Обнажая забытые шрамы

      В машине было тепло и уютно. Пахло кожей, деревом и дорогим, чуть терпким мужским парфюмом, к которому Женя уже начала потихоньку привыкать, как к чему-то родному. Малиновский молча, сосредоточенно вырулил со стоянки, вливаясь в плотный вечерний поток машин, сверкающих огнями. За окнами мелькали разноцветные неоновые вывески, фонари, спешащие по тротуарам люди, а в салоне, напротив, повисла какая-то особая, почти интимная тишина — не тягостная, а располагающая к разговору.       — Ну и о чём вы хотели поговорить, Роман Дмитрич? — первой нарушила молчание Женя, доставая из кармана помятую пачку сигарет. — Можно? Или опять начнёте нотации читать про вред курения?       — Можно, — коротко кивнул он, не отрывая взгляда от дороги, и одним движением приоткрыл окно с её стороны, впуская в салон прохладный вечерний воздух. Малиновский помолчал ещё с минуту, глядя прямо перед собой на бесконечную ленту дороги. Потом вдруг, совершенно неожиданно, спросил:       — А ты своего деда Валеру любишь? Вопрос был настолько неожиданным, настолько выбивающимся из всего, что девушка могла предположить, что Женя поперхнулась дымом и закашлялась, прикрывая рот ладонью.       — В смысле? — выдавила она сквозь кашель. — Конечно, люблю. Он у меня вообще самый лучший, золотой человек. А вы к чему это вдруг?       — Да так, — Роман пожал плечами с деланой небрежностью. — Просто подумал, что это большое счастье, когда в жизни есть такие люди. Которые просто рядом, без всяких условий, без требований. Просто потому что ты есть и ты им нравишься такой, какая ты есть. Женя посмотрела на него внимательно, вглядываясь в его лицо, освещённое тусклым светом приборной панели и мелькающими огнями встречных машин. В полумраке салона его черты казались мягче, уставшими и какими-то беззащитными, что ли. Без обычной привычной маски иронии и сарказма, за которой он так ловко прятался.       — А у вас разве нет таких людей? — осторожно, боясь спугнуть эту внезапную откровенность, спросила она. Малиновский усмехнулся, но усмешка вышла горькой, почти болезненной:       — У меня, Жень, вообще никого нет, если честно. Родители умерли давно, когда я ещё совсем молодым был. Братьев-сестёр бог не дал. Жены тоже нет, и никогда не было. Детей, сама понимаешь, соответственно, тоже. Друзья… — он запнулся на полуслове, сжал губы. — С моим единственным близким другом, с твоим отцом, сама знаешь, что вышло. Вот и живу один, как сыч в своём кабинете.       — А почему вы один? — вырвалось у Жени раньше, чем она успела подумать и прикусить язык. — Ну, в смысле, женщины, семья, дети… Неужели никогда не хотели? Не сложилось? Роман долго молчал, и Женя уже начала отчаянно жалеть о своём бестактном вопросе, проклиная свою дурацкую привычку лезть не в своё дело. Но потом он всё же заговорил — тихо, размеренно, словно вспоминая что-то давно забытое, покрытое пылью лет:       — В молодости я был… Скажем так, неправильным человеком. Совершенно неправильным. Легкомысленным до безобразия. Думал, что впереди целая вечность, что ещё успею и семью завести, и детей нарожать, и дом построить. А потом как-то закрутилось, завертелось: бизнес, работа, вечная гонка за прибылью, за успехом. А когда оглянулся, по крайней мере, попытался это сделать — поздно уже было.       — Поздно — это когда? — переспросила Женя, затаив дыхание.       — А вот когда понимаешь, что ты уже не готов меняться, — Роман покосился на неё, и в его глазах мелькнула усталая, почти старческая мудрость. — Что ты уже сложившийся, законченный человек, со своими тараканами, привычками, устоями. И впускать кого-то нового в свою жизнь, делить с кем-то пространство — это значит перестраивать всё до основания. А перестраивать уже сил нет. Да и желания, честно говоря, тоже.       — Это вы про отца? — догадалась Женя, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Про то, что вы с ним поссорились? Про ту боль?       — И про него тоже, — кивнул Малиновский, и в этом кивке было столько сожаления, что Жене стало физически больно. — Мы с твоим отцом… знаешь, мы ведь не просто друзьями были. Мы братьями были, ближе некуда. Я ему доверял больше, чем самому себе, больше, чем любому другому человеку на земле. А потом всё развалилось, рассыпалось в прах за один единственный день.       — И что, вы ни разу не пытались помириться? За все эти годы? — искренне удивилась Женя.       — Гордость — штука страшная, Жень, страшная и разрушительная, — признался Малиновский, и голос его дрогнул. — Я всё думал, что я прав, что правда на моей стороне. А если ты прав, если ты считаешь себя правым, то и мириться вроде как незачем, понимаешь?       — Понимаю… — тихо сказала Женя. — Но что сейчас? Сейчас-то уже столько лет прошло… Будь ваша воля вы бы помирились? Малиновский долго молчал, глядя на дорогу, на бесконечную череду огней. Потом ответил тихо, почти шёпотом:       — Не знаю, Жень. Честно — не знаю. Я уже не тот человек, что двадцать лет назад. Да и он не тот. Может, и не надо уже ворошить прошлое? В салоне снова повисла тяжёлая, грустная тишина. Машина плавно остановилась у входа в метро, возле ярко освещённого вестибюля.       — Приехали, — сказал Роман, отключая двигатель. — Спасибо тебе за компанию, за разговор.       — И вам спасибо, — Женя взялась за ручку двери, чтобы выйти, но на мгновение замерла, обернулась. — Роман Дмитрич… я вообще спросить хотела…       — Ну? — он повернул голову.       — По поводу вашего дня рождения… послезавтра… Он удивлённо, даже слегка настороженно посмотрел на неё:       — Откуда ты знаешь?       — Костя проболтался. Так вот, я подумала… Малиновский помолчал, потом поспешил её остановить, коротким жестом прервав на полуслове, и пожал плечами:       — Жень, даже не начинай. Я вообще этот день не праздную. Никак. Вообще никак.       — Почему? — вырвалось у неё.       — Потому что не люблю лишние напоминания о том, что не молодею, — усмехнулся он, но усмешка вышла вымученной. — Иди уже, поздно. А то опоздаешь домой, отец опять будет переживать.       — Спасибо, что подвезли, — Женя выскользнула из машины и захлопнула дверь.

***

      В метро было людно и шумно — вагоны покачивало, люди толкались, кто-то громко разговаривал по телефону, где-то плакал ребёнок. Но Женя почти не замечала окружающей суеты — она сидела, уставившись в одну точку на полу, и бесконечно прокручивала в голове варианты, отбрасывая один за другим. Дорогие запонки с блестящими камнями? Банально, бездушно и совершенно не про него. Какой-нибудь новомодный гаджет? У него, судя по всему, и так всё есть, что только можно купить за деньги. Книга? Он не производил впечатления человека, который много читает для души, скорее уж прагматик до мозга костей. Дорогой алкоголь? Слишком очевидно, слишком предсказуемо и тоже совершенно бездушно. Домой она влетела запыхавшаяся, с раскрасневшимися от холодного уличного воздуха щеками и всё ещё с мыслями о подарке, бешено роящимися в голове, как потревоженные пчёлы. В прихожей горел мягкий, уютный свет, с кухни доносился аппетитный запах — отец снова колдовал над ужином.       — Жень, ты? — раздалось с кухни, из-за поворота.       — Я, — отозвалась она устало, скидывая пальто на вешалку и разуваясь. На кухне было тепло и по-домашнему уютно. Горел верхний свет, на столе стояли тарелки. Андрей стоял у плиты, сосредоточенно помешивая что-то в большой кастрюле, от которой поднимался аппетитный пар.       — Ты поздно сегодня, — заметил он, оборачиваясь. — Задержалась на работе?       — С Малиновским в машине болтали, — честно, без утайки призналась Женя, плюхаясь на стул и кладя локти на столешницу. Она решила, что скрывать правду глупо и бессмысленно — всё равно отец уже в курсе их общения, да и врать ещё сильнее было бы только хуже. Андрей на мгновение замер у плиты, но промолчал, сдержался. Поставил перед ней тарелку с горячим супом, сел напротив, положив руки на стол.       — О чём болтали, если не секрет? — спросил он максимально нейтральным, спокойным тоном, но Женя, знавшая его как облупленного, уловила в нём знакомые, ревнивые нотки.       — О жизни вообще, — пожала она плечами, берясь за ложку. — О тебе, кстати, тоже говорили.       — Обо мне? — брови отца удивлённо, почти испуганно поползли вверх, на лбу залегла складка.       — Ага. Он сказал, что вы братьями были, почти родными. Что он тебе доверял больше, чем самому себе. Андрей отложил ложку, уставившись в тарелку невидящим, отсутствующим взглядом, погрузившись в свои мысли. Молчал долго, тяжело, словно переваривая услышанное.       — Ну, было дело, было… — напрягся Андрей, и в его голосе послышалась старая, незаживающая боль. — Что ещё он там говорил, кроме этого?       — Да, в общем-то, больше ничего… — решила поскорее закрыть эту скользкую тему Женя, чтобы не злить отца ещё сильнее и не ворошить старое. Несколько минут они ели в полном, тягостном молчании, нарушаемом только звоном ложек. Потом Андрей отодвинул от себя тарелку, и посмотрел на дочь с каким-то новым, незнакомым выражением — мягким, тёплым, почти виноватым.       — Жень, я тут хотел сказать… Послезавтра мама возвращается из командировки. Женя подняла голову от тарелки, ложка замерла на полпути ко рту, застыла в воздухе.       — Мама? — в голосе её невольно, против воли, проскользнула искренняя, детская радость.       — Звонила сегодня вечером, сказала, что закончила все дела раньше срока, всё утрясла. Вылетает послезавтра утром, значит, к вечеру уже будет дома.       — Круто! — Женя расплылась в широкой, счастливой улыбке, но тут же нахмурилась, вспомнив кое-что важное. — Послезавтра… Это же четверг, да? Послезавтра четверг?       — Четверг, — подтвердил отец, внимательно глядя на неё. — А что? Какие-то проблемы?       — Да так, — Женя отвела взгляд в сторону, в окно, лихорадочно соображая. Послезавтра у Малиновского день рождения, который она уже почти придумала, как отметить. И вдруг мамин приезд. Два важных события в один день. — Просто на работе кое-что намечается, мелочи.       — Что именно? — насторожился Андрей, в его голосе снова мелькнула тревога.       — Да ничего особенного, не бери в голову, — отмахнулась Женя, стараясь говорить беззаботно. — Рабочие моменты, ерунда. Ты маму встретишь из аэропорта?       — Встречу, конечно, — кивнул отец, на его лице появилась мягкая улыбка. — Сказала, что сама доедет на такси, но я всё равно поеду, встречу. Соскучился дико.       — Я тоже, — тихо, почти шёпотом сказала Женя. — Очень сильно. Она доела суп, хотя уже почти не чувствовала вкуса, помогла отцу убрать со стола, загрузить посуду в посудомойку, и ушла в свою комнату, сославшись на дикую усталость после первого рабочего дня. Но на самом деле ей нужно было срочно остаться одной, чтобы подумать. Мама возвращается — это огромное счастье, это настоящий праздник, которого она ждала. Но послезавтра у Малиновского день рождения, и она уже почти придумала, что ему подарить и как это сделать. Теперь придётся как-то ухитряться в том, чтобы совместить все это в одно единое целое. Женя рухнула на кровать, даже не раздеваясь, уставившись в белесый потолок, по которому скользили тени от проезжающих машин. Телефон в кармане джинсов пиликнул — сообщение от Ленки:               «Ну чё там, как дела на личном фронте? Рассказывай!» Женя набрала ответ, быстро стуча пальцами:        «Нормально всё. Мама послезавтра из командировки возвращается» Ответ пришёл мгновенно, будто Ленка только и ждала:        «О, круто! Соскучилась, наверное, дико?»       «Ага, очень. Но послезавтра ещё у Малиновского день рождения, Костя сказал. Теперь вот думаю, как разорваться на две части, как успеть и там, и там». Ленка прислала целую кучу смеющихся, хохочущих смайликов и подпись:        «Женька, ты прямо светская львица! У тебя график как у настоящей королевы, ёлки-палки!»       «Иди ты», — отмахнулась Женя, но невольно улыбнулась в темноте. Она ещё долго лежала, глядя в потолок и прокручивая в голове события этого длинного, насыщенного дня. Малиновский, его неожиданные, горькие признания, его тотальное одиночество, от которого становилось физически больно. Отец, который впервые за долгое, очень долгое время говорил с ней на равных, без этого набившего оскомину тона, без давления. Мама, которая уже завтра будет дома. Да и этот дурацкий день рождения, который она почему-то, сама не зная причин, очень хотела сделать для Малиновского особенным, непохожим на другие.       — Ладно, Жданова, — сказала Женя себе вслух, в пустоту комнаты. — Завтра решим. Всё завтра, с утра пораньше. Она закрыла глаза и почти мгновенно провалилась в глубокий, спасительный сон, так и не найдя окончательного ответа на вопрос, как успеть всё и сразу. Но почему-то, засыпая, была твёрдо уверена, что завтра всё обязательно сложится исключительно по плану.