Кровавый корабль.
2 апреля 2022 г., 19:04
Национальная Галерея была настоящей игрой контрастов. Старинные картины в богато декорированных рамах солидно и незыблемо висели на стенах, а между ними сновала толпа буднично одетых визитеров, вьющихся возле особо известных работ, подобно мухам.
Профайлер откровенно убивал время. Он ожидал, когда же, наконец, Лестрейд позволит ему купить билет и вылететь обратно в Штаты. Он ждал этого со дня на день. Он уже побывал в Букингемском дворце, посмотрел смену почетного караула, побродил по Трафальгарской площади, и теперь делать ему было откровенно нечего. К тому же, вокруг было столько влюбленных парочек, что рябило в глазах — они держались за руки, перешептывались, глупо хихикая, и делали селфи на каждом углу.
Уилл еле терпел их навязчивое присутствие, к тому же у него постоянно болела голова, а конечности ломило так, словно он опять подхватил грипп, что было крайне маловероятно, ведь он только что закончил курс прописанных ему антибиотиков. Вероятно, в организме опять произошел какой-то сбой, у Грэма такое уже бывало. Он даже привык к тому, что после очередного переутомления его зрение мерцало, а видимая картинка немного оплывала по краям.
А еще накануне ночью ему снился сон. Такой яркий и реальный, что Уилл подскочил на своей куцей кровати в дешевом номере отеля, абсолютно дезориентированный и потный, не понимая, где он находится. Ему снился обратный перелет в Америку — на этот раз в эконом-классе — весь полет он смотрел фильм «Доктор Стрендж», испытывая странное дежавю. Потом приземлился в аэропорту Даллеса, забрал машину с парковки, выматерился, увидев итоговый счет за стоянку, а потом, расплатившись, поехал в Вулф Трап. По пути он слушал радио со странными треками, вроде Duran Duran и их "Hungry Like the Wolf" и вспоминал волков из своего сна, страшных и голодных, от чего хотелось зябко передернуть плечами. Потом Уиллу вспомнился он сам, распятый и обездвиженный, безмолвный из-за кляпа, после чего он вздрогнул и переключил радио волну на какой-то хип-хоп.
Он остановился у своего темного и пустого дома, слишком тихого без стаи псов, приветствующих его по вечерам. Уилл планировал забрать их завтра, сегодня было уже слишком поздно. Пока что ему приходилось довольствоваться лишь эхом собственных шагов, поднимаясь к двери по крыльцу. Он обхлопал карманы, разыскивая ключи, открыл дверь и, наконец, вошел внутрь. Дом пахнул на него затхлостью и псовым духом — такая обыденная и по-бытовому скучная деталь.
Бросив ключи у дверей, Грэм прямиком двинул на кухню — они все уже были там, ждали его. Гаррет Джейкоб Хоббс и его жена, наряженные в фартуки из собственной крови, Дэвид Флауэрс, тщетно ищущий язык, Алистер Григсон, нежно обнимающий собственные кишки и Иван Попов в полном облачении из клыков и когтей, фонтанирующий артериальной кровью из шеи.
Все те, кто умер по его вине.
Уилл проснулся, задыхаясь от собственного крика, под стук злого соседа в стену его номера.
Сейчас, при свете дня, сон казался глупым, а не пугающим. Флауэрс и Григсон не имели к Грэму никакого отношения, да, они умерли после его приезда, но не по его вине. Правда, осознание этого не умаляло ужаса от встречи с их мертвыми, укоряющими глазами во сне.
К тому же, при смене караула, Уиллу примерещился Гаррет Джейкоб Хоббс. Профайлер растолкал толпу, чтобы подобраться к нему, но призрак Хоббса, разумеется, сразу исчез.
Пугающие сны и реалистичные галлюцинации были ценой Уилла за его непомерно богатое воображение, равно как и ужас, который Грэм испытывал большую часть своей жизни. Профайлер искренне мечтал однажды стать нормальным и перестать платить по этому счету.
Как сказал бы Ганнибал…
Да насрать ему, что сказал бы Ганнибал!
Уилл притормозил у картины, изображающей двух бородатых джентльменов на фоне парчовой шторы. Один из них был одет в меховую накидку с рукавами-фонариками и алую атласную рубашку, глядя с портрета легко и непринужденно, второй был одет скромнее, в темную неброскую одежду и смотрел уклончиво, куда-то вниз и в сторону, словно избегая зрительного контакта.
Их окружало великое множество предметов — глобус, лютня, стопки книг, а между ними на мозаичном полу абстрактные мазки черного, белого и серого, не имеющие никакого смысла в композиции этой картины. Они выглядели так, словно кто-то намеренно испортил полотно.
Эти штрихи заставили Уилла занервничать, ему стало некомфортно. Он не знал, есть ли они там на самом деле, или это просто игра его воображения. Как он сможет работать, если не в состоянии отделить реальность от фантазии, если до сих пор видит мертвого Гаррета Джейкоба Хоббса в лондонской толпе?
