Обнажая забытые шрамы

      Стук повторился — настойчивый, бесцеремонный, даже несколько наглый, такой, каким умел стучать в двери только один человек во всём этом огромном, скучном офисе.       — Роман Дмитрич, вы тут? — донёсся из-за двери жизнерадостный, чуть взволнованный голос Костика. Малиновский и Женя отпрянули друг от друга резко, испуганно, как два нашкодивших подростка, застигнутых врасплох родителями в самый неподходящий момент. Женя почувствовала, как щёки мгновенно заливает предательским, горячим, густым румянцем, и поспешно, почти панически отвернулась к окну, делая вид, что её безумно интересуют вечерние огни большого города, мерцающие вдалеке. Роман провёл дрожащей ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него все следы только что произошедшего, всю эту нечаянную нежность, и хрипло, чуть севшим голосом крикнул:       — Входи, раз уж пришел! Дверь с лёгким скрипом распахнулась, и в кабинет влетел Костя — взлохмаченный, с вечно растрёпанными, торчащими в разные стороны волосами, в своей неизменной, яркой, разрисованной дурацкими нашивками куртке, которая сегодня вечером казалась особенно нелепой и вызывающей. Он замер на пороге, как вкопанный, окинув быстрым, цепким взглядом всю комнату, и на его лице отразилась целая гамма сложных, сменяющих друг друга эмоций — от искреннего удивления до лёгкого, едва заметного замешательства.       — О, — протянул он многозначительно, переводя взгляд с Малиновского, стоящего у стола в слишком расслабленной позе, на Женю, которая старательно, почти истерично делала вид, что её невероятно увлекает пейзаж за окном. — А я, кажется, как всегда, не вовремя.       — Чего тебе? — рявкнул Малиновский, стараясь изо всех сил, чтобы голос звучал максимально сухо и обычно, но выходило у него из рук вон плохо.       — Да, дядя Миша там… — Костя замялся на полуслове, придумывая правдоподобную причину своего вторжения. — Впрочем, это неважно. Я потом зайду. Или вообще не зайду. Там уж как карта ляжет. Он быстро, мелкими шажками попятился к двери, но на самом пороге вдруг остановился, бросив на Женю короткий, но невероятно красноречивый взгляд — в нём читалось и искреннее удивление, и какое-то странное, неожиданное понимание, и даже, кажется, тёплое одобрение.       — Вы это… — Костя запнулся, неловко махнул рукой. — Ладно, я вообще ничего не видел, не слышал и не знаю. У меня внезапный склероз и катаракта. И вообще, меня нет и никогда здесь не было, я в домике. Дверь за ним снова захлопнулась, отсекая их от внешнего мира. В кабинете снова повисла тишина, но теперь она была совсем другой — не тягостной, не напряжённой, а какой-то растерянной, сбитой с толку.       — Вот же… — Малиновский шумно выдохнул, выпуская скопившееся напряжение, и обессиленно опустился в своё кресло, устало откинув голову на высокую спинку. — Весь офис теперь будет знать.       — Костя не расскажет никому, — тихо, но уверенно сказала Женя, всё ещё стоя у окна и нервно теребя край своего свитера. — Он не такой. Он умеет держать язык за зубами.       — Откуда ты знаешь?       — Знаю, — она медленно обернулась и посмотрела на него в упор. — Он мой друг. Настоящий. Малиновский молчал, глядя на неё из спасительного полумрака кабинета, и в его глазах читалось что-то новое, доселе невиданное. Женя вдруг отчётливо поняла, что никогда ещё не видела его таким — растерянным, почти беззащитным и уязвимым. Без привычной, надёжной брони из сарказма, колкостей и вечной иронии.       — Жень, — наконец тихо позвал он. — Иди сюда. Она послушно, словно во сне, подошла и остановилась рядом с его креслом. Он осторожно взял её за руку — так берут хрупкую, дорогую вещь, сделанную из тончайшего стекла.       — Ты действительно уверена? — спросил он тихо, глядя снизу вверх. — В том, что сказала мне только что? Что не пожалеешь об этом завтра утром?       — Уверена, — ответила она как-то удивительно просто, без тени сомнения.       — А твой отец? — в голосе Малиновского явственно послышалась горькая, застарелая боль. — Он же меня на дух не переносит, ненавидит всем сердцем, наверное. И после всего, что ты сегодня узнала о моём прошлом…       — Папа… — Женя глубоко вздохнула. — С папой я как-нибудь сама разберусь, не в первый раз. Он не имеет никакого права выбирать, с кем мне быть, а с кем нет.       — А Костик? — неожиданно, с каким-то детским упрямством спросил Роман, и в его голосе проскользнула та самая странная, ревнивая нотка, которую Женя уже сегодня слышала. — Он ведь… он молодой, весёлый, симпатичный. Вы с ним так легко и хорошо общаетесь. Женя удивлённо, даже изумлённо посмотрела на него, а потом вдруг не выдержала и рассмеялась — тихо, заливисто и искренне.       — Вы что, серьёзно ревнуете? К Костику?       — Не ревную, — буркнул Малиновский. — Просто… я же вижу, как он на тебя смотрит.       — Роман Дмитрич, — Женя наклонилась к нему почти вплотную, заглядывая прямо в глаза. — Костик — мой друг. Самый настоящий, конечно, но просто друг, и ничего большего у нас с ним никогда не будет. А вы… вы — это совсем другое дело, понимаете?       — Какое? — спросил он, не в силах отвести от неё взгляд.       — А вы сами как думаете? — улыбнулась она загадочно, чуть прикусив губу. Он мягко, но настойчиво потянул её за руку, и Женя, не сопротивляясь, без единого слова, опустилась на широкий подлокотник его кресла. Так они и сидели теперь — в тихом, приглушённом полумраке кабинета, вдвоём, отгородившись от целого мира, чувствуя, как между ними возникает и крепнет что-то абсолютно новое, невероятно хрупкое и трепетное, но при том бесконечно важное.       — Женька, — прошептал Малиновский, глядя на неё снизу вверх. — Ты даже не представляешь себе, что ты со мной сейчас делаешь.       — Представляю, — тихо ответила она, касаясь пальцами его щеки. — И мне это безумно нравится. Женя смотрела на него сверху вниз, чувствуя, как его тёплые, чуть шершавые пальцы крепко, но бережно сжимают её ладонь. В голове было удивительно пусто и одновременно невероятно тесно от тысячи мыслей, которые никак не хотели складываться в связные, логичные предложения. Малиновский смотрел на неё так, будто пытался навсегда, до мельчайшей чёрточки, запомнить каждую ресницу, каждый изгиб губ, каждую веснушку, которую уже почти не было видно в мягком полумраке.       — Знаете, — тихо, задумчиво сказала она. — Я ведь никогда, ни разу в жизни не думала, что всё будет именно вот так.       — Как? — его голос звучал хрипло, с лёгкой, привычной насмешкой, за которой, впрочем, отчётливо пряталось искреннее волнение.       — Ну, — Женя неопределённо повела плечом. — Что я буду сидеть вот так, на подлокотнике кресла своего собственного начальника, посреди ночи, в пустом офисе, и чувствовать себя… не знаю. Как дома, что ли. Как будто так и надо. Малиновский усмехнулся, но усмешка вышла какой-то тёплой, уютной, совсем не похожей на его обычный, привычный всем сарказм. Он потянул её за руку чуть сильнее и настойчивее, и Женя, неожиданно потеряв равновесие, плавно соскользнула с подлокотника прямо к нему на колени. Замерев на мгновение, она почувствовала, как его сильные, надёжные руки осторожно, но крепко обхватили её талию.       — Роман Дмитрич, — выдохнула она ему прямо в лицо, чувствуя его дыхание. — Вы, кажется, совсем обнаглели.       — А то, — согласно, с каким-то хулиганским удовольствием кивнул он, и в его тёмных глазах заплясали знакомые, озорные чертики. — Терять мне уже абсолютно нечего, Жень. Старый, одинокий дурак, влюбился по уши в молодую сотрудницу — куда уж хуже?       — Влюбились? — переспросила Женя, кокетливо приподнимая одну бровь. Малиновский помолчал ровно секунду, глядя на неё в упор, не мигая. А потом вдруг, без предупреждения, решительно притянул к себе за талию и поцеловал. Это был не тот поцелуй, который она когда-то видела в романтических фильмах или читала в сентиментальных книгах. Это было нечто совсем другое — тёплое, настоящее, живое, чуть неуклюжее, даже робкое, но от этого бесконечно правильное и родное. Женя на долю секунды замерла от неожиданности, а потом, доверившись мгновению, ответила, запустив свободную руку в его мягкие, чуть седеющие на висках волосы.       — Ничего себе, — выдохнула Женя ему в губы, когда они наконец отстранились друг от друга. — А вы, оказывается, кое-что умеете.       — Сорок семь лет не дурак дураком жил, — хмыкнул он самодовольно, но руки его, лежащие на её талии, чуть заметно дрожали. — Кое-чему всё-таки научился за это время.       — Неужто вы ещё и скромный? — усмехнулась Женя, даже не думая о том, чтобы встать. — Прямо открытие дня, не иначе.       — Я вообще кладезь неожиданных талантов, — парировал Малиновский. — Просто обычно я это не афиширую, так сказать, скрываю до поры до времени.       — Надо будет составить подробный список, — задумчиво протянула Женя, глядя куда-то в потолок. — Пункт первый: умеет целоваться, и весьма неплохо это делает. Пункт второй: внезапно признаётся в своих чувствах, прямо как герой дешёвого сериала. Что дальше по списку?       — Дальше я обычно требую надбавку к зарплате за такие душевные откровения, — хмыкнул он, щекоча дыханием её шею.       — А мне, значит, всё это бесплатно? — приподняла бровь Женя, изображая возмущение. — Какая-то вопиющая дискриминация по половому признаку.       — Тебе — в счёт будущих заслуг и свершений, — Малиновский чуть наклонил голову набок, разглядывая её с совершенно непонятным, новым выражением. — Ты вообще отдаёшь себе отчёт, что сидишь сейчас на коленях у своего начальника и при этом безнаказанно с ним пререкаешься?       — В полном, — важно кивнула она. — И что вы мне сделаете? Уволите за аморальное поведение?       — Под трибунал отдам, — усмехнулся он.       — Ой, только посмейте, — фыркнула Женя. — Я вам такой скандал закачу с привлечением профсоюза!       — У нас нет профсоюза, Жень.       — Значит, срочно организую. Назло вам. Малиновский рассмеялся — тихо, искренне, от души, и Женя вдруг отчётливо поймала себя на мысли, что этот живой, тёплый смех ей нравится гораздо больше, чем его привычный, колючий сарказм.       — Слушай, — он вдруг посмотрел на неё очень серьёзно и пристально, хотя в глубине глаз всё ещё продолжали резвиться озорные чертики. — А ты не устала?       — От чего именно?       — Ну, — он неопределённо повёл рукой, показывая на них обоих. — От этого дурацкого «выканья». Я, конечно, прекрасно понимаю, что я для тебя старый, но не настолько же, честное слово.       — А как же мне вас теперь называть, Роман Дмитрич? — Женя притворно задумалась, наморщив лоб. — Рома? Ромочка? А может, Романчик?       — Только попробуй назвать меня Романчиком, — шутливо пригрозил он. — Просто Рома. Этого более чем достаточно.       — А жаль, Романчик очень даже вам идёт. По-моему, мило.       — Ты опять начинаешь, Жданова?       — Так и запишем в список, — кивнула Женя. — Шантаж и неприкрытые угрозы — наше всё. Он снова, не сдержавшись, притянул её к себе, и они просидели так, обнявшись, ещё какое-то бесконечно долгое и сладкое время, перебрасываясь привычными колкостями и просто молча наслаждаясь этой внезапной, такой желанной близостью. За огромным окном окончательно и бесповоротно стемнело, мириады огней большого города ярко горели, словно призывая всех наконец выйти на улицу и прогуляться по ночной Москве.       — Жень, — вдруг спохватился Малиновский, мельком глянув на настенные часы. — Уже почти десять часов. Твои родители, наверное, с ума там сходят.       — Мама, наверное, да, — вздохнула Женя, нехотя возвращаясь в реальность. — Папа… ну, папа уже привык, что я вечно где-то пропадаю.       — Тогда собирайся.       — Куда?       — В Гум за покупками, — саркастично бросил он, но заметив ее непонимание, поспешил объяснить. — Домой тебя отвезу.       — Роман Дмитрич, — Женя скептически приподняла бровь. — Вы хоть помните, чем закончилась наша прошлая поездка?       — Помню прекрасно, — кивнул он, решительно поднимаясь с кресла и аккуратно ставя её на ноги. — И что с того? Я теперь должен тебя на такси отправлять ночью?       — Ну, вообще-то…       — Без вариантов, — отрезал он тоном, не терпящим ни малейших возражений. — Идём, Жень.

***

      Они вышли из пустого офиса, и прохладный ночной воздух, пахнущий весной и свободой, ударил в лицо, забираясь под куртки. Малиновский галантно, и даже слегка театрально, открыл перед Женей дверь своей чёрной «Ауди», и она, усмехнувшись про себя, с удовольствием забралась на мягкое сиденье.       — Прямо рыцарь на белом коне, — прокомментировала она, когда он устроился на водительском сиденье и завёл двигатель.       — Конь, если ты не заметила, чёрный, — поправил он, трогаясь с места.       — Не суть. Важен сам посыл, Ром.       — Посыл такой: везу тебя домой, чтобы ты наконец-то нормально выспалась и завтра с новыми силами снова радовала меня своим несносным сарказмом, — усмехнулся Малиновский, выруливая с парковки.       — Ах, вот оно что, — Женя театрально, с притворной обидой вздохнула. — А я-то, наивная, думала, я тебе как человек нравлюсь. А я, оказывается, всего лишь безотказный источник сарказма.       — Ты мне, безусловно, нравишься как человек, — он покосился на неё с тёплой улыбкой. — Но сарказм — это очень приятное дополнение.       — Ну, тогда ладно, — она довольно откинулась на удобном сиденье и уставилась в тёмное окно, за которым мелькали огни. — Везите, товарищ начальник. Только осторожнее там, а то папа опять устроит мне допрос с пристрастием.       — Пусть устраивает, чего уж там, — спокойно, даже с каким-то вызовом ответил Малиновский. — Я теперь от него точно бегать не буду. Хватит, набегался.