Обнажая забытые шрамы

      Женя переступила порог кабинета и сразу, с первого шага, почувствовала, как напряжение, разлитое в воздухе, стало почти физически ощутимым — густым и тягучим, как патока. Малиновский стоял у огромного панорамного окна, спиной к ней, и неподвижно смотрел куда-то вдаль, на зажигающиеся в вечерних сумерках огни огромного города. В одной руке он держал так и не отпитую кружку с кофе, другой — до побелевших костяшек — сжимал холодный подоконник, словно ища в нём хоть какую-то опору.       — Закрой дверь, — не оборачиваясь, глухо приказал он. Женя послушно, стараясь не шуметь, прикрыла за собой тяжёлую дверь и осталась стоять у входа, не решаясь подойти ближе, боясь нарушить эту хрупкую, звенящую тишину. Сердце бешено колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, ладони мгновенно вспотели, по спине пробежал холодок.       — Вы хотели поговорить, Роман Дмитрич? — спросила она, стараясь изо всех сил, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри всё клокотало мелкой, противной дрожью. Он медленно, словно через силу, повернулся к ней. В приглушённом полумраке кабинета, где горела только настольная лампа, его лицо казалось высеченным из холодного камня — жёсткие, резкие линии, тени под глазами, плотно сжатые губы. Только глаза, тёмные и глубокие, выдавали что-то живое, что-то, чему Женя не могла подобрать названия — боль, тоска, надежда — всё смешалось в них в какую-то немыслимую смесь.       — Хотел, — ответил он тихо, почти шёпотом. — Подойди. Не стой в дверях, как чужая. Женя сделала несколько нерешительных, робких шагов вперёд, остановившись напротив его массивного стола. Взглядом девушка прошлась по его столу и тут же заметила — рамка с её фотографией стояла на самом видном месте, рядом с монитором — он не убрал её, не спрятал в дальний ящик, как ненужную вещь. От этого внутри, где-то под ребрами, обдало теплом.       — Садись. Она послушно опустилась на краешек стула, сложив руки на груди. Малиновский тяжело опустился в своё кресло, с шумом поставил кружку с кофе на стол и посмотрел на Женю долгим, пристальным взглядом, от которого, казалось, не укрылась ни одна деталь.       — Ты плакала, — утвердительно, без тени сомнения сказал он. — Не ври, что нет. Я прекрасно вижу.       — Не буду врать, — тихо, едва слышно ответила Женя. — Плакала.       — Из-за чего?       — Это… — она запнулась, проглотила ком в горле. — Это совсем неважно.       — Важно, — отрезал он жёстче, чем, видимо, сам того хотел. И тут же, заметив её реакцию, смягчился, сбавив тон. — Жень, я, конечно, не хочу лезть к тебе в душу, правда. Но когда мой сотрудник приходит на работу в таком состоянии, в каком пришла сегодня ты, я имею полное право знать, не связано ли это с работой. Может, кто-то из коллег обидел, нахамил? Или заказчик повёл себя неподобающе?       — Нет, что вы, — Женя быстро мотнула головой. — Никто меня не обижал. На работе всё просто отлично, честно. Это… это личное, понимаете?       — Личное, значит, — он откинулся на спинку кресла, не сводя с неё тяжёлого, пронзительного взгляда. — И с этим личным ты пошла к Костику. В его голосе вмиг проскользнуло что-то, чему Женя не нашла мгновенного объяснения. Не открытая ревность, нет, скорее… лёгкая, почти детская обида? Или что, неужели просто показалось?       — Костя — мой друг, — пожала плечами она, стараясь говорить спокойно. — Он просто случайно оказался рядом. Поддержал.       — Я тоже рядом, — тихо, с неким надрывом сказал Малиновский. — Если ты забыла, я совсем недавно предлагал тебе свою помощь и поддержку. И кабинет мой, между прочим, всегда для тебя открыт.       — Я помню, — Женя отвела взгляд в сторону, не выдержав этого давления. — Просто… это не то, с чем можно вот так просто прийти к начальнику. Это слишком личное.       — А к Костику, значит, можно было прийти с таким?       — Костик — не начальник, — она вмиг почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. — Костик — просто друг, без всяких там должностей. Он не будет читать мне скучные морали, не будет задавать миллион лишних вопросов, не будет… — она осеклась на полуслове.       — Не будет что?       — Не будет смотреть на меня так, будто я ему что-то должна, — выпалила Женя на одном дыхании. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов, висящих на стене. Малиновский смотрел на неё, не мигая, и в его взгляде мелькнуло что-то странное — смесь искреннего удивления, глухой боли и внезапного, щемящего понимания.       — Ты мне ничего не должна, Жень, — наконец произнёс он. — Совершенно ничего. Я просто… — он запнулся, с трудом подбирая нужные слова. — Я просто очень волнуюсь за тебя. Как начальник. Как… как человек, которому ты стала вдруг небезразлична.       — Небезразлична? — переспросила Женя, горько усмехнувшись. — А с чего бы это вдруг, Роман Дмитрич? Я же просто рядовая сотрудница. Просто девчонка, которую вы взяли на работу практически с улицы.       — Ты не с улицы. Ты дочь Андрея, в конце концов. Женя вздрогнула, словно от удара током, Малиновский не мог этого не заметить.       — Ты знаешь? — спросил он прямо. — Твой отец тебе рассказал? Всю правду?       — Рассказал, — подтвердила Женя, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Про ваш дурацкий план, про маму, про то, как вы… как вы цинично играли её чувствами. Малиновский закрыл глаза на несколько долгих секунд, глубоко, судорожно вздохнул, словно набираясь сил. Когда он открыл их, в них плескалась только усталость и какая-то давняя, незаживающая, ноющая боль.       — Это было давно, Жень. Очень давно, в прошлой жизни. Мы были молодыми, глупыми, самоуверенными идиотами. Я придумал тот дурацкий план, да. Я искренне думал, что это поможет твоему отцу удержать Катю в фирме, что это просто безобидная игра, лёгкий флирт… А потом всё пошло наперекосяк, не по плану. Твой отец, влюбился в неё по-настоящему. Женя слушала, затаив дыхание.       — Зачем вы мне всё это рассказываете? — спросила она хрипло, с надрывом.       — Затем, что ты имеешь право знать всю правду, — ответил он твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Не только ту, которую счёл нужным рассказать твой отец, а всю целиком. Со всеми мерзкими деталями. Да, я был мудаком, последним конченным, сука, мудаком, который придумал тот план. Но я не чудовище, Жень.       — Да неужели… — Женя смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Малиновский усмехнулся — горько, безрадостно, с какой-то безнадёжностью:       — Жень, я понимаю, что я всё такой же дурак, который так и не научился строить нормальные отношения, который живёт только работой и своим добровольным одиночеством. Но одно я знаю точно, Жень, — голос его дрогнул. — Я никогда, слышишь, никогда в жизни не причиню тебе вреда. Что бы ни случилось.       — Почему? — вырвалось у Жени почти шёпотом. — Почему именно я? Он замер, глядя на неё долгим, пронзительным взглядом. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у Жени перехватило дыхание — что-то тёплое, почти нежное, пугающе близкое, но тщательно скрываемое за привычной маской спокойствия и невозмутимости.       — Потому что ты напоминаешь мне… — он запнулся, с трудом подбирая слова. — Ты напоминаешь мне, что в жизни есть что-то, кроме этой проклятой работы. Ты талантливая, живая, настоящая, без фальши. И когда ты просто рядом, в одной комнате, мне становится… теплее, что ли. Как будто я не один в этом мире, понимаешь? Женя молча пыталась переварить услышанное. Это было очень похоже на признание, на исповедь, на что-то такое странное, рваное, не до конца оформленное. Как будто он сам не понимал, что говорит, просто в один миг позволил словам вырваться наружу.       — Я, наверное, слишком много лишнего сейчас сказал, — Малиновский резко, почти грубо отвернулся к окну, пряча лицо. — Забудь. Выбрось из головы. Женя смотрела на него — на этого сильного, обычно такого уверенного, даже надменного мужчину, который сейчас стоял к ней спиной, вцепившись в подоконник, словно боялся обернуться и показать своё настоящее лицо. Внутри неё что-то отчаянно дрогнуло. Не та острая боль, что разрывала грудь вчера вечером, и не та глухая злость, что кипела сегодня утром. А что-то совсем другое. Тёплое, щемящее, пугающе-сладкое, очень похожее на… понимание?       — А если я не хочу забывать? — тихо спросила она. Малиновский замер. Медленно, словно через неимоверное усилие он повернулся к ней. И в глазах его читалось такое искреннее, такое детское, незащищённое удивление, что Жене стало почти смешно — но смеяться сейчас совсем не хотелось.       — Что? — переспросил он хрипло.       — Я говорю, — Женя решительно поднялась со стула и сделала шаг к нему, сокращая расстояние. — Если я не хочу забывать то, что вы только что сказали?       — Жень, — Малиновский устало провёл дрожащей ладонью по лицу. — Ты хоть понимаешь, что ты говоришь? Я старый мужик, я друг твоего отца, я…       — Я знаю, кто вы, — перебила она твёрдо, без тени сомнения. — И знаю, что вы сделали двадцать лет назад. Но знаете что? Вы тогда были молодым идиотом, каких много. А сейчас… сейчас вы совсем другой.       — Откуда в тебе такая дурацкая уверенность? — усмехнулся он горько.       — Да вы просто посмотрите на себя со стороны, — Женя обвела рукой его кабинет, заставленный книгами, наградами, техникой. — Вы построили свою фирму с нуля, вы поддерживаете молодых, никому не известных фотографов, вы… — она запнулась на мгновение, подбирая слова. — Вы впустили меня в свою жизнь, поверили в меня, дали шанс. Разве по-настоящему плохой и, как вы говорите, конченый человек так поступит? Малиновский молчал, глядя на неё так, будто видел впервые в жизни. Внутри у него всё клокотало и рвалось наружу. Эта девчонка стояла сейчас перед ним и говорила вслух то, о чём он сам боялся даже думать, о чём не смел и мечтать.       — Жень, ты просто не понимаешь… — начал он, пытаясь в последний раз возвести эту хрупкую стену между ними, но Женя снова перебила.       — Чего я не понимаю? — в её глазах вспыхнул огонь. — Что вы боитесь? Боитесь, что скажут люди? Что подумает мой отец? Или, может, боитесь самому себе, наконец, признаться?       — Боюсь за тебя, — несдержанно сорвалось его губ. — Боюсь, что ты пожалеешь, что я сломаю тебе жизнь, как когда-то сломал всё вокруг себя, что ты посмотришь на меня через год, через два и с отвращением спросишь: «Зачем я вообще связалась с этим стариком?»       — А вы не допускаете мысли, что я сама могу за себя решать? — Женя подошла ещё ближе, теперь их разделял только острый край стола. — Что я уже давно не маленькая глупая девочка, которая не знает, чего хочет от жизни? Я, может быть, впервые в своей жизни точно знаю, чего я хочу. Повисла тишина. Такая густая и плотная, что, казалось, была практически физически ощутимой. Малиновский смотрел на Жданову, не в силах отвести взгляд. Мужчина сделал шаг к ней навстречу. Один-единственный шаг, до предела сокративший дистанцию между ними.       — Ты хоть понимаешь, во что ты ввязываешься? — прошептал он хрипло.       — Понимаю, — так же шёпотом, но твёрдо ответила Женя, глядя ему в глаза. — И не боюсь. Он медленно, словно боясь спугнуть, протянул руку и осторожно, практически невесомо коснулся её щеки. Женя не отстранилась, не отдёрнулась, наоборот — чуть прикрыла глаза, доверчиво прижимаясь к его шершавой, тёплой ладони.       — Господи, Женька… — хрипло, сдавленно прошептал мужчина, всё ещё не до конца осознавая реальность происходящего. Казалось, весь мир для них двоих сузился до этого единственного, едва ощутимого на коже, но такого горячего, такого родного прикосновения. Всё вокруг — офис, проблемы, прошлое, чужие мнения — перестало существовать. Внезапно раздавшийся стук в дверь заставил их обоих вздрогнуть и в испуге отшатнуться друг от друга.