежать от участи, которой все равно никому не избежать? С тяжелым сердцем Айварас согласился оставить мать в Лутаве, а сам уехал собирать войска. Вместе с ней оставались ее престарелый отец, боярин Довьят, с сыном Буквидасом, верный Тройнат, и Фридмунд Кальтенвальдский, навсегда порвавший с имперскими рыцарями, когда узнал о вероломном убийстве князя Азуоласа. Теперь аллеман готов был отдать жизнь, защищая литтский город и жену своего покойного друга. А Имант не находил себе места, не зная, как ему быть дальше. Великое княжение он сохранил, но война, несомненно, была впереди. Он замечал, что даже среди собственных придворных, бояр и военачальников, многие охладели к нему. Некоторые уже уехали - кто к Айварасу, кто к Саулису. Таковы были дневные новости, а ночные мучили его еще больше, и он со страхом встречал приближение темноты. Долго не мог заснуть, а когда все-таки засыпал, ему слышался предсмертный хрип Азуоласа, а то сам он вставал как живой, лицом к лицу, и без слов обвинял его. Иманту нигде не было покоя. По советам лекарей, он пил на ночь отвар сон-травы, но тот отшибал память и туманил разум, а этого великий князь литтский и сварожский себе позволить не мог. На пирах он пил вино вместе со своими воинами и аллеманами, хотя не любил его, переняв у отца отвращение к хмельному. Но от вина только мрачнее становилось на душе, а кошмары оно отнюдь не разгоняло. Имант щедро одаривал храмы богов, приносил богатые жертвы, надеясь умилостивить Высшие Силы. Он впал в заблуждение, свойственное многим несправедливым правителям: вообразил, что богов можно подкупить, как корыстолюбивых судей, и что показным благочестием удастся искупить злые поступки. Но покоя вернуть не мог. Он исхудал, глаза его провалились от вечной бессоницы, волосы начали седеть. И все же ускорял подготовку к войне: он надеялся, что, когда победит всех врагов, утвердится прочно на великокняжеском престоле, его оставят злые духи. Задабривал храмы он и еще с одной целью: ему нужно было, чтобы кто-то привлек на его сторону народ. Жрецы, как никто, могли убедить суеверные толпы простонародья, что прав он, князь Имант, а не его противники. И потому он вернул высшему жречеству привилегии, отнятые Радвиласом, не любившим, чтобы храмы становились государством в государстве. Имант и на это был готов пойти, уверяя себя, что это временные меры. - Клянусь вам, что соблюдение древнего благочестия всегда будет для меня важней всего! - обещал он верховному жрецу. - И, доведись мне узнать, что некто нарушил священные обеты - я скажу, что такой человек достоин смертной казни, согласно обычаю, хотя бы это был некто из моей семьи! Намек был понят, и жрец величественно качнул головой в белой полотняной повязке, украшенной перьями филина. Княгиня Рингалле меж тем тоже не сидела сложа руки. Она рассылала повсюду воззвания, приглашая литтов отомстить за гибель князя Азуоласа, их знаменитого героя. За свой кошт вооружала желающих вступить в войско, беседовала с горожанами, заклинала именами богов, чтобы в разгоравшейся междоусобной борьбе они поддержали бы Айвараса, а не Иманта. Понятно, что Имант, считавший себя законным князем, не мог этого терпеть. Вскоре его войско вместе с аллеманами поступило под стены древней Лутавы. Захватив наружные укрепления, осадили внутренний замок. Аллеманские камнеметные машины грохотали день и ночь, разбивая прочную каменную кладку. Горожане держались упорно, но не могли помешать разрушению стен. Восемь дней и ночей держалась Лутава. А на девятую возле ворот оглушительно загрохотало, и в небо взлетел огненный вихрь, взметнул обломки камня, дерева и человеческих тел, минуту назад бывших живыми. Воины на стенах, оглохшие от взрыва, едва проморгавшись после ослепительной вспышки, не успели придти в себя, как в зияющий пролом уже устремились враги. Но и тогда жители Лутавы упорно защищались. Большой отряд под началом Фридмунда Кальтенвальдского долго удерживал главную площадь, за заслоном из бревен, пока аллеманы не подожгли их укрытие. Кто успел вырваться из огня, приняли последний бой, и вскоре погибли, все до одного. Так, вместе с литтами, погиб бывший аллеманский рыцарь. Дворец продержался дольше всего. Командовавший его обороной Тройнат, уже весь израненный, отказывался сдаться, и бился, пока, истекший кровью, не упал замертво у ног Рингалле. И лишь тогда вдовствующая княгиня поняла, что осталась одна. Дух Азуоласа улыбнулся ей и поманил к себе. И она вышла навстречу врагам. Древняя литтская столица лежала в руинах, захваченная врагами, которых привел свой же князь. Уцелевшие горожане прятались в погребы и подвалы, чтобы не встречаться с врагами. Стоны и плач были слышны по всему городу. Княгиня Рингалле, ее престарелый отец и брат попали в плен. Когда бывшую вайделотку подвели к жрецам, те единогласно вынесли приговор: утопить ее, как подобает по закону, за нарушение жреческого обета. Обреченная ничего им не ответила. Вот и все, она всегда это знала, еще когда ушла с Азуоласом. А все-таки она не зря прожила жизнь, и ей не о чем сожалеть!.. Если бы только казнили ее одну, а теперь ей довелось увидеть, как страдают и гибнут множество людей... Она медленно обернулась к Иманту, восседавшему на сером коне. - Я всю жизнь служила богам, как было мне дозволено! Ты лишишь Их служительницы - сам Им заплатишь долг! Князю показалось непонятным и даже зловещим предзнаменование, высказанное жрицей в ее последний час. Но он заставил себя усмехнуться: - Долг я отдам! Пошлю десяток девушек служить Праурыме. Разве это трудность для великого князя? Рингалле, глядевшая на племянника взором внутреннего видения, покачала головой. Но тут, по знаку верховного жреца, его подручные ухватили женщину, связали, бросили в большой мешок, набитый камнями, туго завязали и, отвезя на лодке подальше в озеро Белтане, бросили в воду. Так погибла княгиня Рингалле, согласно обычаю, как полагалось казнить вайделотку, нарушившую обет. Но мало кто в Литтской Земле считал Рингалле преступницей. После похода жители Лутавы воздвигли на берегу озера изваяние Рингалле и посадили священные деревья в ее честь. Ее продолжает почитать весь народ, как доброго духа, и девушки каждую весну приносят ей цветы, веря, что она поможет им счастливо выйти замуж. Имант приказал повесить отца и брата Рингалле, объяснив этот поступок местью за казнь Сирвидаса: око за око, зуб за зуб! Затем, отпустив аллеманских союзников, вернулся в Айваре. Власть он сохранил. Но разве она принесла ему хоть немного счастья?