24 глава.
18 марта 2026 г., 01:14
Женя стояла посреди кухни, чувствуя, как пол под ногами медленно, но неумолимо уходит, превращаясь в зыбкую, ненадёжную поверхность. Слова отца въедались в сознание, как кислота, как раскалённое железо, разъедая всё то тёплое, светлое, хрупкое, что успело там поселиться за последние дни. Малиновский, который поддерживал её, который возил по вечерам, с которым можно было разговаривать часами напролёт, забывая о времени, которому она доверила свою фотографию, свою душу, свою… нет, не любовь, конечно, но что-то очень близкое к ней, что-то важное — этот человек оказался ужасно важной частицей темного прошлого её семьи.
— То есть, — голос Жени звучал хрипло, надломленно, как старая пластинка. — Вы хотите сказать, что он… — Женя схватилась руками за голову, запустила побелевшие пальцы в волосы. — Вы оба участвовали! И ты, папа, и он! Вы молодые, самоуверенные идиоты, которые решили поиграть в любовь, как в дешёвую игрушку, не думая о последствиях!
— Женя, прошу тебя, ради бога, успокойся, — Катя плакала навзрыд, крупные слёзы безостановочно текли по её бледным щекам, но Женя не видела их — перед глазами стояла мутная, красная пелена.
— Успокоиться? — она вдруг замерла, уставившись на мать пустым взглядом. — Мам, а ты? Ты простила их?
— Я любила твоего отца, — тихо, едва слышно, одними губами сказала она. — И я знала, что он изменился. Что тот дурацкий план был глупой ошибкой молодости. Мы все ошибались тогда.
— Ошиблись? — Женя горько покачала головой, пытаясь сдержать слёзы, которые всё-таки предательски прорвались наружу. — Вы заставили маму страдать! Вы играли её чувствами! А теперь этот человек, этот… Он… — она не могла подобрать слов, задыхалась от боли. — Он стал для меня важным, понимаете? Важным! А вы рассказываете мне эту правду сейчас, когда уже поздно что-то менять!
— Никогда не поздно узнать правду, какой бы горькой она ни была, — тихо, с убийственным спокойствием сказал Андрей.
— Правду? — Женя усмехнулась сквозь слёзы. — А какая правда, пап? Что вы оба были мудаками? Что вы играли чувствами людей, как кукловоды?
В кухне повисла мёртвая, звенящая тишина, нарушаемая только тиканьем часов на стене и всхлипами Кати. Андрей смотрел на дочь, и в его глазах было что-то, чего Женя никогда раньше не видела за всю свою жизнь — настоящая, неподдельная, выматывающая боль смешанная с ледяным, всепоглощающим ужасом от осознания собственной вины.
— Женечка, — тихо, умоляюще позвала Катя, протягивая к ней руку.
— Нет, мам, — Женя резко вытерла слёзы рукавом старой олимпийки, размазывая их по щекам. — Я не знаю, что мне теперь делать со всем этим дерьмом. Я не знаю, как мне завтра смотреть ему в глаза. Я не знаю, кого из вас ненавидеть, а кого жалеть.
Она резко развернулась и, не оглядываясь, пошла в свою комнату, но у самой двери остановилась, замерла на мгновение.
— Вы, пап, с Малиновским, вы оба конченые идиоты. И я, наверное, тоже идиотка, потому что успела к нему привязаться, поверить ему, — она обернулась, и в её глазах, мокрых от слёз, горела та самая, знакомая, ждановская гордость, смешанная с болью. — Но знаете что? Я сама разберусь со всем этим. Без вас. Впрочем, как и всегда.
Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, щёлкнул, врезаясь в пазы, замок. Катя без сил опустилась на стул, закрыв лицо руками, плечи её тряслись от беззвучных рыданий. Андрей стоял посреди кухни, вцепившись побелевшими пальцами в спинку стула, и смотрел на дверь, за которой скрылась его дочь, чувствуя, как внутри всё рушится.
— Мы всё испортили, — тихо, обречённо сказал он. — Снова. В который раз.
Катя подняла на него заплаканное, опухшее лицо, полное отчаяния:
— Что теперь делать, Андрей? Как нам быть?
— Не знаю, — честно, без прикрас ответил он. — Я не знаю, Кать.
