25 глава.
18 марта 2026 г., 15:42
Малиновский стоял в пустом коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и чувствовал, как внутри всё буквально переворачивается с ног на голову и разваливается на куски. Он не мог видеть, что именно происходит за плотно закрытой дверью Жениной студии, но разыгравшееся воображение, словно проклятый кинопроектор, дорисовывало картину с пугающей, болезненной яркостью — Костик обнимает её, прижимает к себе, гладит по вздрагивающей спине, шепчет что-то успокаивающее на ухо.
Мужчина резко, словно обжегшись, оттолкнулся от спасительной стены и быстрым шагом направился по длинному коридору в сторону своего кабинета — подальше от этой двери, подальше от этой дурацкой, неуместной, абсолютно невозможной ситуации, в которую он сам себя загнал. Влетев в кабинет, мужчина с силой захлопнул за собой дверь и рухнул в кожаное кресло, уставившись невидящим взглядом в одну точку на противоположной стене.
В груди бушевало нечто, сравнимое с пожаром. Здесь было все: и злость — на себя, на неё, на Костика, на весь белый свет, на свою глупую жизнь, и глухое раздражение от собственного бессилия что-либо изменить, и эта дурацкая, выматывающая ревность, которую он не имел никакого права испытывать.
Почему она плачет именно у Костика на плече? Почему не пришла к нему? Он же сам предлагал, сам сказал всего пару часов назад, что его кабинет открыт для неё всегда, в любую минуту. А она выбрала этого…этого клоуна.
Роман откинулся на высокую спинку кресла, устало провёл дрожащей ладонью по лицу, словно пытаясь стереть наваждение в виде всех эти картинок из головы. Потом взял со стола фотографию в простой деревянной рамке — ту самую, которую Женя подарила ему вчера и словно бы невидящим взглядом бессмысленно глядел на свое изображение, хотя думал сейчас совершенно не о нем.
— Что ты со мной делаешь, Жданова? — прошептал мужчина одними лишь губами.
Осознание пришло не сразу. Тяжёлое, как бетонная плита, оно накрыло с головой, причем сделало это безжалостно, не оставляя ни малейшего шанса на спасение.
Ему сорок семь. Ей двадцать.
Он старый, уставший мужик, который вполне мог бы быть её отцом. Более того, он друг её отца. А она — молоденькая девчонка, почти ребёнок, с горящими, живыми глазами, острым, как бритва, языком и колючками, за которыми прячется невероятно ранимая, тонкая душа.
Да что он о себе вообще возомнил? Как сумел позволить?
Роман сжал пальцами переносицу практически до боли, пытаясь унять пульсирующее давление в висках. Он не имел права абсолютно ни на что — ни на эту дурацкую ревность, ни на эти мысли, ни на те тёплые, щемящие чувства, которые просыпались в нём каждый раз, стоило ей только войти в кабинет.
— Ты старый дурак, Малиновский, — сказал он себе вслух, и голос его звучал хрипло, надломленно, словно бы являлся для него чужим. — Старый конченый дурак, и никто больше!
