Обнажая забытые шрамы

      Женя проснулась за час до того, как зазвенел будильник — организм, подчинённый внутреннему напряжению, решил, что спать дольше — попросту непозволительная роскошь. В голове уже был чёткий, выверенный план, который она вынашивала все эти дни, прокручивая детали снова и снова, как заевшую пластинку, боясь что-то упустить. Сегодня день рождения Малиновского. Сегодня она сделает то, что задумала, то, что казалось ей единственно правильным. Она резко подскочила с кровати, отбросив одеяло в сторону, накинула старенькую, выцветшую олимпийку и первым делом, ещё не умываясь, открыла ноутбук, стоящий на столе. Фотография, которую она выбрала для подарка, уже лежала в отдельной, специально созданной папке под кодовым названием — Женя пересмотрела её, наверное, раз сто за эти дни, вглядываясь в каждую деталь. Кадр был сделан совершенно случайно, неделю назад, когда она зашла к Малиновскому в кабинет подписать какие-то очередные рабочие бумаги. Он разговаривал по телефону с кем-то, видимо, со старым, давним знакомым, судя по тому, как расслабленно, по-домашнему звучал его голос, без обычной деловой стали. А потом вдруг рассмеялся — искренне, громко, заразительно, и Женя, не думая ни секунды, не отдавая себе отчёта, запечатлела этот момент на камеру телефона, спрятанного в кармане джинсов. Просто щёлкнула, повинуясь интуиции фотографа. Получилось идеально. Именно так, как она и хотела. Настоящий Малиновский — без привычных масок, без вечной защиты, без этой дурацкой колючести, которой он отгораживался от мира. Открытый, живой, тёплый, почти мальчишеский в своей искренней, незамутнённой радости. Солнечный свет из окна падал на его лицо, подчёркивая лучики морщинок у глаз — те самые, драгоценные, которые появляются только у людей, которые часто и много улыбаются по-настоящему. Женя поймала себя на мысли, что она просто влюблена в эту фотографию. И, кажется, немножко — и в человека, который на ней запечатлён. Она отредактировала снимок вчера вечером, потратив на это несколько часов кропотливой, почти ювелирной работы. Чуть приглушила кричащий фон, чтобы он не отвлекал, добавила изображению мягкого, тёплого свечения, сделала лёгкую винтажную тонировку, придающую снимку особый шарм. По пути на работу, выйдя пораньше, она забежала в торговый центр и распечатала фотографию на матовой, приятной на ощупь фотобумаге формата А5, а затем, затаив дыхание, вставила её в простую деревянную рамку — без пафоса, без блестящих страз и завитушек, натуральное дерево.       — Ну что, Роман Дмитрич, — прошептала она своему отражению в стекле этого подарка, пряча рамку в рюкзак. — Посмотрим, сможете ли вы это проигнорировать.

***

      Весь день в офисе тянулся невыносимо медленно, вязко, как патока. Женя то и дело, украдкой, поглядывала на часы, висящие на стене, проверяла рюкзак, где в тайном отделении лежал заветный подарок, и уже начинала проклинать всю свою идею, считая её глупой и неуместной. Она твёрдо решила, что вручит фотографию вечером, когда все сотрудники разойдутся по домам. Никаких коллективных, шумных поздравлений, никаких свидетелей, никаких посторонних глаз. Только они вдвоём, в его кабинете. Костя несколько раз забегал к ней в студию под разными надуманными предлогами, явно пытаясь выведать, приготовила ли она что-то для начальника, но Женя умело отмалчивалась, отделываясь общими, ничего не значащими фразами. Леночка заглянула с традиционным печеньем и пожаловалась, что Роман Дмитрич сегодня с утра «особенно хмурый, как грозовая туча, даже здороваться не стал, буркнул что-то и прошёл мимо». К шести часам вечера офис, наконец, опустел. Стихли голоса, шаги, шум кофемашины. Женя переждала ещё добрых полчаса, делая вид, что сосредоточенно копается в настройках фотоаппарата, а сама чутко прислушивалась к каждому шороху, к каждому звуку в длинном коридоре. Когда всё стихло окончательно, до звона в ушах, она достала из рюкзака рамку, ещё раз внимательно посмотрела на неё, глубоко, прерывисто вздохнула, настраиваясь, и решительно направилась к кабинету Малиновского. Дверь была приоткрыта, из щели пробивалась узкая полоска приглушённого света. Изнутри доносился едва уловимый, терпкий запах алкоголя — хорошего, выдержанного коньяка, смешанный с запахом табака. Женя тихонько, почти неслышно постучала костяшками по деревянной поверхности, толкнула дверь и вошла. Малиновский сидел за своим массивным столом в совершенно расслабленной позе, откинувшись на спинку кожаного кресла. Рубашка его была расстёгнута на две верхние пуговицы, обнажая шею, рукава небрежно, по-домашнему закатаны до локтей, открывая сильные запястья. В одной руке он держал пузатый, тяжёлый бокал с янтарной жидкостью, поблёскивающей в свете настольной лампы, другой медленно, задумчиво водил пальцем по столешнице, глядя куда-то в одну точку перед собой, в пустоту. Вид у него был до крайности уставший, опустошённый и какой-то словно бы чужой. Это был явно не тот собранный, подтянутый, вечно ироничный Малиновский, который с утра раздавал чёткие указания и язвил по поводу и без.       — Женька? — он удивлённо, даже слегка испуганно поднял на неё глаза, когда она вошла. — Ты чего не дома? Уже поздно, седьмой час.       — А вы чего не дома? — парировала она, проходя вглубь кабинета и плотно, без звука прикрывая за собой дверь. — Сидите тут в темноте, коньяк глушите в полном одиночестве.       — А у меня сегодня праздник, между прочим, — усмехнулся он горько, без тени веселья, поднимая бокал в насмешливом тосте. — День варенья, так сказать. Вот отмечаю, как видишь. С большим размахом.       — Вижу, — Женя подошла ближе к столу и без всякого приглашения, по-свойски, села на стул напротив. — Веселье прямо в самом разгаре. Малиновский хмыкнул в ответ, но в его глазах не было обычной искры и сарказма:       — А ты чего пришла-то? Поздравить? Или просто убедиться, что я тут не спился окончательно и не умер от тоски?       — И то, и другое, — Женя поставила рюкзак на колени, медленно расстегнула молнию и, достав рамку, на секунду замерла. — Держите. Это вам. С днём рождения. Она протянула ему фотографию через стол и замерла, боясь даже дышать. Роман взял рамку в руки, повертел её, рассматривая со всех сторон, хмыкнул задумчиво, а затем перевёл взгляд на сам снимок — и замер. На его лице появилось такое сложное, многогранное выражение, что Женя не могла его расшифровать — смесь удивления, нежности, боли и какого-то детского, незащищённого изумления.       — Это ты когда успела? — спросил он тихо, почти шёпотом, не отрывая взгляда от фотографии.       — Неделю назад, случайно, когда вы по телефону с кем-то разговаривали. Вы так смеялись искренне, я не удержалась, — призналась Женя, чувствуя, как щёки заливает краской. — Простите, если что…       — «Простите»? — Малиновский поднял на неё глаза, и в них было что-то настолько настоящее, от чего у Жени в груди всё словно бы застыло. — Жень, это… Да это лучший подарок за последние лет двадцать, честное слово. Самый лучший.       — Правда? — выдохнула она с облегчением, все ещё не веря.       — Правда, — он с шумом поставил тяжёлый бокал на стол, расплескав немного коньяка. — Я тут сижу, как идиот, и думаю о том, что никому не нужен. Что все эти годы, вся эта гонка — зря. А ты приходишь и приносишь мне вот это. Где я… Да где я, чёрт возьми, настоящий, без всей этой херни!       — Вы и так настоящий, всегда, — тихо, но твёрдо сказала Женя. — Просто не всем показываете. Прячетесь. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым, пронзительным взглядом, от которого, казалось, можно было провалиться сквозь землю. Потом вдруг усмехнулся, но усмешка вышла какой-то очень уж горькой:       — А ты, Жданова, опасный человек. В душу залезаешь без спроса.       — Так вы сами пустили, добровольно, — парировала она, чувствуя, как напряжение спадает. — Я бы без спроса не полезла, не имею привычки.       — Ладно, — Роман взял бокал обратно, сделал небольшой, задумчивый глоток и посмотрел на неё с живым, искренним интересом. — Составишь компанию? Коньяк действительно хороший, выдержанный, не пожалеешь. По глоточку.       — Я за рулём сегодня, — шутливо усмехнулась Женя, качая головой. — Мне ещё маму встречать, она сегодня из командировки возвращается, из Питера.       — Маму? — переспросил Малиновский, и в его глазах вдруг мелькнуло что-то неуловимое, тень давнего воспоминания. — Катю?       — Ага, — кивнула Женя, не заметив странной интонации в его голосе. — Она на неделю улетала в Питер, по делам, а сегодня возвращается. Папа поехал встречать.       — Передавай ей большой привет, — коротко, как-то сдавленно сказал он, и Жене на мгновение показалось, что голос его дрогнул.       — Обязательно передам, — она поднялась со стула, закидывая рюкзак на плечо. — Ладно, пойду я, правда. А вы… вы это, не напивайтесь там сильно, ладно? А то завтра на работу, а вы в некондиции.       — Постараюсь, — усмехнулся Малиновский, но глаза его оставались серьёзными. — Ещё раз спасибо за подарок, Жень.       — На здоровье, — она улыбнулась и уже направилась к двери, но у самого выхода вдруг обернулась, замерла на пороге. — И знаете что, Роман Дмитрич? Вы не один. Просто запомните это, пожалуйста. Она выскользнула за дверь, бесшумно прикрыв её за собой, оставив его одного в полумраке кабинета, с фотографией в простой деревянной рамке и недопитым бокалом коньяка на столе. И, закрывая дверь, успела заметить краем глаза, как он снова бережно взял снимок в руки и долго, не отрываясь, смотрел на него, словно пытался запомнить каждую деталь.

