метафора к взаимоотношениям

      — Так и с чем ты ко мне пришла, — Мистер вспоминающе смотрит на девушку, — Мэйбл Пайнс?       Мэйбл садится на стул.       Кабинет школьного психолога точно не страшнее школьного туалета — и там, и там пугают исключительно обитатели. Они могут быть ушастыми и говорливыми, собкаголовыми, мнительными и мстительными, зловещими и банально злыми, но этот Мистер не был знаком Мэйбл, и это обнадеживало лучше привкуса микстуры от кашля на языке — ей действительно было проще поговорить с кем-то сторонним, с кем-то, кто не знает, какого она вероисповедания и из какой семьи.       Для многих она в самом деле была призраком, сусально-серебрянным полтергейстом, с чьих похорон удалось стащить самую разную информацию, додуманную и недодуманную, а иногда и совсем выдуманную. Только вот этот Мистер не был на этих похоронах. Он не может залезть в словарь, найти там термин "Мэйбл Пайнс" со значением, синонимами и транскрипцией, и ее это успокаивает. Он знал, как её зовут. Разве этого недостаточно для разговоров о семье и религии?       В кабинете пахнет жженым ирисом, благовониями, которые зажмешь меж клыков, и сушеными яблоками. От Мистера не пахнет ничем.       — Школьные психологи же нужны для поддержки учеников, верно? Значит я не делаю ничего неправильного, — Мэйбл поднимает свои глаза на психолога, они похожи на изюм в пасхальных куличах. Прячутся, — Вы же точно никому ничего не расскажите?       Мистер прикладывает палец ко рту, вроде того, что ему можно доверять — хранитель секретов с осктроугольной рыбьежирьей улыбкой, твоя тайна просто займет свое место рядом с тайнами других в точности таких же девочек кареглазо-улыбчатых.       Она думает, что все дороги так или иначе ведут в Ад.       Мэйбл устало обводит взглядом школьного психолога — перечно-серого оттенка глаза, словно отпечатками пальцев, несколько черных, отливающих окисью меди прядей спадают на лоб, как семь пядей во лбу. На нем бордовый пиджак и светло-бежевая рубашка, вот тебе и молочные реки в кисельных берегах, вот тебе твое сказочное счастье, мисс Пайнс, ты же никогда не верила в бога, ты всегда верила только лишь в чудеса.       А если ты всю дорогу до дома будешь не наступать на плиточные швы, с братом все будет в порядке?       Наверное, ему можно доверять. У Мэйбл-то выбора особого не представляется.       — Я... Я имею некоторые крайне неприятные мысли относительно моего брата. Мы с ним близнецы, однояйцевые близнецы, хотя на нас посмотришь — только лишь схожая форма лица выдает это. Он совсем другой и, если в отношении самой себя у меня есть мысли, что я иду по правильному пути, то он... Он скорее ступает по желтой дороге, вымощенной в изумрудный город, — она поправляет ободок, — Он... он отдален от семьи, он вечно старается от нас спрятаться. У него не лучшие отношения с родителями, да, но он так далек от нас всех, от пути истинного, что мне страшно. А если... А если ж он попадет в Ад? Даже если я попаду в Рай, мне в Раю без него будет так тоскливо, тоскливо так. Я за него очень-очень волнуюсь, он мой брат же, он же мой брат. И стыдно мне, не представляете, как мне стыдно, что я ему никак помочь не могу!       — А чего ты от него хотела бы, Мэйбл? Не думаешь, что желание попасть в Ад и дорога, по которой он идёт, не являются его собственным выбор? — говорит Мистер.       Он лениво внешность ее изучает. Нет ничего уникального в том, чтобы быть верующим и нет ничего уникального в её брате — бла, бла-бла-бла-бла-бла. Мистеру было интереснее смотреть на незаурядных детей — их Бог всегда давно был мертв.       — Я ведь люблю его! Разве люди не должны заботиться друг о друге, когда они семья? Быть рядом и помогать определиться с выбором, наставлять, предостерегать, беречь. Наши родители любят Мейсона и меня, но он их отвергает! Мы... мы его стараемся на путь истинный наставить! — Мэйбл складывает руки на груди и чуть откланяется.       Закрытая поза.              Заурядица.       — А ты любишь родителей?       Она сглатывает, чувствуя себя на тесте с вопросами с двойным дном — математическая формула, у которой есть единая точная формулировка. Родителей необходимо любить так же, как необходимо любить кашу и чистить зубы каждое утро. А чистка зубов бывает надоедливее привычного, особенно когда у тебя брекеты.       — Ну конечно! Они породили меня на свет, показали религию и как всё устроено в мире. Они обеспечивают меня всем нужным, воспитывают, на что я могла бы жаловаться? Если бы... Если бы и было, то жаловаться на родителей неправильно, они же всегда хотят лучшего для нас. Но... Но глупый Мейсон и этого не понимает. Он постоянно злит папу.       