***
Женя плакала долго, навзрыд, уткнувшись мокрым лицом в костин свитер. Слёзы текли безостановочно, смывая остатки туши, оставляя на щеках мокрые, солёные дорожки. Костя сидел, не произнося ни слова, только гладил её по вздрагивающей спине своей широкой, тёплой ладонью и изредка бормотал что-то успокаивающее и невнятное, вроде «всё будет хорошо» и «ты сильная, ты справишься, вот увидишь». Постепенно, минута за минутой, судорожные всхлипы становились тише, прерывистое дыхание выравнивалось. Женя наконец отстранилась от него, устало вытирая мокрое, опухшее лицо рукавом свитера, и с удивлением обнаружила, что Костина куртка насквозь промокла в районе рукавов. — Ой, — всхлипнула она, глядя на тёмное, расплывшееся мокрое пятно. — Кость, прости… Я твою куртку, кажется, испортила. — Да плевать на куртку, — отмахнулся Костя, но всё же машинально посмотрел вниз и хмыкнул. — Хотя она теперь и впрямь как новая стала, считай, дизайнерский эксклюзивчик, с мокрым эффектом, так сказать. Буду всем хвастаться, что легендарный фотограф Жданова на неё сама лично плакала, теперь цена ей — миллион. — Дурак, — беззлобно, почти ласково сказала Женя. — Ага, — кивнул Костя, довольно улыбаясь. — Зато дурак, который умеет слушать и слышать, когда надо. Расскажешь, что стряслось? Женя закусила губу, глядя куда-то в сторону, в окно, за которым медленно темнело. Хотела ли она рассказывать? Всю эту грязную семейную драму, все эти двадцатилетние тайны, весь этот ужас, который обрушился на неё вчера вечером, как снег на голову? С одной стороны — не хотелось, язык не поворачивался. С другой — Костя был сейчас единственным человеком во всём мире, кто вызывал у неё доверие и хоть какое-то, но все же чувство безопасности. Он не осудит, не начнёт читать дурацкие морали, не будет лезть в душу — он просто выслушает. — Это очень долгая и запутанная история, — тихо, едва слышно сказала она. — А мы никуда и не спешим, — Костя откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, всем своим видом показывая, что готов слушать её хоть до самого утра. Женя глубоко, прерывисто вздохнула и начала рассказывать. Сначала медленно, неуверенно, путаясь в деталях, потом всё быстрее и быстрее, захлёбываясь словами, словно боясь, что её остановят. Про отца и Малиновского, которые когда-то были лучшими друзьями, почти братьями. Про тот дурацкий, подлый план, про маму, про двадцать лет тягостного молчания. Про вчерашний вечер, который разбил всё вдребезги. Костя слушал молча, не перебивая, только изредка покачивал головой и поправлял сползающие на нос очки. Когда Женя наконец замолчала, выдохшись, он ещё с минуту сидел абсолютно неподвижно, переваривая услышанное. — Ни хрена себе у тебя семейка, — наконец выдохнул он, качая головой. — Прямо сериал какой-то мексиканский, не иначе. — И теперь я не знаю, как мне смотреть ему в глаза, — голос Жени дрожал. — Как работать с ним дальше, каждый день. Как делать вид, что ничего не случилось, — она уткнулась разгорячённым лбом в сложенные на столе ладони. — Слушай, — Костя вдруг подался вперёд, к ней, заглядывая в лицо. — А ты уверена, что он сейчас такой же, как двадцать лет назад? Люди меняются, Жень. Кардинально меняются. Я, например, в школе вообще заучкой был, очкариком, над которым все смеялись и травили. А теперь я, вон, смотри какой крутой админ, да без меня тут ни один комп работать не будет! Женя подняла на него покрасневшие, воспалённые глаза: — Ты к чему это всё? — К тому, что тот дурацкий план — это было двадцать лет назад, в прошлой жизни. Он тогда молодым был, глупым, самоуверенным, таким же идиотом, как и все мы в молодости. — Костя пожал плечами. — Может, он реально изменился за это время, стал другим человеком? Ты же сама мне рассказывала, что он тебя поддержал, когда этот козёл Жилин тебя унизил на мастер-классе. И на работу