***
Женя захлопнула дверь своей комнаты и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как ноги перестают держать, становясь ватными. Несколько секунд она стояла, глядя в одну точку перед собой, невидящим взглядом, а потом медленно, сползла по гладкой поверхности двери на холодный пол, обхватив колени дрожащими руками. Слёзы пришли внезапно — не красиво, не кинематографично, как в фильмах, а по-настоящему, по-детски, с надрывными, судорожными всхлипами и прерывистыми вздохами. Она зажимала рот ладонью, до боли прикусывая кожу, чтобы мама с папой в коридоре не слышали, но тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь, от которой, казалось, ходуном ходила вся комната. Всё внутри горело, разрывалось на части, превращалось в пепел. Малиновский. Его искренний, заразительный смех на той фотографии. Его удивлённые, тёплые глаза, когда он смотрел на подарок. Она поверила. Она, дура наивная, позволила себе привязаться к этому человеку, почувствовать его близким, почти родным. А он оказался тем, кто двадцать лет назад разрушил всё. Кто придумал тот подлый, гнусный план. Кто цинично играл чувствами её матери. Кто… — Господи, — прошептала Женя в пустоту темноты, чувствуя, как новый приступ раздирающих слёз душит горло, мешает дышать. — За что? За что мне всё это? Она не знала, сколько просидела так на холодном полу, прижавшись спиной к двери. Может, час, может, два, может, целую вечность. В какой-то момент слёзы просто иссякли, оставив после себя только звенящую пустоту внутри и дикую, выматывающую, до ломоты в костях, усталость. Женя кое-как, на негнущихся ногах, доползла до кровати и рухнула на неё, чувствуя, как мгновенно утопает в тяжёлом сне.***
Утро встретило её тусклым, серым светом за окном и отвратительным ощущением, что по голове проехались тяжёлым асфальтовым катком. Телефон на тумбочке предательски молчал — ни одного сообщения, ни одного пропущенного звонка. И это равнодушное молчание почему-то сделало девушке ещё больнее. В комнату тихонько постучали. — Женя? — голос мамы звучал виновато, приглушённо и очень тихо. — Ты уже встала? — Встала, — хрипло ответила Женя. — Завтракать будешь? Я блинчиков испекла. — Не хочу, мам. Совсем. Пауза, тяжёлая, длинная. Потом мамин голос снова, с надеждой: — Женечка, может, поговорим? Пожалуйста. — Не о чем нам говорить, мам. Мне на работу пора, опаздываю. Она с трудом поднялась с кровати, на ватных ногах доковыляла до ванной и уставилась на себя в большое зеркало над раковиной. То, что она там увидела, заставило её горько, безнадёжно усмехнуться — опухшие, покрасневшие веки, синяки под глазами, бледный цвет лица, спутанные волосы. Картина маслом. Разбитая Жданова собственной персоной. Душ, горячий, почти обжигающий, немного привёл её в чувство, смыл следы вчерашних слёз, но внутри по-прежнему было пусто, холодно и, словно бы, мертво. Одевшись, на кухню она вышла, как на эшафот, под прицел. Мама с папой сидели за столом, перед ними стояли давно остывшие чашки с чаем — судя по их осунувшимся лицам и тёмным кругам под глазами, они вообще не сомкнули глаз этой ночью. Увидев Женю, оба напряглись. — Женечка… — начала Катя, вскакивая. — Всё нормально, мам, — резко, но без злости, устало оборвала её Женя. — Я правда опаздываю, прости. — Может, не поедешь сегодня? — осторожно, боясь спровоцировать конфликт, предложил Андрей. — Останься дома, отдохни, приди в себя. — Чтобы я сидела здесь, в четырёх стенах, и думала обо всём этом дерьме? — Женя горько усмехнулась, закручивая крышку термоса. — Нет уж, пап, спасибо большое. Лучше уж на работу.***