Мистер понимает корень проблемы — он бы полазил по своим карманах, чтобы найти монету и кинуть её в автомат, рассказывающий как же формируется личность. Но этим автоматом был он.       — А ты не думаешь, что мировоззрение Мейсона может отличаться от твоего не потому, что он желает попасть в Ад?— Мейбл вопросительно вскидывает бровь,— Я ни в коем случае не ставлю твою религию под сомнение, но Мейсон, как я понял, ставит. И он не думает, что попадет в Ад — а если и думает, может, для него это лучший путь? Ты пробовала подумать об этом с такой стороны?       Мэйбл сглатывает скопившееся во рту напряжение.       А ты пыталась понять его?       Я пыталась.       Почему ты не хочешь понять его?       Я сказала, я пыталась!       — Не думаешь ли ты, что бежишь от своих проблем, а твой братец наоборот, встречает их с высоко поднятой головой? Он живет своей жизнью. И сам несет за это ответственность. Вам обоим уже по семнадцать лет, я думаю, у него есть голова на плечах и он способен осозновать последствия своих действий, даже если те приведут его к Данте. А ты, как у меня складывается ощущение, пытаешься жить той жизнью, которую тебе вверяют родители. Родители же и вверили тебе знание, что если ты от этой жизни отклонишься, то непременно угодишь в Ад. Но ты веришь в этот Ад? Ты веришь, что тот Рай, о котором ты ничего не знаешь, о котором, скорее всего, не знают ничего твои родители и уж тем более не знает Мейсон, стоят того, чтобы всю жизнь жить так, как "надо"? Хотя бы для Мейсона.       — Я не понимаю.       Мэйбл снова чувствовала себя зажатой. Словно она оказалась в кабинке на колесе обозрения, одна в безвыходном положении и высоко над землёй, Мейбл сосредоточится на том, что она застряла, а не на красивом стоящем перед ней пейзаже. Даже если бы он стоял перед ней и размахивал руками, Мейбл его не заметит. Каков ключ этого чувства зажатости? Страх высоты?       Психолог, которого родители точно назвали бы грубияном?       — Мейбл, поставь перед собой другой вопрос. Как помочь себе, а не Мейсону? Мейсон будет разбираться со своими проблемами, а ты со своими. Это будет правильно.       Мэйбл фыркает. Как он может так говорить?       — У меня нет проблем. Но... Но даже если они и есть, нужно молиться! Бог поможет. — Мэйбл не хочет понимать то, что ей говорят, — Я правда хочу помочь брату и снова сблизиться с ним, вы ведь поможете мне?       Тут нужна тяжёлая артиллерия. Тяжёлая, как комбайн или те самые труповозки, которые перевозят не тело человека, а его личность в морг, то есть жёлтые такси и офисы. Боже, как же типичная взрослая жизнь пугала Мэйбл.       Боже.       — Хорошо, Мэйбл, зайдем с другой стороны. Разве не Бог создает проблемы, чтобы проверить людей на прочность? Достойны они своей ценной жизни или нет?       — Все достойны жизни, — почти уверенно говорит Мэйбл.       — Даже геи?       — Все, кто соблюдают божию волю, — надувает губы Мэйбл.       — Но ведь не тебе знать о воле божьей,— психолог с большими глазами — сама воробьина кость — смотрел на нее этими глазами и пытался ей что-то донести — словно маленькому ребенку квантовую физику объяснить пытался, говорил с ней на незнакомом языке и не понимал, что она его не поймет никак,— Пути господни неисповедимы, не так ли?       — Так.       — Так отчего ты не думаешь, что это Бог сам Мэйсона так направил? Пусть он от вас далек, но блаженны нищие духом, Евангелие от Матфея. Блаженны изгнанные за правду. Да и если не будет он блажен, пусть так, но ведь вы не называйтесь учителями, ибо один у вас учитель — Христос, все же вы — братья.       То были простейшие заповеди, но под личиком Мэйбл кожа натягивалась смущенным стыдом.       — Я всего лишь на путь его истинный пытаюсь наставить.       Мэйбл было страшно — страшно думать, что, пусть, сейчас Мейсон относительно счастлив, у него есть друзья, у него есть те друзья, к которым обратиться можно, но нет у него Бога.       Мэйбл не знала, насколько ошибалась — был у Мэйсона, пусть, не Бог, но демиург свой точно был. Но она об этом пока не знала. Капель ее мыслей — воду словно тонкой иголкой, смертью Кощеевой поддернули, и она совсем уже не была уверена, что права.       Она не знала, что Стэнфорд — Бог Диппера.       Она не знала о Стэнфорде.       И о том, что он был главной проблемой Диппера — не отдаленность от Бога, а Бог, который постепенно, строка за строкой его переписывает, как Библию.              