взял, поверил в тебя, и фотографию твою оценил по достоинству. Разве совсем плохой человек будет так делать? — Я не знаю, Кость, — ответила Женя. — Я совсем запуталась, ничего не понимаю. — Ну так распутывайся потихоньку, — он дружески, ободряюще похлопал её по плечу. — Не спеша, шаг за шагом. А я рядом, если что. Можешь приходить ко мне и плакать в любое время дня и ночи. Куртка у меня, кстати, к тому же непромокаемая, — он по-доброму, ободряюще усмехнулся. — Ну, разве что, почти. Женя не выдержала и сквозь остатки слёз улыбнулась: — Спасибо тебе, Кость. Правда. Огромное спасибо. — Да ладно тебе, — смутился он, отводя взгляд. — Друзья для того и нужны, чтобы в жилетку плакать. Пойдём, кофе попьём, что ли? Леночка там чёт новое к чаю принесла, эклеры какие-то космические. Заслужила ты сегодня сладенького, по всем статьям. — Пойдём, — кивнула Женя, с трудом поднимаясь с места. Они вышли в длинный, пустой коридор, и Женя вдруг остановилась, бросив невольный, словно бы затравленный взгляд в сторону кабинета Малиновского. Дверь была плотно закрыта, из-под неё не пробивалось ни полоски света. — Иди, я догоню, — тихо сказала она Косте. Тот понимающе, без лишних вопросов кивнул и, не оглядываясь, пошёл в сторону кухни, где их ждала Леночка с эклерами. Женя подошла к двери кабинета вплотную, подняла тяжёлую, негнущуюся руку, чтобы постучать, и замерла, как вкопанная. Что она ему скажет? Как объяснит своё состояние? Да и зачем пришла? Рука бессильно опустилась. Она резко развернулась и быстро, почти бегом, направилась к кухне, оставляя тяжёлые, гнетущие мысли за своей спиной. На кухне Костя уже колдовал над кофемашиной, а Леночка раскладывала на тарелке аппетитно выглядящие эклеры, покрытые глазурью. Увидев Женю, она понимающе, по-женски тепло улыбнулась: — Садись, Жень. У нас тут сеанс терапии сладким. Срочный и обязательный. Женя через силу улыбнулась в ответ и тяжело опустилась на свободный стул. Рядом тут же плюхнулся Костя, протягивая ей дымящуюся кружку с ароматным кофе. — Держи, боец. Сегодня можно даже два эклера. Ну или три. Я разрешаю. — А если я на диете? — усмехнулась Женя, принимая кружку. — Завтра начнёшь, с понедельника, — авторитетно, тоном, не терпящим возражений, заявил Костя. — Сегодня — день великой скорби и заедания стресса высококалорийными продуктами. Это святое.***
Леночка рассказывала что-то уморительно смешное про своего наглого кота, который научился самостоятельно открывать холодильник и теперь терроризирует всю семью, требуя колбасу по ночам. Костя ржал в голос, запрокидывая голову, и его очки то и дело предательски сползали на самый кончик носа. Женя улыбалась, прихлёбывая горячий, обжигающий кофе, и впервые за бесконечно долгое время чувствовала себя нормальной и даже живой. — …и представляете, он ночью залез, достал целую палку сосисок и утащил их к себе под кровать! — Леночка энергично размахивала руками, изображая кошачьи проделки. — А утром мы просыпаемся, а весь пол в сосисках! Картина маслом! — Какой гениальный кот, — восхищённо протянул Костя, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Надо будет обязательно взять у него пару уроков по добыче пропитания в дикой природе. — У тебя и своих природных талантов более чем достаточно, — фыркнула Леночка. — Как тебя ни увижу, вечно что-то жуёшь, проглот! — Ты просто завидуешь, что я могу есть всё подряд и при этом не толстеть, — Костя довольно засмеялся, подмигивая Леночке. — Сама-то ты когда последний раз ела что-то вне своих дурацких калорий, а? Женя слушала их привычную, добрую перепалку краем уха, смотрела, как за большим окном медленно темнеет, как зажигаются первые фонари, и думала о том, как же странно и до ужаса непредсказуемо устроена жизнь. Ещё вчера в это же время она была, кажется, почти счастлива, дарила Малиновскому ту фотографию, видела его