В метро она ехала, тупо уставившись в одну точку на грязном стекле вагона, не видя ни мелькающих лиц людей, ни проплывающих станций. Мысли одна за другой копились в голове, не давая девушке покоя. Как ей теперь, после всего, смотреть в глаза Малиновскому? Что ему говорить? Уволиться, послав всё к чёрту? Но это означало бы признать собственное поражение, бросить работу, которую она так полюбила, расстаться с дурашливым Костиком, с приветливой Леночкой, с уютной студией, которая за эти дни стала для неё почти родным домом. А ещё — признать, что он, Малиновский, выиграл. Что его тёмное прошлое разрушило её хрупкое настоящее. Женя вышла из метро и медленно побрела по знакомой улице к офису. Ноги не слушались, каждый шаг давался с огромным трудом, словно она шла по глубокому снегу. Перед тяжёлой стеклянной дверью она остановилась, глубоко, всей грудью вздохнула, поправила очки, за которыми надёжно прятала опухшие глаза, и решительно толкнула дверь. В офисе было подозрительно тихо. Леночка на ресепшене подняла на неё глаза и тут же встревоженно нахмурилась: — Жень, ты чего такая бледная? Заболела? На тебе лица нет. — Всё нормально, — выдавила из себя жалкое подобие улыбки Женя. — Просто не выспалась сегодня, бессонница замучила. — Выглядишь… — Леночка замялась, мучительно подбирая слова, чтобы не обидеть. — Ну, в общем, держись там. Кофе хочешь? Свежий сварила. — Потом обязательно попьём. Женя быстро, почти бегом, прошмыгнула в свою студию, плотно закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Она кое-как дошла до компьютера, села в кресло, включила монитор и уставилась на рабочий стол, не видя ни одной иконки, ни одной папки. Через полчаса, показавшиеся вечностью, в дверь настойчиво постучали. — Женька, привет! — в студию вихрем влетел Костя, сияя своей неизменной дурацкой, но такой родной улыбкой от уха до уха. — Ты как, боец? Я вчера чуть не лопнул от любопытства, честное слово! Ну чё, рассказывай, поздравила вчера Дмитрича? Как всё прошло? — он вдруг замер на полуслове, вглядываясь в её бледное, осунувшееся лицо, улыбка медленно сползла с его лица. — Жень? Ты чего? Ты что, плакала? Что случилось? — Всё нормально, Кость, — Женя поспешно отвернулась к монитору, делая вид, что изучает какие-то файлы, лишь бы он не видел её глаз. — Просто аллергия, наверное. На весну. — Аллергия в середине марта? — Костик скептически, недоверчиво прищурился, но, к счастью, не стал лезть с расспросами, интуитивно почувствовав, что лучше не надо. — Ладно, лезть не буду. Слушай, я вообще по делу зашёл: там комп я тебе вчера апгрейдил по полной программе, всё летает теперь, как птица. Если что — обращайся, я всегда на связи. — Спасибо, Кость, обязательно. Костя ещё постоял пару секунд в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу, явно не зная, уходить или остаться, потом махнул рукой и бесшумно выскользнул за дверь. Женя осталась одна в гнетущей, ватной тишине. Она просидела так, не двигаясь, до самого обеда, не в силах заставить себя работать, и хоть как-то вникать в детали. Пальцы сами собой, на автопилоте, открыли знакомую папку с фотографиями, и она снова увидела тот самый кадр — Малиновский, смеющийся, искренний, живой, настоящий. Тот, кому она вчера, всего лишь вчера, подарила частицу своей души. Тот, кто, как оказалось, был чудовищем из прошлого. Или не чудовищем? Женя резко закрыла папку, откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Голова раскалывалась на части, в груди ныло и саднило. Она не знала, что делать. Не знала, как жить дальше со всей этой правдой. В дверь снова постучали. Коротко, уверенно и требовательно. Сердце, пропусти удар, рухнуло вниз — она узнала этот стук. Ошибки быть не могло. — Войдите, — хрипло, севшим голосом сказала Женя. Дверь медленно открылась. На пороге стоял Малиновский. Свежий, выбритый, в идеально выглаженной, белоснежной рубашке, с той самой фотографией в простой деревянной рамке, которую она подарила ему вчера, бережно зажатой в руках. Он внимательно посмотрел на Женю, и его привычная, чуть насмешливая улыбка медленно сползла с лица, сменившись тревогой. — Жень? — мягко спросил он, делая шаг в студию. — Ты чего? Что случилось? Женя посмотрела на Малиновского, стоящего в дверях с её подарком в руках, и внутри всё перевернулось, рухнуло в пропасть. Смесь острой, режущей боли, горькой обиды и какой-то дурацкой, неуместной, разрывающей сердце нежности к этому человеку — ко всему, что он для неё значил эти последние недели — смешалась в ядовитый, обжигающий коктейль. — Ничего не случилось, — выдавила она из себя, с трудом ворочая языком, отводя взгляд в сторону, к