Не отрывая взгляд от картины, Грэм попятился назад. Стоило ему сменить угол зрения, как мазки и штрихи на полу преобразились, превращаясь в крайне реалистичный череп – череп, явственно напоминающий нагло ухмыляющуюся физиономию Хоббса. Он скалился на Грэма, лежа на мозаичном полу у ног двух бородатых мужчин.
— Вау.., – произнес голос у самого уха.
Уилл обернулся и увидел девочку-подростка, во все глаза смотрящую на портрет. Она явно была впечатлена.
— Невероятная работа, — произнесла она. — Она великолепна, правда?
— Ты тоже это видишь? — недоверчиво спросил профайлер. — Ты видишь череп? Он там есть?
— Ага, — со смешком подтвердила девочка. — Здоровый такой.
— Он действительно должен там быть?
— Конечно, это же «Послы» Ганса Гольбейна. Очень известная картина с большим, причудливо лежащим на полу черепом, который можно увидеть только с определенного угла. Смотри, — девчонка беззастенчиво сдвинула Грэма в сторону, пусть и была ему всего лишь по плечо, и череп снова распался на бессмысленные черно-белые мазки.
— Видишь, тут в штрихах нет никакого смысла, ты ничего не видишь, — пояснила она. — А там, под правильным углом, ты видишь череп. Все дело в перспективе.
Но Уилл уже не слушал ее объяснения, продолжая смотреть на портрет. То, что он принял за видение, действительно было там. Это радовало. Девочка заметила, что ее не слушают, пожала плечами и ушла, оставляя Грэма одного.
Перспектива… Шаг вправо – и на картине только мутное пятно. Шаг влево…
Профайлер моргнул.
Уилл нагнулся и посмотрел на левую парчину брюк. Он взял в командировку всего 4 пары брюк. Одни были уничтожены фонтаном крови Попова в ту памятную ночь, из остальных трех он чаще всего надевал Dockers, которые были на нем и сейчас. Он знал, что их пора заменить, ведь они давно истрепались, но они были такими невероятно удобными, пусть и выглядели плохо — ткань начала осыпаться у карманов. А когда он выгуливал своих псов в последний раз, Уилл зацепился штаниной за шип и…
…порвал левую парчину внизу.
Правда, сейчас дырки на штанах не было. Брючина была аккуратно и незаметно зашита очень деликатным профессиональным швом. Стежки были настолько мелкими и убористыми, что Уилл их даже не заметил.
Совершить это мог только один человек — Ганнибал Лектер. Очевидно тогда, когда Уилл беззастенчиво дрых.
Грэм снова услышал в голове голос Шерлока Холмса: «Ты живешь не по средствам, вечно одалживаешь деньги, одержим коллекционированием дворняг, которых набрал целую стаю, и, судя по шву на левой штанине, в данный момент влюблен.»
— С чего он взял, что влюблен я? — сам себе сказал Грэм. — Если это он зашил мне штаны.
Означало ли это, что Ганнибал Лектер в него влюблен?
Уилл внезапно выпрямился и пошел вперед. Он не обращал внимание на зевак, косящихся на странного незнакомца, говорящего посреди галереи с самим собой, не замечал залов и картин. Он бездумно шел вперед, минуя одно помещение за другим, пока, наконец, не увидел его.
Уилл не был особо удивлен, заметив макушку Лектера в одном из многолюдных залов. Ганнибал сидел на скамье в центре комнаты, спиной к профайлеру и смотрел на картину, заключенную в золоченую раму. На коленях доктора лежала папка для набросков, о скамью опиралась прописанная на период восстановления трость.
Он не повернул головы, когда Уилл подошел и сел рядом, хотя прекрасно знал, что профайлер приближается, что он рядом. Несколько минут они сидели в тишине — Лектер смотрел на картину, Уилл смотрел на Лектера. Глаз доктора все еще был окружен синяком, а вот губа выглядела намного лучше.
— Она всегда навевает на меня меланхолию, — произнес Ганнибал, имея в виду картину. — Древний военный корабль увозят в утиль, потому что прошла его эпоха. Весьма красноречивая демонстрация неумолимости времени, не находишь?
Уилл внимательно всмотрелся в рисунок — он был сплошь мазками синего и серого, желтого и оранжевого — вода и облака, корпус судна и мачты.
— Что видишь ты? — спросил Лектер.
— Кровавый корабль.
Ганнибал улыбнулся.
— Я рад снова видеть тебя, Уилл.
— Зачем ты зашил мне штаны? — внезапно спросил Грэм.
— Ты спрашиваешь об этом так, словно тебя это удивляет.
— Ты посмотри на них. Это же старая тряпка, странно, что они еще не развалились на куски. А ты так щепетилен в отношении одежды, я бы скорее предположил, что ты вышвырнешь их в мусор при первой возможности. Но вместо этого, ты их зашил. Почему?
— Потому, что это твои любимые брюки. Тебе в них комфортно.
— Ты же говорил, что хочешь вывести меня из зоны комфорта, тогда, когда мы увиделись в первый раз. Ты сказал, что хочешь давить на меня и подталкивать, вынуждая стать, наконец, самим собой.