У него не было, как она знала, Бога — а у нее только он и был.       — Ты хочешь этого для Мэйсона. А чего ты хочешь для себя? Чего ты хочешь от жизни? Бог же не даёт жизни просто так, правда? — Психолог берет стакан с водой и делает глоток.       Мэйбл мнётся. Она ничего никогда не хотела. Знаете, клептопаразитизм? Кукушка подбрасывает свои яйца в чужие гнезда, и её детей выращивают другие птицы, таким птенцом мог быть Мэйсон с серыми перьями и аккуратной головой, он — осознающий своё положение птенец. Щегол вранострекозий только, не кукушка. Что если она была ещё невылупившимся яйцом? Она готовится появится в этот мир, но что если ее в самом деле никто не ждёт?       Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?       Бог не даёт жизни просто так, верно? Он сделал Мэйбл своей должницей. Разве это не хуже финансовой зависимости?       Мэйбл молчит.       — Чего тебе хочется? Что тебе нравится помимо вещей, которые должны тебе нравится? — Мистер видит большое сидящее на столе непонимание и решает изменить подход, — Ладно, Мэйбл, чего ты боишься?       — Будущего. И сделать то, что я не смогу искупить?       Кажется, процесс начал налаживаться, а диалог идти в нужное русло. Каждый прием, как разрастающаяся плесень на дорогом сыре. От людей воняет их проблемами. От Мэйбл воняло невнятными и несопоставимыми альтруизмом с эгоизмом. Пахло желанием всем помочь, чтобы потом тебя за это под подбородком целовали, даже если помощь этим всем не нужна.       — Но разве сейчас, сейчас ты не можешь искупить что-то? Нет, — психолог вздергивает руку, когда она мгновенно открывает рот,— грехи твоего брата будет искуплять твой брат, хорошо?       — Ну... наверное, пока нет? Но я боюсь, что в будущем сделаю.       От Мэйбл пахнет кашей на воде, печеными овощами и вечными без-, пахнет грецкими орехами и пахнет хлопком, а еще пахнет — сильнее, чем всем другим — страхом.       И бояться — это нормально. Как и нормально иногда из-за страха выбирать себя. Но глупая-глупая Мэй-Мэйбл, а, Мэйбл, ты же боишься хоть раз себя выбрать, да?       — Дело в том, Мэйбл,— вздыхает психолог,— что тебе всего семнадцать. Как и твоему брату. Большая часть людей в возрасте семнадцати лет предпочитает проживать лучшую жизнь, и твой брат, как я понял, тоже делает это, пусть и своеобразно. А ты... Бог накажет тебя, за то, что ты хоть на секунду отпустишь все? Хотя бы не на долго будешь думать не о том, что не сможешь искупить, а о том, что искуплять и не придется. У тебя есть друзья, может быть?       Мэйбл подумала. На самом деле её мысли уже заходили в такую сторону. Она была одинока. И этого не убежать. А может ей нравилось быть одиночкой? Что на это скажешь, Мистер психолог?       — А зачем нужны друзья? Им нужно уделять внимания, следить за их поведением, за их жизнями и быть её частью. Может я не хочу интересоваться чужими отношениями, — Мэйбл неожиданно захотелось захныкать, — Может я...Может я просто не хочу осуждения?       — Оу, так у тебя всё-таки был травматичный опыт? Мэйбл, мы можем поговорить об этом, — психолог выглядел искренним — старался таким быть, ему за это платили, — Этого не нужно стыдиться. И все мы хотим быть любимыми, правда.       — Я и так любима.       — Ладно, но если все-таки надумаешь, я сделаю тебе шаг на встречу, в нашей школе куча кружков, ты можешь выбрать себе один из них, исходя из собственных интересов.       Мэйбл знала о секции по портретизму, в которой учили рисовать женокислые лица с большими бледными носами, знала о секциях спорта — они отпадали сразу — и о литературном клубе, каждый четверг после четырех в глубине библиотеки, записываться у Миссис Хелштон. Следующая обсуждаемая книга, если она правильно помнила, это что-то от Кинга. Меньшее из зол?              Она повела плечами и кивнула. Миссис Хэлштон была тонкокостной, низкорослой и рыбьеулыбчатой, проверяла тетради линованные с эссе на тему роли Достоевского во всемирной литературе и вечно поправляла волосы медносерые, и словно бы даже не замечала Мэйбл, которая на пороге мялась, но через несколько минут повернула голову и приветливо улыбнулась.       — Пайнс! Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте. Что-то случилось?       — Я бы хотела записаться в литературный клуб и уточнить следующую обсуждаемую книгу. Что-то от Кинга, да?       Миссис Хэлштон переменилась — смерила ее неясным взглядом и отстраненно кивнула.       — Да... Кладбище домашних животных. Потом, думаю, Евангелие от Иоанна. Вы верующая?       — Да, Миссис Хэлштон.       — Вот и чудно. Не опаздывайте.