***

      Женя влетела в квартиру, скидывая ботинки на ходу, и сразу, с порога, почувствовала тот самый, до боли знакомый, ни с чем не сравнимый, родной запах, который бывает только тогда, когда мама наконец-то возвращается домой после долгого отсутствия. Ваниль, корица, и что-то ещё, неуловимое, тёплое и бесконечно женственное.       — Мамуль! — крикнула она с порога радостно, скидывая второй ботинок и даже не заботясь о том, чтобы поставить их ровно.       — Женька! — из кухни вышла Катя, раскрывая объятия, и Женя вмиг утонула в них, как в детстве, когда была маленькой и беззащитной.       — Мамочка, я так соскучилась, — пробормотала она куда-то в мамино плечо, пахнущее знакомыми духами и родным теплом.       — Я тоже, Женечка, я тоже, — Катя гладила её по волосам, как маленькую, прижимая к себе. Она слегка отстранилась, оглядела дочь с ног до головы внимательным, материнским взглядом, задержалась на её сияющих, счастливых глазах.       — Ты такая радостная, прямо светишься вся, — заметила мама с лёгким, приятным удивлением. — Рассказывай.       — Да так, ерунда, — отмахнулась Женя, но глупую улыбку спрятать все же не смогла, она появлялась на лице словно бы сама собой. — Работа нравится очень, коллектив отличный, прикольные все. Да и так, в целом, у меня хорошо всё.       — Ну пойдём скорее, расскажешь подробно, — Катя потянула её за собой на кухню, где горел свет и пахло ужином. — Я там пирог испекла, твой любимый, с вишнёвым вареньем. И ужин почти готов, папа помогал. На кухне было невероятно тепло и по-домашнему уютно. Горел яркий верхний свет, на столе, покрытом скатертью, дымились тарелки с ароматным, рассыпчатым пловом, рядом на отдельном блюде красовался румяный, высокий пирог, посыпанный сахарной пудрой. Андрей уже сидел за столом на своём обычном месте, довольный, расслабленный, с чашкой чая в руках.       — Пап, ты чего такой счастливый? — улыбнулась Женя, усаживаясь напротив.       — А чего бы мне не быть счастливым? — он развёл руками в шутливом жесте. — Мама наконец-то вернулась, дочурка довольная сидит, ужин на столе, пирог вкусный. Жить можно!       — Философ ты наш доморощенный, — фыркнула Катя ласково, но по тому, с какой любовью она посмотрела на мужа, Женя всё поняла — между ними по-прежнему всё прекрасно, как и всегда. Они принялись за ужин, за оживлённый, радостный разговор. Женя взахлёб рассказывала про новую работу, про чудаковатого Костю и его дурацкую, разрисованную нашивками куртку, про сурового, но доброго дядю Мишу и его драгоценный софит, про приветливую Леночку, которая всегда делится печеньками. Мама слушала внимательно, улыбалась, задавала участливые вопросы. Всё было так хорошо, так спокойно, так по-настоящему семейно, что Женя даже забыла на время о том, что произошло сегодня вечером в кабинете Малиновского. А потом телефон в кармане её джинсов коротко, но требовательно пиликнул, оповещая о новом сообщении. Женя машинально, не задумываясь, достала телефон, глянула на яркий экран. Сообщение от Малиновского. Сердце пропустило предательский удар.       «Жень, я это… Спасибо тебе ещё раз огромное. За фотографию. Да и за слова твои. Я, кажется, даже растрогался, чуть не заплакал, как старый дурак. Только не смейся надо мной, ладно?» Она улыбнулась, читая эти тёплые, непривычно откровенные слова, и быстро, не думая, набрала ответ:       «Что вы, Роман Дмитрич, когда это я над вами смеялась?))) Рада, что вам по-настоящему понравилось».       — Кто это тебе пишет в такое позднее время? — поинтересовалась Катя между делом, подливая дочери ароматный чай. — Ленка, небось, опять с новостями?       — Не, — Женя беззаботно, легкомысленно махнула рукой, всё ещё глядя в светящийся экран с улыбкой, а затем бросила совершенно без задней мысли, не придавая значения словам. — Это Малиновский. Тишина на кухне повисла такая звенящая, такая плотная и тяжёлая, что можно было услышать, как тикают старые часы на стене, отсчитывая секунды. Женя подняла глаза от телефона, почувствовав неладное, и буквально обомлела, застыв с открытым ртом. Мама сидела бледная, как полотно. Ручка чайника, которую она держала в руке, мелко дрожала, и горячий чай проливался мимо чашки прямо на чистую скатерть, оставляя тёмные, расплывающиеся пятна. Глаза матери неестественно расширились, зрачки сузились до микроскопических точек, а губы вмиг побелели и мелко, едва заметно задрожали.       — Мам? — испуганно, дрогнувшим голосом позвала Женя. — Мам, ты чего? Тебе плохо? Катя медленно, словно в глубоком трансе, поставила чайник обратно на стол, едва не промахнувшись мимо подставки. Руки её тряслись так сильно, что она едва могла с этой дрожью совладать.       — Малиновский? — переспросила она севшим, совершенно чужим голосом. — Роман Малиновский? Женя перевела растерянный, ничего не понимающий взгляд на отца. Андрей сидел неестественно напряжённый, сжав челюсти так, что желваки ходили под кожей ходуном, и смотрел на жену с каким-то странным, сложным выражением — смесью давней вины, животного страха и глухой, застарелой боли.       — Мамуль, ты чего испугалась? — Женя вскочила со стула, подбежала к матери, схватила её за холодные, дрожащие руки. — Ты побледнела вся, на тебе лица нет. Катя вдруг резко, судорожно выдохнула, словно всё это время не дышала, и изо всех сил схватилась за край стола, чтобы не упасть в обморок.       — Женя, — голос её дрожал, срывался на каждом слоге. — Откуда ты знаешь Малиновского? Откуда он у тебя в телефоне?       — Он мой начальник, — растерянно, ничего не понимая, ответила Женя, чувствуя, как внутри неё закипает липкая, холодная паника. — Я же вам говорила, что устроилась в фирму «RDM-PHOTO», которая занимается фотосъёмкой. Это его фирма, он директор. А что случилось-то, мам? Катя перевела тяжёлый, обвиняющий взгляд на мужа.       — Ты знал? — тихо, ледяным тоном спросила она. — Ты знал, что наша дочь пошла работать к нему?       — Знал, — сдавленно ответил Андрей, не поднимая глаз. — И не одобрял, ты же знаешь. Но… она уже взрослая, Кать. Сама принимает решения.       — Взрослая? — Катя вдруг рассмеялась — истерически, надрывно, с нотками отчаяния. — Сама решает? Андрей, ты хоть понимаешь, что это за человек?! Ты помнишь, что он сделал? Ты помнишь?! Женя смотрела то на побелевшую, трясущуюся мать, то на напряжённого, как струна, отца, совершенно ничего не понимая, чувствуя, как земля уходит из-под ног.       — Мам, о чём вы говорите? — голос её дрожал. — Что он сделал такого? Ты его тоже знаешь? Катя медленно, с трудом повернулась к дочери. В глазах её стояли крупные, тяжёлые слёзы — злые, горькие, отчаянные, готовые пролиться в любую секунду.       — Знаю, Женя. Очень хорошо знаю. Мы с твоим отцом познакомились, когда я работала у него в фирме, в «Зималетто», личным помощником. Малиновский был его лучшим другом, и…       — Катя, молчи! — грубо оборвал её Андрей.       — Что, Андрей, что?! — Катя вскочила, слёзы потекли по щекам. — Раз она уже взрослая и такая самостоятельная, она должна знать правду, какой бы горькой она ни была! Малиновский вместе с твоим отцом, по их общему дурацкому плану…       — Малиновский предложил мне тогда, много лет назад, влюбить в себя твою маму, — перебил жену Андрей, решив взять удар на себя. Голос его звучал мёртво, безжизненно. — Воспользоваться её чувствами, чтобы…       — Чтобы что? — Женя смотрела на него открыто, все ещё не до конца понимая, о чем сейчас идёт речь.       — Чтобы она не смогла уйти из «Зималетто». Чтобы осталась. Мы были молодыми, глупыми, самоуверенными идиотами. Мы и подумать не могли, к чему это все приведет…       — И это…это придумал он? — словно бы каким-то не своим голосом переспросила Женя.       — Да, все придумал Малиновский. Женя замерла, не в силах поверить в услышанное. Комната поплыла перед глазами. Внутри, где-то там, под ребрами, в одно мгновение что-то очень болезненно рухнуло, разбившись на кусочки.