— Неужели?
— Да. На борту самолета, потом в парке у того дерева. После в бдсм-клубе, и в ту ночь, когда я убил Попова, тоже. Ты давил на меня и подталкивал, а я… Я был собой?
— В те периоды твои желания и понимание были наиболее острыми и сформулированными, — ответил Лектер, закрывая папку с рисунками. — Но в моей постели, за завтраком или в твоем номере, во все те моменты, когда мы делили доверие и уязвимость — ты тоже был собой. И тогда я не давил на тебя, тебе было комфортно.
— Так ты зашил мои штаны потому, что …?
— Потому, что ты спал, а я нет. И мне хотелось сделать что-то для тебя.
Когда вообще кто-либо проявлял по отношению к Уиллу такую заботу и участие? Был ли хоть кто-то настолько внимательным и бескорыстным, чтобы совершить этот поступок — простой, но невероятно глубокий — заметить, что любимая вещь пришла в негодность и просто зашить ее. Молча, без просьб и ожидания благодарности.
Именно в этот момент Грэм понял, почему Шерлок Холмс дедуктивно сделал тот вывод, как он понял по подшитой парчине, что Уилл влюблен. Шерлок увидел, что профайлер так голоден до человеческого тепла и заботы, но в тоже время так боится привязанности, которую отчаянно жаждет, что совершенно точно влюбился бы в любого, кто бескорыстно позаботился бы о нем.
Если кто-то будет заботиться о нем регулярно и настойчиво, Уилл простит этому человеку что угодно.
— Ты любишь меня? — спросил Грэм.
Что-то промелькнуло на лице Ганнибала — тень удивления, граничащего с воспоминанием — что-то, что бывает в моменты, когда человек испытывает дежа вю.
— Я уже спрашивал тебя об этом? — спросил профайлер. Он помнил, что не делал этого в здравом уме, но в здравом уме он бывал не так часто. Будучи сонным, обколотым наркотиками или не помня себя в моменты оргазма — он мог выболтать то, что никогда не произнес бы вслух, осознавая себя.
Ганнибал молчал.
— Нет, — наконец, сказал он. — Ты никогда не спрашивал меня об этом. Я сам иногда задавался этим вопросом.
— Серьезно?
Уилл чувствовал, как колотится сердце, он знал, что они сидят посреди переполненного зала, но люди обратились в тени, скользящие вокруг них. Как в тот момент, когда профайлер зарезал Попова –
тогда он видел только Ганнибала, и только он имел значение для него.
— Я никогда не был влюблен, — спокойно произнес доктор. — Поэтому я не совсем уверен, что значит «любовь» для такого, как я.
— Для такого, как ты?
— Для меня, — Лектер склонил голову. — Я действительно не совсем уверен в том, что правильно понимаю значение слова «любовь». Зато я абсолютно уверен в том, что жажду твоего прощения.
— И что случится, если я прощу тебя?
— Тогда, вероятно… Я буду беззащитен перед тобой и уязвим тем образом, который еще никогда не случался в моей жизни, — Ганнибал вдруг поднял взгляд и посмотрел Уиллу прямо в глаза. — Это и есть любовь?
Он смотрел на Грэма так… так… словно он был важен и драгоценен, словно он заслуживал целого мира. Уилл шумно сглотнул.
— Нашел у кого спросить, — наконец произнес Грэм. — Я даже не знаю, как описать то, что изображено на этой картине.
Профайлер встал и протянул руку, чтобы помочь подняться Лектеру.
— Я прощаю тебя, — сказал Уилл. — Это не означает, что я готов продолжать наши отношения. Это означает только то, что я готов простить тебя. При одном условии.
Ганнибал принял предложенную руку, и это было…
… волшебно. Просто касаться ладони уже было невероятно хорошо.
— Двух условиях, — поправил себя Грэм.
— Каких? — спросил Лектер. Он встал и взял трость, но так и не выпустил ладонь профайлера из руки.
— Первое: ты поклянешься никогда больше не опьянять меня, наркотиком или чем-то другим, и не заставлять меня делать странные вещи. Те, на которые я не согласился бы в здравом уме и трезвой памяти.
Грэм видел, как Ганнибал обдумывает его слова. Обдумывает… Серьезно? Ему еще приходится размышлять об этом?!
— Клянусь, — наконец, сказал доктор.
— Второе: ты прямо сейчас покинешь этот музей и отправишься со мной в местечко получше — в Макдональдс.
— Что?
— Ты прекрасно меня слышал.
«Так тебе и надо, мудак, — зло подумал Уилл. — Это тебе за то, что раздумывал над тем, стоит ли использовать на мне наркотики еще раз.»
В этот раз Лектер размышлял куда дольше.
— Ладно, — сказал Уилл. — Галлерея большая, а я осмотрел только половину залов, так что…
— Ладно, — эхом откликнулся Ганнибал. — Если это поможет мне заслужить твое прощение, я готов.
Грэм выпустил руку Лектера.
— Так и есть, — сказал профайлер. — Пока ты не накосячишь еще раз.