улыбку, чувствовала себя нужной и важной. А сегодня мир уже успел перевернуться с ног на голову. — Жень, ты чего такая задумчивая? — Костя осторожно, чтоб не расплескать кофе, ткнул её локтем в бок. — Ешь давай эклер, а то Леночка обидится и больше никогда не принесёт. — Ем, — послушно, как робот, откусила Женя кусочек нежного пирожного. Дверь на кухню без стука отворилась. На пороге стоял Малиновский. Вид у него был до крайности странный, непривычный, даже пугающий — растрёпанные волосы, заметно смятая рубашка, верхняя пуговица которой была небрежно расстёгнута. В руках он держал пустую кружку, но даже слепому было очевидно, что пришёл он сюда вовсе не за кофе. На кухне мгновенно повисла оглушающая тишина. Леночка замерла с надкусанным эклером в руке, Костя перестал улыбаться и как-то весь внутренне подобрался, напрягаясь. Женя смотрела в свою кружку с недопитым кофе, боясь поднять глаза. — Роман Дмитрич, — первой пришла в себя Леночка, голос её звучал чуть выше обычного. — Кофе хотите? — Хочу, — коротко и как-то очень уж сухо ответил он, проходя к кофемашине, стоящей в углу. Он делал вид, что целиком и полностью сосредоточен на процессе — нажал кнопку, ждал, когда кофе нальётся, — но Женя каждой клеточкой кожи, каждым нервом чувствовала его тяжёлый, пронзительный взгляд на себе. Короткий, колючий, болезненный, от которого по спине пробежали мурашки. Она рискнула поднять на него глаза лишь в тот момент, когда он повернулся к ним спиной. — А вы чего тут все? — спросил он через плечо, не оборачиваясь. — Что за посиделки? — Женю вот успокаиваем, — ляпнул Костя, не подумав, и тут же прикусил язык, поняв, что сморозил глупость. Женя мысленно застонала, закрыв глаза. Малиновский неспеша, словно в замедленной съёмке, повернулся к ним, опираясь бедром о столешницу. Взгляд его остановился на Жене, пригвоздил к месту, и она физически, почти до боли, ощутила, как он внимательно и цепко изучает её — покрасневшие глаза, осунувшееся, бледное лицо. — Успокаиваете, значит, — тихо, с какой-то странной интонацией сказал он. — А что, собственно, случилось? — Личное, — ответила Женя раньше, чем Костя успел снова открыть рот. — Не берите в голову, Роман Дмитрич. — Главное, ничего с собой в порыве эмоций не сделай, — постарался усмехнуться Малиновский. — А то знаю я ваши подростковые проблемы, — пожал плечами Малиновский с деланным равнодушием. Он взял со стойки свою наполненную кружку и, не проронив больше ни слова, направился к выходу, но у самой двери вдруг остановился, замер на мгновение, не оборачиваясь. — Перед уходом зайди ко мне, — сказал он глухо. — Есть серьёзный разговор. И вышел, плотно прикрыв за собой дверь. На кухне снова повисла гнетущая, тяжёлая тишина. Леночка испуганно переводила взгляд с Жени на Костю и обратно. — Чего это он? — шепотом, одними губами спросила она. — Не знаю, — так же шепотом, растерянно ответил Костя. А Женя чувствовала, как сердце снова бешено заколотилось где-то в горле, готовое вот-вот выпрыгнуть. Чертов разговор. О чём он хочет с ней говорить? О том, что видел? О том, что случилось сегодня? Или о чём-то другом, ещё более страшном? — Жень, ты как? — осторожно спросил Костя, приблизившись к ней. — Нормально, — автоматически соврала Женя, допивая остывший чай одним глотком. — Пойду я, ребят, работы ещё полно, надо доделать до завтра. Она поднялась из-за стола, чувствуя, как противно дрожат вмиг ставшие ватными ноги, и всё же направилась по коридору к кабинету Малиновского. По пути несколько раз останавливалась, глубоко, прерывисто дышала, пытаясь унять эту дурацкую, предательскую дрожь во всём теле. У двери девушка на секунду замерла, собираясь с духом. Наконец — коротко постучала. — Войдите, — раздалось изнутри приглушённо. Женя толкнула тяжёлую дверь и шагнула внутрь, прекрасно понимая — назад дороги уже не будет.
