Обнажая забытые шрамы

      Роман стоял у двери квартиры Ждановых, чувствуя себя школьником, вызванным к директору для особо важного разговора, — такая же липкая неловкость, такое же желание провалиться сквозь землю и такое же понимание, что отступать некуда. В руках он держал бутылку хорошего, выдержанного вина и коробку дорогих конфет — стандартный, почти ритуальный набор для первого официального визита. Но это был не просто визит. Это было нечто гораздо более сложное и пугающее.       «Ну, — выдохнул он в пустоту лестничной клетки, поправляя воротник рубашки. — В конце концов, бывало и хуже.» Дверь открыла Женя. Увидев его, она просияла той особенной, теплой улыбкой, которая появлялась на её лице только в минуты истинной радости, но в глазах её меж тем читалась неподдельная, щемящая тревога.       — Рома, — она быстро, почти украдкой чмокнула его в щеку и затянула в прихожую, как в спасительную гавань. — Проходи, не стой на пороге. Папа в гостиной, мама на кухне, ужин доделывает.       — Вот тут небольшой… презент, — усмехнулся Роман, чувствуя, как предательски пересыхает в горле.       — Давай помогу, — произнесла Женя, принимая подарок из его рук, на секунду их пальцы соприкоснулись — её тёплые, его ледяные. Роман шагнул чуть дальше в прихожую, и в этот момент из-за жениного плеча, словно из тумана, выглянула Катя. Она, видимо, услышала голоса и вышла посмотреть, кто пришёл. Увидев гостя, она замерла, превратившись в каменное изваяние. Лицо её, ещё минуту назад живое и приветливое, мгновенно побледнело, словно бы обескровилось, глаза расширились, наполнившись чем-то, что Роман не смог прочитать сразу — и болью, и страхом, и давней, незаживающей раной. Руки, которыми она машинально, словно ища защиты, поправляла воротник своей блузки, заметно дрожали.       — Катя, — произнес Роман, чувствуя, как внутри вмиг все затягивается в один большой ком. — Здравствуй.       — Роман Дмитриевич? — голос Кати звучал чужим, севшим. — Что вы… зачем вы…       — Мам, — Женя шагнула к матери, мягко, но настойчиво взяла её за руку, чувствуя, насколько холодными стали её пальцы. — Нам нужно поговорить. Рома… он пришёл… мы с ним…       — Нет, — Катя покачала головой, и в этом движении было столько отрицания, столько нежелания принимать реальность, что у Жени сжалось сердце. — Нет, Женя, не говори… Только не это.       — Мы встречаемся, — выдохнула Женя. — Я люблю его, мам. По-настоящему. И он… он тоже любит меня. Катя смотрела на дочь, потом переводила взгляд на Малиновского, потом снова на дочь, и в её широко открытых глазах стояли крупные, готовые пролиться слёзы — слёзы боли, непонимания, глубочайшего, почти физического чувства предательства.       — Кать, — мягко, как только умел, сказал Андрей, выходя из гостиной и становясь рядом с женой. — Давай поговорим спокойно. Не на пороге.       — Ты знал? — Катя резко повернулась к мужу, и голос её зазвенел металлом. — Ты знал, что он… что они…       — Узнал недавно, — признался Андрей, не отводя глаз.       — И ты не против? — голос её истерически срывался. — Андрей, ты забыл, кто он? Для него люди — расходный материал! Он наиграется с ней и бросит, как бросал всех, неужели ты этого не понимаешь?! Ты не помнишь, как он…       — Катя… — начал Роман, делая шаг вперёд.       — Нет! — она резко подняла руку, останавливая его жестом, который не терпел возражений. — Вы что, сейчас действительно будете извиняться? Говорить, что всё это было давно, что вы изменились, стали другим человеком? Не надо. Я слышала эти слова. От него, — она кивнула в сторону мужа. — От вас я не хочу их слышать.       — Мам, — Женя шагнула вперёд, загораживая собой Романа. — Пожалуйста, выслушай…       — Жень, ты не понимаешь, ты просто не можешь понять, после всего, что он сделал… после того, как он…       — Я знаю, — тихо, но отчётливо сказал Роман, и в его голосе не было оправдания, только тяжёлая, выстраданная правда. — Я знаю, что я сделал, Кать. И я не пришёл просить прощения. Я понимаю, что прощения тут не может быть. Никогда.       — Какой умный человек, — Катя горько, с надрывом усмехнулась. — Понимает он!       — Я хочу поговорить с тобой, — произнёс Роман, глядя ей прямо в глаза. — Наедине. Если ты позволишь. Катя посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались ненависть, боль и какое-то странное, незнакомое ей самой любопытство. Потом перевела глаза на мужа и дочь, стоявших рядом и готовых броситься на помощь в любую секунду.       — Хорошо, — сказала она неожиданно спокойно.       — Мам… — начала Женя, чувствуя, как внутри всё сжимается.       — Жень, — Андрей поднялся с дивана и мягко взял дочь за руку. — Пойдём на кухню. Им правда нужно поговорить. Наедине. Они вышли, дверь гостиной за ними бесшумно закрылась, отрезая их от разговора, который всё-таки должен был состояться. Катя стояла напротив Романа посреди большой, светлой комнаты, не двигаясь, не приближаясь. Руки её были скрещены на груди — защитный жест, который она освоила много лет назад, лицо — белое, как бумага.       — Вы хотели поговорить, Роман Дмитриевич, — сказала она ледяным, ровным тоном. — Я слушаю. Говорите.       — Я пришёл не оправдываться, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — И не просить прощения. Я пришёл сказать, что ты была права. Все эти годы, Катя, ты была права.       — В чём именно? — она недоверчиво прищурилась.       — Во всём, — Роман смотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда. — Я был мудаком. Самым настоящим, законченным мудаком. Я смеялся над тобой, унижал тебя, я написал эту… эту мерзкую инструкцию. Катя вздрогнула, словно от удара. На миг её ледяная, непроницаемая маска дала трещину, и за ней мелькнуло что-то живое, давно похороненное.       — «Мой дорогой друг и президент, поскольку ты с детства страдаешь редкой формой склероза, я снова решил прийти к тебе на помощь», — процитировал он. Голос его был глухим, чужим. — Ты это читала. Ты прекрасно знаешь, что там было дальше. Каждое слово.       — Читала, — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — И запомнила каждое слово. Каждую запятую. Как вы советовали ему, что делать. Как подойти ко мне, что сказать, на какие кнопки нажимать. Как… как влюбить меня в себя, чтобы я не ушла из фирмы. Как использовать мои чувства, мою… мою дурацкую наивность.       — Я был… я не знал, что ты прочитаешь это, Кать. Я не знал, что ты…       — Что я узнаю, как вы надо мной издеваетесь? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько выстраданной, накопившейся за годы боли, что Роману стало физически тяжело стоять на месте. — Да, я была дурнушкой, Роман Дмитриевич. Нелепой, неуклюжей, вечно краснеющей, в этих ужасных, безвкусных кофтах и длинных юбках. Я знала, что вы смеётесь надо мной. Вы наверное удивлены, но я все слышала. Каждое, чёрт возьми, слово, сказанное вами. Но когда я прочитала это… когда я поняла, что всё, что он мне говорил, все эти красивые слова… это был просто план. Просто циничная инструкция, которую вы для него написали, чтобы…       — Я не знал, что ты…       — Вы не знали, что я живой человек? — перебила она, и голос её вдруг стал громче, жёстче, в нём зазвучал металл. — Вы не знали, что у меня есть сердце, которое можно разбить? Что я могу чувствовать боль, унижение, стыд? Вы, гениальный Роман Дмитриевич, который всегда всех просчитывает, вы просто не подумали об этом? Я была для вас фигурой в вашей шахматной партии. Пешкой, которую можно пожертвовать ради нужного результата.       — Да, — сказал он после долгой, тяжёлой паузы. — Ты права, ты абсолютно права. Ты это хотела услышать?       — Я знаю, что права, — она смотрела на него в упор, не мигая, и в её глазах стояли слёзы. — И знаете что? Я простила его. Я простила Андрея, потому что он искренне раскаялся. Потому что он любил меня, да и продолжает любить по-настоящему, не по инструкции. А вы… вы просто исчезли. Вы ушли из его жизни, из нашей жизни, и я думала, что навсегда. А теперь вы появляетесь с моей дочерью. Вы, который смеялся надо мной, который написал эту грязную инструкцию, теперь… теперь вы серьёзно смотрите на мою дочь?       — Я понимаю твою ненависть, Кать, — Роман кивнул. — Я её действительно заслужил.       — Ненависть? — Катя болезненно усмехнулась. — Вы даже не представляете, что я чувствую, когда смотрю на вас. Я вижу того молодого, наглого урода, который надо мной смеялся. Который писал эти циничные строки, даже не думая, что я могу их прочитать. Который… который уничтожил меня тогда. Не Андрей. Он был слепым, глупым дураком, который повелся на вашу идею. А вы… вы были автором всего этого. И теперь вы хотите, чтобы я приняла вас? Чтобы я поверила, что вы изменились?       — Я не прошу тебя принимать меня, — Роман покачал головой. — Я прошу только одного: дать мне шанс доказать, что я могу быть другим. Для Жени, понимаешь? Ради неё.       — Для Жени, — повторила она, и в её голосе была такая горечь, такая бездна боли, что Роман на секунду закрыл глаза. — Вы понимаете, кто она для меня? Роман Дмитрич, я выстрадала эту девочку. Я ночами не спала, когда она болела, я её растила, учила, любила, молилась за неё. А теперь вы приходите и говорите, что она выбрала вас. Человека, который… который многих за людей-то не считал, не говоря уже о серьезных чувствах.       — Я не прошу простить меня. Я прошу только…       — Что? — перебила она, повышая голос. — Чтобы я сделала вид, что ничего не было? Чтобы я улыбалась вам за семейным ужином? Чтобы я благословила вас и Женю, забыв всё, что вы мне сделали?       — Я прошу только дать мне шанс, — тихо, почти шёпотом сказал Роман. — Не для меня. Для неё. Она любит тебя, Кать. Она не хочет делать тебе больно. Но она хочет быть со мной. И я хочу быть с ней. Катя замолчала. Долго, очень долго смотрела на него, и в её взгляде отчаянно боролись противоречия — ненависть, боль, любовь к дочери и какое-то странное, новое, незнакомое чувство, которому она пока не давала названия.       — Знаете, — сказала она наконец устало. — Я иногда думала: а что, если бы вы не написали ту бумагу? Что, если бы вы просто позволили нам с Андреем быть? Может быть, всё сложилось бы иначе. Может быть, я была бы счастливее. И мы бы даже были бы друзьями. Но вы выбрали другой путь.       — Я был молодым, глупым, самоуверенным, — признал он без колебаний. — Я не знал тогда, что такое настоящая любовь. Я думал, что всё можно просчитать, разложить по полочкам, купить, в конце концов. А потом жизнь меня наказала — я остался совсем один.       — Жизнь вас наказала, — повторила она задумчиво, с какой-то странной, невесёлой усмешкой. — А меня — нет?       — Мне правда жаль, Кать. Мне очень жаль, что всё так вышло. Что я всё разрушил. Она смотрела на него долго, очень долго. Потом медленно, словно неся на плечах непомерную тяжесть, подошла к окну и повернулась к нему спиной, глядя на вечерний город.       — Я не прощу вас, — сказала она глухо, вглядываясь в мелькающие внизу огни. — Никогда. Но… я не буду вставать между вами и Женей. Если она выбрала вас — значит, она видит в вас что-то, чего не вижу я. Быть может, она права. А может быть, она просто молода и глупа. В любом случае, я помню, каково это — когда на твоём лице розовые очки. Ей нужно самой разбить их, без чьей-либо помощи.       — Спасибо, — только и смог выдохнуть Роман, чувствуя, как напряжение, державшее его последние полчаса, наконец отпускает.       — Не благодарите, — она обернулась, в глазах её всё ещё стояли непролитые слёзы. — Я делаю это не для вас, Роман Дмитриевич. Для неё. И если вы сделаете ей больно… Поверьте, я найду способ…       — Я не сделаю, — произнес он уверенно. — Клянусь.       — Словами клянутся те, у кого нет других доказательств, — усмехнулась она горько.

***

      Роман вышел в коридор, чувствуя, как дрожат ноги, словно он только что пробежал марафон. Женя и Андрей стояли у двери кухни, напряжённые и взвинченные, готовые ворваться в гостиную в любую секунду.       — Всё в порядке? — спросила Женя, вглядываясь в его лицо.       — Да, все хорошо, — ответил Малиновский, и в его голосе впервые за этот вечер появилась уверенность. — Идёмте. Они вернулись в гостиную. Катя уже сидела на диване, выпрямившись, с идеальной, почти королевской осанкой. На её лице не было ни слезинки — только холодное, гордое спокойствие и чувство собственного достоинства, которое она пронесла через годы.       — Пойдёмте на кухню, — сказала она ровным, ничего не выражающим тоном. — Ужин готов. Она посмотрела на мужа, на дочь, потом перевела взгляд на Романа. В этом взгляде пусть больше и не было слепой ненависти, но не было и прощения. Только холодная, тяжёлая тишина, в которой каждому из них предстояло найти свой собственный путь к примирению.