спасительному монитору. — Просто не выспалась. Бессонница, сами понимаете. — Жень, — Малиновский решительно шагнул внутрь, прикрывая за собой дверь. — Я не слепой, я же вижу — ты плакала. Что произошло? — Ничего, Роман Дмитрич, правда, — она попыталась изобразить беззаботную улыбку, но улыбка вышла жалкой, кривой, похожей на гримасу. — Это личное. Семейное. Вас это совершенно не касается. Он замер на месте, внимательно вглядываясь в её бледное, осунувшееся лицо. — Если я чем-то обидел тебя вчера… Если сказал что-то не так… — Вы тут совершенно ни при чём, — перебила Женя резче, гораздо резче, чем хотела. И тут же, увидев его реакцию, смягчилась. — Правда, ничего такого. Всё нормально. Малиновский помолчал с минуту, глядя на неё, явно не веря ни одному её слову, но спорить и как-либо давить не стал, почувствовав, что сейчас явно не время для расспросов. — Ладно, — сказал он наконец тихо, с какой-то обречённостью. — Если захочешь поговорить, ну там, выговориться и всё такое — я в своём кабинете. Всегда. Он вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь, и Женя, наконец, выдохнула, чувствуя, как нечеловеческое напряжение отпускает затёкшие мышцы. Она уткнулась разгорячённым лбом в сложенные на столе руки и сидела так, не двигаясь, в полной прострации, пока в дверь снова робко не постучали. — Жень, можно? — послышался из-за двери взволнованный голос Кости. — Да, — безжизненно ответила она, даже не поднимая головы. Костя влетел в студию, как всегда, шумно, стремительно, но, увидев её сгорбленную фигуру, замер на пороге. — Женька, ты чего? — он тихо подошёл ближе, присел на корточки прямо рядом с её стулом, заглядывая в лицо. — Ты чего плачешь, а? И только тут Женя, подняв голову, с удивлением поняла, что по щекам её снова текут слёзы, крупные, частые и горькие. — Всё нормально, — всхлипнула она, по-детски вытирая глаза рукавом свитера. — Не нормально, — твёрдо, с неожиданной для него уверенностью сказал Костя. — Ты ревёшь в три ручья, а говоришь, что нормально. Женя хотела привычно отшутиться, съязвить, но вместо этого из пересохшего горла вырвался новый, судорожный всхлип, а за ним — ещё один. И ещё. Она закрыла лицо обеими руками, плечи её мелко, безостановочно затряслись. — Твою мать. — растерянно пробормотал Костя. — Жень… Жень, ты чего,? Не зная, куда себя деть и что делать в этой экстренной ситуации, Костя всё же решительно, как в омут с головой, шагнул вперёд и обнял её — неловко, по-медвежьи, неуклюже, но крепко, прижимая к своей груди. — Тихо-тихо, — бормотал он растерянно, гладя её по вздрагивающей спине широкой ладонью. — Всё хорошо будет, вот увидишь. Я здесь, я рядом. Я не знаю, что у тебя стряслось, но я рядом, я с тобой. Ты только не плачь так, а? Женя уткнулась лицом в его грудь, в мягкую ткань свитера, и плакала навзрыд, уже не стесняясь и не сдерживаясь, давая волю всей той боли, что накопилась внутри. Костя обнимал её, и в этом объятии не было ничего романтичного, неловкого или двусмысленного — только настоящее, бескорыстное тепло, только искренняя поддержка, только дружеское, надёжное плечо, которого ей сейчас так сильно не хватало. Они не видели, как дверь студии через мгновение после того, как Костя вошёл, тихонько, почти бесшумно приоткрылась и тут же, рывком, закрылась обратно. Малиновский стоял в пустом коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и чувствовал, как внутри разливается что-то странное, липкое и очень неприятное. Женя, его Женя, которая никого не подпускала близко, плакала на плече у Костика. А Костик, этот вечно дурашливый парень в нелепой куртке, обнимал её так бережно, так осторожно, будто она была сделана из хрупкого стекла. Роман почувствовал, как внутри что-то болезненно кольнуло. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Это было похоже на… ревность? Но ревность к кому? К Костику? К этому мальчишке, который только и умеет, что шутить и вести себя как клоун? Или ревность к тому, что Женя показала свою слабость не ему, а чужому человеку? Что она пришла со своей болью не к нему, а к Костику? Звучало слишком бредово…или нет?
